Осиная пустота и пламя над водой

Разрыв был не раной, а ампутацией. Когда чёрные лодки Торина растворились в утреннем тумане, устремляясь к мрачным берегам Одинокой Горы, Мария почувствовала, будто у неё вырвали часть души. В груди осталась не боль, а странная, зияющая пустота, холодная и ноющая. Она стояла на причале до тех пор, пока последняя точка не исчезла, а в ушах ещё звенели его последние слова: «Без лишнего груза». Она и была этим грузом. Но отчаянию нельзя было поддаваться. Она чувствовала сгущающуюся тень будущего кожей. Вместе с оставшимися в городе — Фили, Килем, Бофуром и Оином (последний кряхтел, что его слуховой рожок лучше улавливает подозрительные шорохи в камышах, чем шаги дракона) — она бросилась помогать Барду. Они организовывали цепочки для воды, сносили с верхних этажей всё, что могло загореться, учили людей тушить напалм. Фили и Киль, лишённые своей обычной резвости, работали с мрачной решимостью. Они видели, как страдала Мария, и их молчаливая поддержка была для неё крепче любых слов. Особенно Киль, самый чувствительный из братьев, часто ловил на себе её потерянный взгляд, устремлённый на Гору, и молча подносил ей кружку воды. Однажды ночью тревогу поднял Оин. «Слушаю! Не лады в камышах! Не зверь и не человек!» На окраину города, где они укрепляли баррикаду, напали орки-разведчики, посланные, видимо, Азогом, чтобы посеять хаос перед большой бурей. Завязалась короткая, жестокая схватка в узких переулках. Мария, действуя с холодной яростью, больше не думала о предопределённости — только о защите. Она с Бофуром прикрывала фланг, пока Фили и Киль рубились впереди. Именно тогда случилось. Из темноты метнулась тень, и длинный кривой клинок скользнул мимо щита Киля, вонзившись ему в бок. Молодой гном с хрипом рухнул. Крик Фили смешался с рёвом ярости Бофура. Но прежде чем орки могли добить раненого, в воздухе засвистели стрелы. Точные, смертоносные. Два орка пали замертво, пронзённые в глазницы. Из-за крыш, лёгкие и беззвучные, спустились две фигуры. Эльфы. Леголас и Тауриэль. Принц и его безжалостная, прекрасная спутница. Их появление было как удар хлыста — неожиданно и резко. Пока Тауриэль, игнорируя потрясённые взгляды гномов, уже склонилась над Килем, её пальцы ловко ощупывали рану, Леголас настороженно оглядел Марию. Его взгляд, острый и любопытный, скользнул по её лицу. — Ты — та самая? Та, что шла с ними? Человеческая провидица? — спросил он без предисловий. — Я Мария. А вы… принц, который ищет не славы, а смысла, — ответила она устало, вытирая кровь с ладони. — И находит его не в троне отца, а в судьбе смертной женщины и в войне за чужое для вас народ. Леголас слегка отступил, его глаза расширились. Откуда тебе это известно? — Я видела цепи будущего. Одну из них ты уже начал ковать. И будет ещё одна… длиннее. На западе. С наследником Исилдура, чья судьба переплетётся с твоей крепче стали. Она посмотрела ему прямо в глаза. Ты будешь сражаться не за лес, а за всё Средиземье. И найдешь брата там, где меньше всего ожидал — среди тех, чью судьбу сейчас считаешь нестоящей внимания. Он молчал, поражённый. В её словах не было лести или угрозы, лишь констатация факта, который отозвался в нём глубинным, ещё не осознанным знанием. — Ты говоришь загадками, — наконец сказал он. — Жизнь — и есть загадка, принц. Ответ придёт с серым странником и четырьмя хоббитами. Она отвернулась, к Килю. Разговор был окончен. Тауриэль подняла голову. Рана глубокая, но не смертельная. Ял поможет. Но ему нужен покой. Её взгляд на гномов был сложным — в нём было профессиональное безразличие целителя и тлеющая искра чего-то ещё, когда она смотрела на бледное лицо Киля. --- И тогда пришёл конец. Сперва — грохот, словно сама гора содрогнулась. Потом — зловещая тишина. А следом, разрывая облака, выползло Крыло Ночи. Смауг. Его появление было апокалипсисом. Огненные струи лились на деревянные дома, как вода. Крики, треск, жар, невыносимый смрад. Мария, помогая тушить одну за другой вспыхивавшие крыши, чувствовала не только ужас, но и ту самую фантомную боль в груди. Она знала, что Торин там, внутри. Что он слышит эти взрывы. И что его сердце в этот момент каменеет, подчиняясь зову золота. Она увидела Барда на колокольне. Увидела, как падает его последняя чёрная стрела, и как сын Байн подаёт отцу ту самую, роковую. Тишина перед выстрелом. И затем — пронзительный, победный вопль всего города, когда огромное тело дракона, словно падающая гора, рухнуло в озеро, подняв цунами брызг и пепла. Победа. Но Мария не чувствовала радости. Только леденящее предчувствие. Теперь путь к горе был свободен. И теперь начнется самое страшное. --- В разгар хаоса, среди дыма и плача, к ней подошёл Гэндальф. Он прибыл поздно, на разбитом драконьем пожарище, и в его глазах была не мудрость, а суровая, усталая тревога. — Мария, — сказал он, глядя на пылающую Гору. — Он там. И болезнь уже точит его разум. Я чувствую иные тени, сходящие к Эребору. Тени, которых не должно быть. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Всё, что она видела во снах последние ночи, было золото. Море золота. И в нём — одинокий силуэт Торина. А на его руке… мерцало не золото, а нечто холодное, жёлтое, всевидящее. Кольцо. Не его. Но близкое, родственное по духу жажды. Она не говорила об этом никому. Гэндальф положил ей на плечо свою большую, тёплую руку. — Твои видения, дитя… они были картой. Но карта — не территория. Сейчас, в эту самую минуту, история пишется не пророчествами и не судьбой. Она пишется сердцами. Сердцем гнома, затуманенным болезнью. Сердцем эльфа, в котором борются долг и сострадание. Сердцем человека, защищающего своих детей. Он повернул её к себе, и его взгляд пронзил её насквозь. — Какое твоё сердце продиктует тебе сейчас? Когда карта сгорела, а дорогу можно проложить только через пепел? Она смотрела на него, и пустота внутри начала заполняться. Не знанием. Не страхом. Чем-то более древним и более сильным. Любовью. Болью за него. И яростным, несокрушимым желанием дойти до него, даже если это будет последнее, что она сделает. — Моё сердце… — её голос был тих, но твёрд, как сталь Барда. — Моё сердце там, на горе. И оно велит мне идти. Не чтобы изменить историю. Чтобы напомнить ему, кто он. Даже если он убьёт меня за это. Гэндальф грустно улыбнулся, в его глазах блеснуло что-то похожее на гордость. — Тогда иди. Но помни: говори не с Королём под Горой. Говори с Торином Дубощитом. Ищи его в глубине, под золотом и гневом. Только он сможет услышать тебя. Он отпустил её, и Мария, оглянувшись на дымящийся город, на эльфов, выстраивающих оборону, на Барда, собирающего ополчение, поняла: пророчества кончились. Начиналась битва. Битва за одно-единственное сердце, которое было для неё важнее всех тронов и сокровищ мира. И она шла на эту битву без оружия, без плана, с одним только своим безумным, вопреки всему, живым сердцем.