На краю

Отступление после Гоблинского города было тяжёлым, молчаливым маршем. Адреналин схватки сменился изнуряющей усталостью, а за ней приполз холодный, липкий страх. Они шли по открытой каменистой местности, где каждый куст мог скрывать опасность. Мария, всё ещё чувствуя жгучую вину за недавний провал, шла, уткнувшись взглядом в спину Торина. Его плащ был разорван, но осанка по-прежнему выдавала в нём короля. Именно в этот момент, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая скалы в кровавые тона, раздался вой. Не один, а множество голосов, сливающихся в леденящую душу симфонию. Среди серых камней замелькали низкие, поджарые тени. — Варги! — крикнул Двалин. — К скалам! Хаос поглотил всё. Отряд, словно подраненная птица, попытался укрыться на одиноком каменном выступе — Карроке. Но это была ловушка. Снизу на них рычали орки на варгах, а с соседней скалы, отделённой пропастью, за ними наблюдал сам Азог Осквернитель, его белое лицо искажала гримаса холодной ненависти. Его металлическая рука сжимала огромную булаву. — Дубощит! — проревел он, и его голос, словно скрежет камней, эхом разнёсся по ущелью. — Я пришёл за твоей головой! Битва вспыхнула мгновенно. Гномы, прижатые к скале, сражались с отчаянием обречённых. Мария, сжав в руке короткий кинжал, подаренный ей Бофуром «на всякий случай», чувствовала себя абсолютно бесполезной. Она видела, как Торин, словно в гибельном трансе, пробивается сквозь строй орков, его глаза горят одной мыслью — добраться до Азога. И он шёл прямо в ловушку. — Нет! — вырвалось у неё, но её крик утонул в грохоте битвы. Она увидела, как Азог легко парирует удар Торина, как его булава со страшной силой обрушивается на гнома. Торин упал, бездвижный, на самом краю пропасти. Азог сделал знак двум своим приспешникам. — Принесите мне его голову. Марию пронзил ледяной укол ужаса, острее любого клинка. Всё внутри оборвалось. «Нет, не здесь, не сейчас, не так!» Без мысли, без плана, повинуясь слепому порыву, она рванулась вперёд. Рядом с ней оказался Бильбо. Его лицо было белым от страха, но в его глазах горела та же решимость. Хоббит выхватил свой маленький меч. — Мария! — крикнул он. И они, не сговариваясь, бросились наперерез двум огромным оркам, шагавшим к телу их вожака. Это не была битва — это было безумие. Бильбо, вертясь как юла, отвлекал одного, целясь в незащищённые места. Мария, забыв обо всём на свете, с криком бросилась на второго, целясь кинжалом в щель между доспехами на ноге. Орк, больше удивлённый, чем раненый, отшвырнул её ударом руки. Она отлетела, больно ударившись о камень, почувствовав горячую кровь на виске. Но её атака дала Бильбо секунду. Хоббит с отчаянной храбростью бросился к телу Торина, встав между ним и убийцами с дрожащим, но непоколебимым клинком. В этот миг раздался пронзительный, царственный клич. С неба, заслоняя солнце, спикировали гигантские орлы. Их когти, словно копья, впивались в варгов и орков, могучие крылья сметали врагов в пропасть. Один из орлов, самый крупный, бережно, но стремительно схватил тело Торина. Другой подхватил Бильбо. Третий, увидев окровавленную и едва стоящую на ногах Марию, ловко поддел её когтями за плащ и одежду. Чувство полёта, головокружительное и освобождающее, накрыло её. Последнее, что она видела перед тем, как сознание поплыло, — это было убегающее вниз, искажённое яростью лицо Азога. --- Она очнулась от капель дождя, бившего по лицу. Они были на другой скале, плоской и открытой всем ветрам. Орлы, совершив свою миссию, с ещё одним гордым кличком улетели в штормовое небо. Рядом стонали и поднимались гномы. И тогда все увидели, как Торин, придя в себя, медленно поднимается и идёт к Бильбо. Наступила тишина, нарушаемая только воем ветра. Торин остановился перед хоббитом, который съёжился, ожидая гнева за своё неподчинение. Лицо Торина было нечитаемым. А затем на нём произошла странная, невиданная ранее перемена. Суровая маска растаяла, обнажив потрясение, стыд и безмерную благодарность. — Ты! — его голос прозвучал хрипло. — Куда ты полез? Ты ведь мог погибнуть. Бильбо заморгал, ничего не понимая. — Я… я должен был… — Я говорил, что ты будешь обузой? — продолжал Торин, и каждое его слово било, как молот, но не по хоббиту, а по его собственной гордыне. — Что ты не выживешь в походе? Что тебе не место среди нас? — он сделал шаг вперёд, и его глаза блестели. — Я никогда так не ошибался в своей жизни. И он обнял Бильбо. Крепко, по-братски, закрыв глаза. Это был жест, сломавший последнюю стену. Гномы разразились одобрительным рёвом, а Бильбо, растерянный и счастливый, похлопал Торина по спине. Мария наблюдала за этой сценой, прислонившись к холодному камню чуть поодаль. Рана на виске пульсировала, по щеке стекала струйка крови, смешанная с дождём, но на душе было светло и горько одновременно. Она была безумно рада за Бильбо. И в то же время чувствовала острое, щемящее одиночество. Она тоже рванулась вперёд. Она тоже пыталась… И тогда Торин отпустил Бильбо и его взгляд упал на неё. Он изменился вновь. Прошёл через круг гномов, которые расступились перед ним. Он остановился перед ней, оглядев её с головы до ног, задержавшись на окровавленном виске. Его брови сдвинулись. — А ты, — начал он, и в его голосе снова зазвучал знакомый строгий тон, от которого ёкнуло сердце. — Что это была за безрассудная идея — бросаться с ножом на обученного воина? Это не игра, Мария! Ты могла быть убита на месте! Она опустила глаза, готовая к тому, что её назовут снова обузой, помехой. Но он замолчал, и когда она рискнула взглянуть, то увидела, что суровость в его глазах сменилась чем-то сложным, тяжёлым, почти болезненным. — Но... спасибо, — произнёс он тише, так, чтобы слышали только они двое. Его голос потерял всю резкость. — За то, что бросилась. За то, что не дала им... За то, что дала Бильбо время. Это была отвага. Глупая, безрассудная, но настоящая. Он сделал шаг и, не дав ей опомниться, обнял её. Это было не так, как с Бильбо. Это объятие было другим — сильнее, продолжительнее, словно он проверял, что она цела, что она здесь. Он прижал её к своей кольчуге, и она почувствовала запах дыма, крови, дождя и чего-то неуловимого, тёплого, что было просто им. На мгновение она забыла про боль, про страх, позволив себе утонуть в этом мимолётном убежище. — Ты не одна, — прошептал он ей прямо в волосы так тихо, что это было скорее дуновением, чем звуком. — Не бросайся больше одна. Понимаешь? — Понимаю, — выдохнула она, и её голос дрогнул. Он отпустил её, отступил на шаг, и его лицо снова стало царственным, непроницаемым. Но что-то между ними изменилось навсегда. --- Их спасение и приход в дом Беорна казались ещё одним чудом. Огромный кожан, способный оборачиваться медведем, смотрел на них с нескрываемым подозрением, особенно на гномов. Гэндальф вёл свою хитрую игру, представляя их по двое, но напряжение витало в воздухе. И тогда Мария, ещё бледная от потери крови, но с ясным взглядом, заметила на пороге огромного, но хромого зайца. Пока гномы съёживались, а Беорн хмурился, она медленно, не совершая резких движений, опустилась на корточки. Она не смотрела на зверя прямо, а отвернулась немного боком, демонстрируя отсутствие угрозы. — Бедняга, — тихо сказала она, будто разговаривая сама с собой. — Видно, больно ступать. Мир полон опасностей и для больших, и для малых. Она осторожно протянула руку, не чтобы погладить, а просто положила её ладонью вверх на землю рядом. Заяц, сначала настороженный, через минуту дрожащим носом понюхал её пальцы, а затем позволил ей очень аккуратно осмотреть свою рану. Мария порвала ещё один лоскут от своей и без того потрёпанной футболки, смочила его водой из своей фляги и мягко протёрла ссадину. Беорн наблюдал за этим, и его грозное выражение постепенно смягчалось. Его собственная любовь ко всем живым тварям, его роль защитника нашла отклик. — Ты понимаешь язык зверей, женщина? — прогремел он, но уже без прежней грубости. — Не язык, — ответила Мария, поднимаясь. — А боль. И доверие. Они говорят на них громче любых слов. Беорн долго смотрел на неё, потом на гномов, и наконец кивнул. — Кто с добром к малым тварям приходит, тот и сам может нести добро. Входите все. Исцелите свои раны. Уважение гномов к Марии в тот вечер возросло многократно. Они видели, как её простое действие открыло для них двери этого странного убежища. Позже, когда отряд устроился на ночью в просторном, пропахшем дымом и сеном зале, Мария вышла на крыльцо подышать. Ночь была звёздной и тихой. Через некоторое время к ней присоединился Торин. Он стоял рядом, молча, глядя на лес. — Сегодня ты спасла мою жизнь во второй раз, — наконец сказал он. — Сначала знанием туннелей. Затем… этой безрассудной храбростью. — Я не спасала, — горько ответила она. — Я чуть не погубила всех в гоблинских норах, помните? А сегодня… сегодня я просто не могла смотреть. Это был импульс. Он повернулся к ней, его лицо было в тени. — Зачем ты здесь, Мария? По-настоящему. Не говори мне про карты и языки. Человек с таким знанием… он должен искать власть, богатство, безопасность. А ты идешь навстречу смерти, которую видела своими глазами. Мария закрыла глаза. Страх, который она держала в себе, вырвался наружу, подгоняемый его прямотой и тем сегодняшним объятием. — Я боюсь, — прошептала она. — Больше всего на свете я боюсь, что, пытаясь спасти всех, потеряю всех. Что моё знание, как кривое зеркало, исказит всё, к чему прикоснется. Что я увижу, как вы все… как ты… она не смогла договорить, сдавленно всхлипнув. Он не ответил сразу. Потом его рука, тёплая и шершавая, легла на её сведённые в замок пальцы на перилах, заставив её вздрогнуть. — Я много лет носил в себе только два чувства: ярость и тоску, — сказал он тихо. — Они были моим щитом. Я думал, ты несешь с собой третье — надменную уверенность провидицы, которая смотрит на нас свысока. Но я ошибался. Ты несёшь с собой страх. Самый человеческий из всех страхов. Страх потерять тех, кто стал тебе дорог. Он повернул её к себе, и в лунном свете она видела в его глазах не короля, не изгнанника, а просто уставшего воина, который узнал в ней родственную душу. — Мы все идём навстречу гибели, которую можно предсказать, — сказал он. — Каждый воин знает, что однажды его щит может расколоться. Знание не делает тебя ответственной за нашу судьбу, Мария. Оно делает тебя нашей соратницей. А соратников… соратников не бросают. И за них — боятся. Это не слабость. Он не поцеловал её. Не сделал ни одного лишнего движения. Но в том, как он держал её руки, в том, как его взгляд не отрывался от её лица, читалось что-то большее, чем благодарность или долг. Читалось зарождение того глубокого, молчаливого понимания, которое сильнее и важнее страстных признаний. — Доверься нам, — повторил он своё условие из туннелей, но теперь это была просьба. — А я… я постараюсь доверять не только твоим предостережениям. Но и тебе. Он отпустил её руки и, кивнув, ушёл обратно в дом, оставив её одну под звёздами. Но одиночество больше не жгло. Его сменило странное, трепетное спокойствие. Он увидел её не провидицу, не странницу из иного мира. Он увидел испуганную душу. И это, как ни парадоксально, стало самым прочным мостом между ними. Дорога к горе продолжалась, но теперь они шли по ней не просто попутчиками, а двумя людьми, чьи судьбы сплелись в один, очень хрупкий и очень прочный узел.