Битва без оружия

Грохот битвы доносился до лазарета в руинах Дейла приглушённым, непрерывным гулом, похожим на рёв далёкого зверя. Воздух, уже холодный от осени, был теперь густым от запахов, которые Мария знала лишь по рассказам и кошмарам: железо, кровь, пыль, страх. Лазарет устроили в полуразрушенном доме с ещё целой крышей. Сюда, на соломенные подстилки, уже несли первых раненых — хромающих, истекающих, кричащих от боли. Мария не сражалась. Её оружием здесь стали чистые бинты (их катали всю ночь женщины города), кипящая вода, крепкий алкоголь для дезинфекции и её странные, чёткие знания, пугавшие даже её саму. «Давление на рану, вот здесь артерия», «Не вынимай стрелу, обломи древко», «Раздробленную кость нужно шинировать сейчас, иначе нога не срастётся». Она работала рядом с Оином, который, отбросив слуховой рожок, оказался умелым и хладнокровным костоправом, и несколькими женщинами Эсгарота. Её руки двигались быстро, почти автоматически, но разум был где-то далеко. Он был там, на поле. С Торином. Когда он уходил, распахнув Врата Эребора и возглавив отчаянную вылазку гномов, он не оглянулся. Но их последний взгляд был договором. Она обещала беречь жизни здесь. Он — сражаться, чтобы этих жизней нужно было беречь как можно меньше. Но связь, та самая, что родилась в Лихолесье и окрепла в золотом безумии, не прерывалась. Это была не магия, а что-то более тонкое и мучительное — трепетная, болезненная ось, соединявшая её душевное «я» с его. И вот, перевязывая рану молодому эльфу, она вдруг вздрогнула, как от удара током. В груди, чуть левее сердца, вспыхнула острая, жгучая боль. Не её. Его. Она чуть не уронила бинт. Это был не смертельный удар — резкий, колющий. Удар копьём или мечом, который скользнул по ребру, пробив кольчугу. Она знала это с пугающей точностью. Её пальцы сами потянулись к своему боку, к неповреждённой коже, под которой горело. — Сестра? — эльф на подстилке смотрел на неё с беспокойством. — Ничего, — прошептала она, заставляя руки снова двигаться. — Всё хорошо. Но это было не так. Её битва, самая тяжёлая, шла внутри. Каждый новый гулкий удар где-то вдали, каждый новый стон, долетавший с поля, отзывался в ней эхом. Она чувствовала его ярость — холодную, очищенную, смертоносную. Чувствовала его усталость, нарастающую, как тяжёлый груз. Чувствовала, как его гнев направляется на одну цель — на огромную, белую фигуру на вершине замёрзшего водопада. Азог. Потом принесли первых серьёзно раненных гномов из отряда Дáина. От них, сквозь бред и боль, она выловила обрывки: «Принцы… на высоте… орки окружили…» Лёд страха сковал её хуже любой усталости. Фили. Киль. Они были там. На той самой Вороньей Высоте. А Торин… Торин рвался туда же, сквозь строй врагов. Она знала. Это не было видением. Это было знанием сердца, которое болело так, что перехватывало дыхание. Сцена, которую она боялась больше всего, разворачивалась прямо сейчас, и она стояла здесь, среди бинтов и стонов. Она закончила перевязку, встала и подошла к выходу. Оин, видя её бледное, решительное лицо, только хрипло крикнул: «Куда? Тут работы!» — Туда, где она нужнее, — бросила она через плечо и вышла в ад. --- Битва снаружи была хаосом, превосходящим самое буйное воображение. Небо потемнело от тучи летучих мышей, земля дрожала от топота варгов, а крики эльфов, гномов, людей и орков сливались в один нечленораздельный, чудовищный рёв. Мария, прижимаясь к развалинам, пробиралась на окраину поля, туда, где чёрный шпиль замерзшего водопада впивался в серое небо. Она не думала об опасности. Её вели боль в груди и холодный, безошибочный страх — страх опоздать. Она увидела их, уже почти добравшись до подножия ледяной стены. Высоко наверху, на небольшой площадке, метались в жестокой схватке три знакомые фигуры: Фили и Киль, спина к спине, отбивались от тучи орков. А чуть поодаль, на самом краю, сражался Торин. И против него был Азог. Мария замерла, сердце её готово было выпрыгнуть из груди. Она видела, как Торин, могучий и яростный, парирует удары огромной булавы, но каждый удар отдаётся в ней новой судорогой боли. Она видела, как Фили, защищая брата, делает неверный шаг, и огромный орк с окровавленным топором… — НЕТ! — крик сорвался с её губ, но его поглотил грохот битвы. Она увидела, как тело молодого гнома безвольно падает. Увидела лицо Киля, искажённое невыносимой болью и яростью, и как он, забыв обо всём, бросается на убийцу, подставляя спину. Ещё один удар. И Киль рухнул рядом с братом. В этот миг в её собственной груди что-то разорвалось. Не физическая боль, а что-то глубже. Связь с Торином взорвалась волной абсолютного, леденящего ужаса и потери. Он тоже это почувствовал. Наверху, в схватке с Азогом, Торин вдруг замер на долю секунды, его взгляд в ужасе метнулся в сторону бездвижных тел его племянников. И эта доля секунды стоила ему всего. Азог воспользовался моментом. Булава, скользнув по клинку, со страшной силой вдавила доспехи Торина в грудь. Мария услышала хруст. Её собственные рёбра словно сжались. Торин с грохотом упал на лёд, и Оркрист выскользнул из его ослабевшей руки. Азог занёс булаву для последнего удара. Мария не помнила, как взбежала по обледенелым камням. Страх, отчаяние и какая-то слепая ярость несли её вперёд. Она не была воином. У неё не было оружия. Но она встала между палачом и его жертвой, раскинув руки, как безумный щит. — ОТСТАНЬ ОТ НЕГО! — её крик на этот раз пробился сквозь шум. Азог, удивлённый, опустил булаву на мгновение. Его чёрные, бездушные глаза оценили жалкую помеху — женщину без доспехов. — Ещё одна червяк, — прошипел он. — Умри с ним. Но её появление сделало своё. Эта секунда замешательства — и взгляд Торина, полный ужаса не за себя, а за неё, — вернула его из бездны. Его рука снова нащупала рукоять Оркриста. Когда Азог сделал шаг вперёд, чтобы отшвырнуть Марию, из-под неё, с последним рыком, метнулась окровавленная тень. Торин, собрав всю свою ярость, всю боль, всю отцовскую потерю, вонзил клинок в незащищённый подбородок орка. Азог Осквернитель замер, булава выпала из его руки, и он рухнул, как подкошенный дуб, на лёд рядом со своими жертвами. Тишина на маленькой площадке была оглушительной. Мария, дрожа, опустилась на колени рядом с Торином. Он тяжело дышал, из-под доспехов сочилась алая кровь, окрашивая лёд. Его глаза, потускневшие от боли, искали её лицо. — Зачем… ты пришла… — выдохнул он, и в его голосе была не ярость, а бесконечная усталость и та же боль, что горела в её груди. — Ты позвал, — просто сказала она, снимая плащ, чтобы прижать его к его ране. Её пальцы нашли его руку, сжатую на рукояти меча, и обхватили её. — Я всегда услышу. Он закрыл глаза, и его пальцы слабо сжались в ответ. Поле вокруг них ещё гудело битвой, но их маленький мирок на краю льда состоял только из боли, потерь и этой хрупкой, нерушимой связи. Битва для них кончилась. Теперь начиналось выживание. А внизу, на поле, войско, увидевшее падение своего вождя, уже начало теснить орков. Цена была ужасна, но победа — хрупкая, окровавленная — медленно склонялась на их сторону. И Мария, держа за руку своего короля, смотрела на бездыханные тела двух юных принцев и знала, что этот день навсегда останется шрамом в её душе.