Клинок стыда и клятва перед бурей

Воздух на бастионе, возведённом у Врат Эребора, звенел от ненависти. Торин стоял у края, его фигура, закованная в чёрные доспехи предков, казалась изваянием из гнева и гранита. Внизу, сверкая в утреннем свете, лежал Аркенстон, а за ним — несчётные копья врагов. Его пальцы судорожно сжимали древковый топор, и каждый мускул на его лице был напряжён. — Вор! — его рёв, обращённый к Трандуилу, был полон такой первобытной ярости, что даже эльфы отступили на шаг. — Ты украл его! Украл у меня в моём же доме! Я растопчу твоё войско! Я утоплю тебя в золоте! Именно в этот момент Мария вышла вперёд. Не Бильбо. Она. Её сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку, но шаг был твёрдым. Её тенистое платье контрастировало с блеском доспехов гномов. — Нет, Торин, — её голос не был громким, но он прорезал воздух, как лезвие, заставив его обернуться. — Он не вор. Торин замер, его горящий взгляд упал на неё, полный немого вопроса, который уже начал превращаться в ужасное подозрение. — Мария… отойди. Это не твоя речь. — Это моя речь, — она сделала ещё шаг, пока не оказалась с ним лицом к лицу, отделённая лишь бруствером бастиона. — И речь Бильбо. Камень мы отдали. Вместе. Я отвела его потайными ходами, а он… он нёс его, хотя боялся больше всего на свете. Тишина, воцарившаяся на стене, была ледяной и абсолютной. Гномы смотрели на неё с шоком и непониманием. Торин же смотрел так, будто она вонзила ему нож в грудь и провернула лезвие. Его лицо побелело, глаза расширились, в них бушевала буря из предательства, боли и нарастающего, безумного гнева. — Ты… — он прошипел, и этот звук был страшнее крика. — ТЫ? Ты сделала это? Ты, которой я… Он не договорил, сжав челюсти до хруста. Вся его величественная ярость, всё безумие, направленное вовне, теперь обратилось внутрь, сконцентрировалось на ней. Предательница. Ты и эта… эта крыса из Шира! Он резко обернулся к Бильбо, который съёжился, но не отвёл глаз. Ко мне! — прогремел Торин. Что произошло дальше, Мария наблюдала сквозь пелену собственных слёз, как в страшном, знакомом до боли спектакле. Бильбо, подталкиваемый, взбирался на бруствер. Гномы роптали, но их остановил взгляд Торина. Его слова о «никогда не связываться с волшебниками и крысами из Шира» резали воздух, холодные и беспощадные. Он схватил хоббита за шиворот, и на миг в его глазах, помутнённых обидой и болезнью, мелькнуло настоящее намерение сбросить его вниз. — ТОРИН, НЕТ! — крикнула Мария, бросаясь вперёд, но Двалин удержал её. И тут, как по нотам её памяти, раздался звук рога. И ещё один. С востока, по склону горы, катилась, гремела и сверкала сталью армия гномов Железных Холмов. Во главе на боевом кабане мчался Дáин Железностоп. Прибыло подкрепление. Торин, отвлечённый, с силой оттолкнул Бильбо от края. «Убирайся, пока не свернул тебе шею!» Хоббита по верёвке спустили вниз, к эльфам и людям. Он был спасён. Но их союз, доверие — растоптаны. Начались переговоры, крики, угрозы. И тут земля задрожала по-новому — не от поступи гномов, а от мерзкого, подземного гула. Из-под земли, взрывая склоны, выползли гигантские черви-оборотни, а за ними хлынула чёрная река орков и варгов. Азог Осквернитель вернулся. Враги стали общими. На стене воцарился хаос. Но Торин стоял недвижимо, глядя на разворачивающуюся внизу бойню. Он видел, как люди и эльфы, только что бывшие его врагами, смыкают ряды против орков. Видел, как падают первые жертвы. Золотой туман в его глазах, подпитанный гневом и предательством, начал медленно, мучительно рассеиваться, сменяясь другой, более страшной ясностью — ясностью ответственности и стыда. Мария, вырвавшись наконец, подошла к нему. Она не касалась его. Просто стояла рядом, глядя туда же. — Ты видишь? — прошептала она. — Они умирают. Люди, у которых нет дома. Эльфы, которые помнят свои потери. Они умирают у стен твоего дома, который ты отказываешься открыть. Он не ответил. Только сжал кулаки так, что кожа побелела на костяшках. — Ты говорил о королеве, о диадемах, — её голос дрогнул. — Но трон, стоящий на костях невинных, — это не трон. Это позорный столб. Дом, Торин… — она повернулась к нему, и слёзы, наконец, потекли по её лицу, но говорила она чётко, вкладывая в слова всю боль и всю любовь, — …дом — это не камень. Даже не эта гора. Дом — это люди, которые жду тебя у очага. Те, кто пошёл за тобой в огонь и воду. Те, кто сейчас сражается там, внизу, пока мы отсиживаемся за стеной. Вот он, твой дом. И он умирает. Её слова, её слёзы, упавшие на пыльный камень бастиона, достигли, наконец, цели. Он вздрогнул, словто очнувшись от долгого, кошмарного сна. Он медленно, с трудом повернул голову и посмотрел на неё. И в его синих глазах не осталось ни золотого блеска, ни ярости. Там была пустота. А потом — хлынувшая в эту пустоту такая всесокрушающая, животная боль стыда, что она едва не вскрикнула. — Что я наделал… — это был не вопрос, а стон. Он отшатнулся от края стены, его могучие плечи сгорбились под невидимой тяжестью. — Бильбо… я хотел… О, Мария… Он посмотрел на свои руки, будто впервые видя их. — Я стал монстром. Хуже дракона. Дракон лишь охранял. Я… я готов был убивать. Он рухнул на колени прямо там, на камнях, не в силах вынести тяжести прозрения. Он закрыл лицо руками, и его тело содрогнулось от беззвучного рыдания. Мария опустилась перед ним, не касаясь, давая ему выплакать этот яд. — Я прошу… я не имею права просить… но простишь ли ты меня когда-нибудь? — вырвалось у него сквозь пальцы, голос был разбитым, детским. — Прощать — не мне, — тихо сказала она. — Тем, внизу. Бильбо. Своим родичам. А мне… мне нечего прощать. Я видела болезнь. И я вижу человека, который победил её. Встань, Торин. Не как король. Как человек, который должен исправить содеянное. Он поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, борода в беспорядке, но глаза были чистыми. Ясными. И бесконечно усталыми. Он взял её руку и прижал к своей щеке, к старому шраму. — Я не достоин… — Молчи, — она наклонилась и коснулась губами шрама — этого знака прошлых битв и прошлых ран. Жест был нежным, прощающим, обетным. — Теперь иди и стань достойным. В последний раз. Он встал, всё ещё держа её руку. Потом отпустил и обернулся к своим гномам, которые наблюдали за этой сценой в гробовой тишине. Его взгляд упал на Фили и Киля. Киль, всегда живой и пылкий, вышел вперёд. Его лицо было бледным, но решительным. — Я не буду сидеть за каменной стеной, пока другие бьются с врагом вместо нас, — сказал юный гном, и голос его не дрогнул. — Моя кровь не позволит мне этого, Торин. Торин смотрел на него, и в его глазах отразилась вся боль потерь, вся мудрость прозрения и вся гордость за своего родича. Он выпрямился во весь рост. В нём не было уже ни тени безумия. Был только вождь, осознавший свою ошибку и готовый вести свой народ на искупление. — Нет, — сказал Торин твёрдо и ясно. — Не позволит. Мы сыны Дурина, а его потомки никогда не бегут от сражений. Он обвёл взглядом всех: старого Балина, сурового Двалина, молодых, испуганных, но готовых отважных воинов. — Я обманул ваше доверие. Вёл вас к ложной цели. Теперь я вижу истинную. Враг у наших ворот. И он угрожает не только нашему золоту, но и нашим союзникам, и самой чести нашего рода. Он сделал паузу, и в его голосе зазвучала та самая сила, что вела их из Шира, но теперь она была очищена от скверны. Я не вправе просить вас об этом. Но пойдёте ли вы за мной? В последний раз. Ответом был не крик, а глухой, единодушный стук десятков кулаков о доспехи. Это был язык гномов. Это было «да». Торин в последний раз встретился взглядом с Марией. Никаких слов больше не было нужно. В его взгляде было прощание, благодарность и обещание. Потом он развернулся и твёрдым шагом пошёл вниз, к Вратам, чтобы открыть их — не для грабителей, а для воинов, идущих на свою последнюю, самую важную битву. А за ним, сверкая сталью и решимостью, двинулись сыны Дурина.