Стена из огня и льда

Озёрный город Эсгарот встретил их недоверчивым молчанием, а затем — ликующим рёвом. Весть о том, что Торин Дубощит жив и стоит на их пороге, пронеслась по шатким мосткам, как пожар. Для изгнанников это был триумф. Для Марии — начало самого страшного кошмара. Пока Торин, выпрямившись во весь рост, произносил пламенные речи с балкона ратуши, обещая золото и новую жизнь, Мария стояла в толпе, и её сковывал ледяной ужас. Она видела, как его слова зажигают жадность в глазах Мастера города, надежду — в глазах бедняков. Она видела будущее: этот самый город в огне, разрушенный гневом дракона, который они сами разбудят. Точка невозврата была здесь, в этом вонючем, прекрасном городе на воде. Чтобы не сойти с ума, она искала якорь в реальности. Им стала семья Барда. Смуглый, молчаливый лодочник с глазами, видевшими больше, чем он говорил, и его дети — любознательная Сигрин, шаловливый Байн и маленькая Тильда. Мария, помогая по хозяйству в их скромном доме на сваях, находила в этом простоте спасение. Она чинила одежду, учила детей простым песням из своего мира, а вечерами, глядя на Одинокую Гору, чёрным зубом впивающуюся в небо, делилась с Бардом тихими опасениями. — Они разбудят его, — как-то сказала она, не в силах молчать. — Все здесь это знают, — мрачно ответил Бард, точа стрелу. — Но золото заглушает страх. А надежда… надежда и вовсе слепа. Именно детям она спела в один из вечеров, когда страх сжимал сердце слишком сильно. Убаюкивая Тильду, она запела тихую, упрямо-светлую песню о том, что ночь пройдёт, а солнце взойдёт. Голос её был усталым, но в нём теплилась та самая надежда, которую она сама почти потеряла. «Луч солнца золотого Тьмы скрыла пелена… И между нами снова Вдруг выросла стена…» Она пела о стене, которая вырастала между людьми, о тишине птиц, о вере, что утро всё же наступит. Бард слушал, не поднимая головы, но точил стрелу уже не так яростно. А дети, притихшие, смотрели на неё широкими глазами. --- Торин, поглощённый подготовкой, планами и требованиями к горожанам о снаряжении, искал её взглядом. Его триумф был пустым без её тихого одобрения. Он находил её на причале, где она смотрела на гору. — Что ты видишь? — спросил он однажды, стоя рядом, его плечо почти касалось её плеча. — Пепел на воде. И лёд на сердце, — честно ответила она. Он взял её руку — первый раз так открыто, не в порыве ярости или страха, а просто потому, что хотел чувствовать её кожу. Его большие, грубые пальцы осторожно обвили её ладонь. — Ты всё видишь в мрачных тонах. Мы у цели, Мария. Дом в пределах досягаемости. — Какой дом, Торин? — она обернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы. Тот, что в твоих воспоминаниях, полный света и смеха? Или тот, что ждёт нас — тёмный, полный смрада дракона и… иного зла? — Я верну ему свет! — в его голосе зазвенела сталь. Молотом и огнём я выкую из тьмы новый рассвет! Он был прекрасен в своей одержимости. И бесконечно опасен. В те редкие моменты, когда они были одни в тесной комнатушке, предоставленной горожанами, его царственная маска спадала. Он мог часами рассказывать ей о Залах Предков, о том, как будет восстанавливать фрески, где разместит кузни, как зажжёт вечные огни. И в этих рассказах была не только жадность, но и тоска художника, мечтающего оживить своё величайшее творение. Однажды ночью, когда луна отражалась в чёрной воде за окном, он, закончив свой рассказ, вдруг умолк и просто смотрел на неё. — Без тебя… этот свет не будет иметь значения, — произнёс он так тихо, что это было похоже на признание самому себе. Он протянул руку и провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Жест был невероятно нежным, контрастируя с его грубой силой. Ты — моя тихая гавань в этом шторме. Когда всё это закончится… Он не договорил, но в его глазах было обещание целого мира. Оно пугало её ещё больше. --- Но чем ближе был час выхода, тем сильнее сжималась петля. Мария пыталась достучаться не только до него. В харчевне «Дрожащий понтон» она делила скромный ужин с Балином и Бофуром. — Балин, вы мудры. Разве не опаснее всего подкрадываться к раненому зверю? — спросила она, разминая хлеб. Старый гном вздохнул. Опаснее всего оставлять его в логове, дитя. Мы должны действовать. Пока дракон не решил наведаться в гости сам. — А если наше появление станет последней каплей? — настаивала она. Бофур хмыкнул. Тогда, милая, мы хотя бы умрём, сражаясь за своё, а не скуля в ожидании удара. С младшими — Ори, Нори и Дори — было проще. Они, очарованные её песнями и добротой, слушали её с искренним вниманием. — Вы все такие смелые, — сказала она им. Но самая большая смелость — иногда остановиться. Чтобы сохранить то, за что сражаешься. Они переглянулись, не понимая до конца, но кивнули, уважая её слово. И вот настал вечер перед вылазкой. Снаряжение было готово, чёрные лодки ждали у причала. В комнате, кишащей гномами, проверяющими снарягу, Мария наконец не выдержала. Она схватила Торина за рукав и вытащила в узкий, продуваемый всеми ветрами коридор. — Ты не должен идти, — выпалила она, дрожа. Не тайно. Не сейчас. Это ошибка! — Это единственный путь! — огрызнулся он, но в его глазах мелькнуло беспокойство. Я не буду сидеть здесь, пока моя судьба решается другими! — Твоя судьба? А судьба всех в этом городе? Ты видел детей Барда! Ты слышал, как они смеются! Твоё золото сожжёт их заживо! — её голос сорвался на крик. Торин нахмурился, его лицо ожесточилось. — Я дал им надежду! А теперь ты предлагаешь мне отступить? Из-за страха перед тем, что «может» случиться? — Это не «может»! Это случится! — она в отчаянии схватилась за голову. Я видела это, Торин! Я видела, как ты стоишь в своих золотых залах, и в глазах у тебя пустота хуже драконьей! Ты становишься марионеткой! Марионеткой в моей старой, проклятой пьесе! Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Торин выпрямился, и его глаза стали ледяными синими осколками. — Марионеткой? — его голос был тихим и страшным. А ты кто тогда? Все эти недели ты направляла, подсказывала, «спасала» нас от нас самих. Ты смотришь на нас сверху вниз, со своего трона из знаний! Ты — кукловод, Мария! И знаешь, что самое смешное? — он шагнул вперёд, заставляя её отступить к стене. Ты так боишься, что твои куклы оживут и перестанут слушаться твоего сценария, что готова уничтожить саму пьесу! Его слова ударили больнее любого оружия. Они были правдой. Ужасной, невыносимой правдой. В её глазах блеснули слёзы ярости и боли. — Я пытаюсь спасти тебя! От тебя самого! — Мне не нужна такая спасительница! — загремел он. Мне нужна соратница, которая верит в меня, а не в призраки из своей головы! Искра гнева, отчаяния, невысказанной любви и страшной, всепоглощающей обиды вспыхнула между ними, как порох. Он увидел её слёзы, её дрожащие губы. Она увидела в его глазах не короля, а раненого, загнанного зверя, который бьётся в последней ловушке. Их гнев нашёл выход не в новых словах, а в действии. Торин, рыча от ярости и непонятной ему самому боли, резко наклонился и захватил её губы своими в пыльном, яростном, почти жестоком поцелуе. Это не было нежностью. Это была битва. Попытка заставить замолчать, доказать своё, стереть ту стену, что выросла между ними. Она сначала застыла, а потом ответила с той же силой — кусая, цепляясь за его плащ, вкладывая в этот поцелуй весь свой страх, всю любовь и всё отчаяние. Когда они разомкнулись, дыша тяжёло, как после боя, в воздухе висело только горечь. Его глаза были широко раскрыты, будто он и сам не верил в то, что сделал. На её губах выступила капелька крови. — Это… это и есть наш конец? — прошептала она, и её голос звучал разбито. — Нет, — хрипло сказал он, отступая. Его лицо снова стало каменной маской короля. Это начало. Моё. Один. — он повернулся к двери, где уже собрались гномы, привлечённые шумом. Мы выдвигаемся. Сейчас. Без лишнего груза. Это было увольнение. Отлучение. Он шёл на свою гору, а её оставлял здесь — со её страхами, её знанием и разбитым сердцем. Он не оглянулся, когда уходил. А она, сползши по стене на пол, слышала, как в ночи скрипят уключины и чёрные лодки уносят её любимого прямиком в пасть дракона и в объятия безумия. Стена между ними выросла не из камня, а из огня его одержимости и льда её пророчеств. И казалось, ничто уже не сможет её разрушить.