Падение в глубину и голос во тьме

Уход из Ривенделла был тихим и поспешным, как кража. Рассвет ещё только разливал по долине розовато-золотое молоко, когда Гэндальф разбудил их. — Мы уходим. Сейчас, — его голос не терпел возражений. Эльфы, казалось, ещё спали, но Мария ловила на себе внимательный взгляд Элронда с высокой галереи. Владыка не стал их останавливать. Он лишь смотрел, и его молчание было красноречивее любых слов: «Путь ваш выбран. Идите. Но помните о бремени». Торин был мрачнее тучи. Новость о лунных рунах на карте, которые открыл Элронд, была благом, но сам факт, что этот ключ дан им эльфом, оскорблял его. — Он слишком много прочитал на той карте, — ворчал Торин, когда они уже поднимались в горные кручи, оставляя убежище позади. — Конечно, прочитал! — парировал Гэндальф, раздражённо стуча посохом о камни. — Элронд — один из немногих, кто ещё может. Ты должен был благодарить его, а не сидеть, надувшись, как багровый тролль! — Благодарить? — Торин обернулся, и его глаза метали искры. — За то, что напомнил, какую милостыню мы принимаем от тех, кто трижды предавал мой народ? Я не нуждаюсь в его снисхождении. Мария шла в середине отряда, слушая этот спор, и её сердце сжималось. Она знала, что будет дальше. И её знание стало тяжёлым камнем в желудке. Горные тролли. Каменные великаны. Пещера с потайным ходом. Она пыталась найти баланс, как советовал Элронд: не дирижировать событиями, а мягко подталкивать. Но грань была невидима. Когда небо почернело и хлынул ледяной ливень, а ветер принялся швырять в них каменную крошку, она, дрожа от холода, прошептала Балину, идущему рядом: — Посмотрите на эти скалы… они кажутся… неестественными. Как будто сложены гигантскими руками. Я читала о таких местах — здесь могут просыпаться древние духи гор. Балин нахмурился, оглядываясь. Его крик — «Берегитесь!» — утонул в рёве бури, когда громадные тени вокруг них ожили. Каменные великаны, воплощённые самим штормом, сошлись в своей безумной пляске, швыряя друг в друга обломки скал. Отряд метался по разваливающемуся под ногами «мостику», едва уворачиваясь от летящих валунов. Это был хаос, превзошедший её самые страшные воспоминания с экрана. Чудом уцелев, они нашли пристанище в неглубокой пещере. Отсыревшие, измождённые, гномы мгновенно попадали без сил. Только Бомбур бодрствовал ровно столько, чтобы пробормотать: «Здесь пахнет… эльфами», — после чего тут же захрапел. Именно здесь, среди храпа и запаха мокрой шерсти, случилось то, чего Мария ждала с трепетом. Она увидела, как Бильбо, сидя у входа, нервно перебирает свои вещи, его лицо искажено тоской и страхом. Он тихо встал и начал пробираться между спящими телами к выходу. К побегу. Сердце Марии ёкнуло. Она знала, что в оригинале его остановит Бофур. Но Бофур спал мёртвым сном. Не думая, она вскочила и, спотыкаясь, пересекла пещеру, преградив ему путь. Рядом с ней поднялся и Бифур, спавший чутким, тревожным сном воина. Он ничего не сказал, только смотрел на хоббита понимающими, печальными глазами. — Бильбо, — прошептала Мария так тихо, что её едва можно было расслышать под вой ветра. — Не уходи. — Я должен, — его голос дрожал. — Я не воин, не искатель приключений. У меня есть дом. Тёплый, безопасный, с чайником и библиотекой. Я не для этого. Я… я всех подведу. — Дом, — с странной горечью сказала Мария. Она думала о своей квартире в другом мире, о белых берёзах, которые были лишь сном здесь. — Дом — это великая ценность. Но она становится ещё больше, когда понимаешь, что у твоих друзей его нет. Когда видишь, что они готовы умереть, чтобы просто снова его обрести. Бифур, обычно молчаливый из-за топора в голове, мешавшего речи, закивал. Его тёмные глаза блестели в темноте. Он ткнул пальцем в грудь, потом указал на спящих гномов, сделал широкий жест, будто обнимая невидимые стены, и приложил руку к сердцу. Язык его жестов был красноречивее любых слов: «У тебя есть дом в сердце. У них — дыра. Помоги заполнить её». Бильбо смотрел то на Марию, то на Бифура, его лицо боролось со страхом, стыдом и зарождающейся решимостью. В этот момент раздался скрежет камня. Пол пещеры разверзся под ними, и все они, включая едва не сбежавшего хоббита, рухнули в зияющую чёрную пасть. --- Падение закончилось в липкой, вонючей сети над пропастью. Гоблинский город. Кошмар из самых дурных снов. Мария, оглушённая падением, с ужасом наблюдала, как их, словно рыбу, вытаскивают из сетей и окружает рокочущая, воющая толпа существ с бледной кожей и жадными глазками. Её план, её попытка мягко направлять — всё обернулось катастрофой. Это я, — билось в висках. Это из-за моего предупреждения о великанах мы так спешили в ту пещеру. Мы попали точно в ловушку. Их погнали по шатким мосткам к «трону» Великого Гоблина — громадного, отвратительного создания, похожего на раздувшуюся от злобы жабу. Мария, отчаянно соображая, пыталась вспомнить каждую деталь. Туннели, выходы… Она знала, что Гэндальф придёт. Но когда? И что случится до его прихода? Внезапно её взгляд упал на старый, полуразрушенный мостик слева. В её памяти всплыл кадр: именно оттуда они побегут. Если отвлечь внимание… Бездумно, повинуясь импульсу, она громко закашлялась, сделала шаг в сторону и намеренно споткнулась о ногу ближайшего гоблина, с громким стуком падая на деревянный настил. — Эй, смотрите! Жричка хочет танцевать! — захохотал кто-то. Внимание толпы на секунду переключилось на неё. Но этого оказалось достаточно. Кто-то из гномов — Двалин или Балин — рванулся в другую сторону. Хаос вспыхнул с новой силой, но гоблинов было слишком много. Их быстро скрутили. Великий Гоблин, разъярённый, завопил: «Разоружить их! А эту болтливую девчонку — ко мне!» Марию грубо оттащили к подножию его трона. Чувство вины было таким острым, что хотелось плакать. Она всё испортила. И в этот миг, как по нотам её памяти, вдалеке погасла единственная большая лампа, и в наступившей темноте прогремел голос: «Меч Гламдринг, клинок, что повергал гоблинов! И Оркрист, гоблинодробитель!» Началась свалка. Вспышки мечей, крики, грохот. Мария, вырвавшись из ослабевшей хватки стражника, бросилась туда, где, как она помнила, должен быть проход. Но пол под ней, повреждённый борьбой и её собственным падением, с грохотом провалился. Она кубарем полетела вниз, в боковую туннель, отделившись от общего водоворота битвы и криков Гэндальфа. Очнулась она в полной, давящей тишине, нарушаемой лишь капаньем воды где-то вдалеке. Она была одна. Глубоко под главными залами, в лабиринте сырых, тёмных переходов. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Она ничего не знала об этих нижних ярусах. Её знание было бесполезно. — Гэндальф! — позвала она шёпотом, потом громче. — Бильбо! Кто-нибудь! В ответ — лишь эхо. Она побрела наугад, спотыкаясь о камни, слушая настораживающие шорохи во тьме. Прошло, возможно, полчаса, а может, целая вечность, когда её уши уловили другой звук — тяжёлые, осторожные шаги, явно не принадлежащие гоблину. И приглушённый, знакомый голос, ворчащий сквозь зубы. — …глупая, безрассудная девчонка… ищет смерти… Из темноты, сжимая в руке окровавленный Оркрист, вышел Торин. Его плащ был разорван, в волосах — запёкшаяся грязь, но он стоял, прямой и неудержимый, как скала. Увидев её, он остановился. На его лице бушевала буря эмоций: ярость, облегчение и та самая чёрная, едкая досада. — Ты, — произнёс он, и это было не обращение, а обвинение. — Торин… — её голос сорвался. — Молчи, — отрезал он, резко подойдя ближе. — Твоя попытка сыграть в героя чуть не стоила нам всем жизни. А теперь из-за тебя я здесь. — Он выдохнул, и в его глазах мелькнуло что-то почти похожее на усталую насмешку. — Я не буду нести перед Гэндальфом вину за твою смерть. Вставай. Если ещё можешь. Он не протянул ей руку. Просто ждал, смотря, как она, стиснув зубы от боли в вывихнутом плече, поднимается на ноги. — Мы отделились от остальных, — сказал он, оглядывая туннели. — Гэндальф повёл их наверх, к выходу. Нас же затянуло в эту… падаль. Я не знаю здешних путей. Мария, всё ещё глотая слёзы стыда, посмотрела на развилку перед ними. И тут её память, услужливо сохранившая кадры из фильма, сработала. Она видела этот кадр. Гоблины тащили пленников мимо этого места. Она знала. — Эта, — она указала на левый, более узкий и сырой проход. — Он ведёт вверх. Через старые кладовые. Там будет стена, разрушенная обвалом, а за ней — выход на склон. Торин уставился на неё, потом на туннель. — И откуда тебе это известно? От твоих эльфийских друзей? — в его голосе прозвучала язвительность. — Нет! — выдохнула она, и на этот раз в её голосе зазвучала отчаяние и злость. — Оттуда же, откуда я знала про троллей! Оттуда, откуда я знаю, что ты ненавидишь эльфов из-за того, что они не пришли на помощь твоему деду у горы! Оттуда, откуда я знаю, что твой отец Трайн до сих пор жив в тёмных подземельях Дол-Гулдура! Я ЗНАЮ, ТОРИН! И это знание — проклятие! Оно заставило меня молчать, когда нужно было говорить, и говорить, когда нужно было молчать! И из-за него мы здесь! Она выкрикнула это в лицо его изумлению, его гневу, его внезапной настороженной тишине. Он смотрел на неё, будто впервые видя не странную попутчицу, а нечто иное. Существо, отмеченное печатью истинно страшного знания. — Мой отец… — он прошептал это, и его голос дал трещину. Затем он резко тряхнул головой. — Нет. Сейчас не время. Веди. Если ошибешься, мы оба умрём. И твоё знание тебе не поможет. Она кивнула, стирая ладонью грязь со щеки, и шагнула вперёд, в тёмный проход. Он шёл за ней, и его присутствие было одновременно угрозой и единственной защитой. Они шли в тишине, нарушаемой лишь их дыханием и капаньем воды. Она вела его по памяти, образам, и он, видя её уверенность на перекрестках, молча следовал. Через какое-то время он заговорил, уже без прежней ярости, с какой-то вымученной, сдержанной прямотой. — Зачем ты здесь, Мария? В этой истории, которая тебе известна? Зачем идти навстречу опасности, которую ты можешь описать в деталях? Она не обернулась. — Потому что знание — не просто список событий. Это… звук. Песня, в которой есть фальшивые, страшные ноты. И если есть шанс их исправить… — она споткнулась, и он инстинктивно поддержал её за локоть, сразу же отпустив. — Если есть шанс, что чья-то песня не оборвётся слишком рано, глупо и бессмысленно… то я должна его использовать. Даже если буду выглядеть глупо. Даже если всё испорчу, как сегодня. — Сегодня ты не испортила, — неожиданно сказал он. Они вышли к груде камней, сквозь щели между которыми пробивался дневной свет. — Ты отвлекла их. Дали нам секунду. В битве секунда решает всё. Гэндальф использовал её. Он начал разбирать завал, отбрасывая камни. — Но твоё знание… оно ненадёжно. Как карта без указания высот. Ты видишь тропу, но не видишь обрывов по краям. Перестань пытаться вести. Доверься нам. Доверься… — он запнулся, с силой отшвырнув очередной булыжник, — …мне. В бою. А я… — он взглянул на неё поверх плеча, и в его синих глазах была непривычная тяжесть, — попытаюсь доверять твоим предостережениям. Без лишних вопросов. Это договор. Это не было доверием. Это было перемирие. Военный союз. Но для Марии это значило больше, чем все песни мира. — Договор, — кивнула она. Он расширил проход, и они выбрались на осыпающийся горный склон, залитый слепящим после подземной тьмы солнцем. Далеко внизу, у подножия горы, они увидели остальных — крошечные, но живые фигурки. Бильбо был с ними. Торин, щурясь, обернулся к ней, прежде чем начать спуск. — И, Мария? — его голос был тихим. — Спасибо. За то, что остановила хоббита. Он нужен. Оказалось, он нужен. И он пошёл вниз, не дожидаясь ответа. А она стояла, чувствуя, как в груди, рядом с глыбой вины, появляется маленький, тёплый уголёк надежды. Они снова были вместе. И у них был договор.