Последний лист и первый вздох

Всё произошло как в кошмаре, который она видела сотни раз, но теперь он был объёмным, звучащим и пахнущим кровью. Стоя у входа в палатку, превращённую в лазарет, Мария вдруг зажмурилась от резкой, внутренней вспышки. Не боль. Видение. Чёткое, как гравировка на стали. Лёд. Азог. Занесённая для смертельного удара булава. И Торин, лежащий без движения, его синие глаза, смотрящие в пустое небо. Пророчество. Приговор. Оно сверлило её мозг, требуя подчиниться, смириться. «Так должно быть». Но её сердце, та самая часть, что была навсегда сплетена с его, взревело протестом. НЕТ. Она не думала. Не планировала. Её тело двинулось само, вырвавшись из оцепенения. Она бежала через поле боя, не замечая криков, не видя сражающихся. Её мир сузился до чёрной точки на белом льду вдали. Она не была воином. У неё не было меча. У неё был только голос. Голос, который когда-то пел о берёзах и туманах. Теперь ему предстояло выкричать самое важное слово в её жизни. Она взбежала по обледенелым скатам, её дыхание рвалось из груди клочьями пара. И она увидела их. Видение стало реальностью. Азог, торжествующий и чудовищный, поднимал свою адскую булаву над распростёртым телом Торина. Фили и Киль, окровавленные, отчаянно пытались пробиться через стену орков, но не успевали. Всё было так, как предсказано. И тогда Мария, набрав в лёгкие весь воздух ледяной горы, весь свой страх, всю свою безумную любовь, крикнула. Это не было словом. Это был чистый, пронзительный, животный звук отчаяния и вызова, вырвавшийся из самой глубины её чужой, но такой живой души. — ТОРИН! Крик, как удар хлыста, разрезал воздух. Азог на миг, на один роковой миг, дрогнул, его взгляд на долю секунды оторвался от жертвы и метнулся на источник шума. Его железная хватка на булаве ослабла. Этого мгновения хватило. Как два разъярённых барса, Фили и Киль, воспользовавшись замешательством орков, рванули вперёд. Киль с рёвом вонзил меч в бок ближайшему телохранителю, а Фили, не сбавляя хода, бросился между Азогом и Торином, приняв на свой щит следующий, уже запоздалый удар. Удар, который должен был убить короля. Щит Фили раскололся, но он устоял. Киль, закончив с одним врагом, уже рубил следующего, очищая пространство. Мария, обессиленная, рухнула на колени в снег. Она сделала всё, что могла. Она изменила хватку судьбы на секунду. И этого хватило. --- Битва на льду закончилась победой, купленной невероятной ценой. Торина, истекающего кровью из страшной раны в груди, осторожно перенесли в большую палатку в даровском лагере. Он был жив, но жизнь утекала из него с каждым тихим, хриплым вздохом. Мария не отходила от него. Её руки, окровавленные от чужих ран, теперь дрожали, прижимая к его ране свежие, уже быстро краснеющие бинты. В палатку вошёл Бильбо, его маленькое лицо было испачкано сажей и слезами. Он подошёл и опустился на колени с другой стороны. (Торин, его голос — шёпот, полный боли и ясности): "Бильбо!" (Бильбо, спешно, с дрожью в голосе): "Нет, не шевелись, лежи тихо, Торин". (Торин, с трудом поворачивая к нему голову): "Я рад, что ты здесь. Я хочу, чтоб мы простились друзьями". (Бильбо, его глаза наполняются слезами): "Нет, ты... нам ещё рано прощаться. Ты будешь жить". (Торин, его взгляд теряет фокус, он говорит в пространство, полное стыда): "Прости меня за мои слова у ворот. Ты поступил как настоящий друг. Прости меня. Я был ослеплён и мне очень жаль, что я подверг тебя стольким опасностям". (Бильбо, плача уже открыто): "Нет, нет, ну что ты. Я рад, что я разделил их с тобой, Торин. Все-все-все, до единой. Это намного больше, чем заслуживает любой из Бэггинсов". (Торин, его дыхание становится поверхностным, он смотрит сквозь Бильбо, будто уже видя что-то иное): "Прощайте, господин взломщик. Возвращайся к своим книгам и к своему креслу. Сажай деревья, смотри как они растут. Если бы больше людей ценили свой дом превыше золота, мир был бы намного лучше". (Бильбо, в отчаянии хватаясь за его безвольную руку, оглядывается, будто ища помощи, и указывает на шум снаружи): "Нет! Нет, нет, нет, нет. Торин, даже не думай. Слышишь? Торин, Торин, держись. Держись, видишь? Орлы. Орлы, орлы уже здесь. Торин. Орлы". Но Торин уже не слышал. Его взгляд, потускневший, вернулся к Марии. В его глазах не было страха. Была лишь бесконечная усталость и тихая просьба. — Спой… — прошептал он едва слышно. — Спой мне последний раз… про белые деревья… Слёзы душили её, но она кивнула. Взяв его холодную, тяжёлую руку в свои, она начала. Голос её был сломанным, прерывающимся, но мелодия, полная тоски по дому, которого нет, о дорогах и оторванных листьях, поплыла под пологом палатки, заглушая на мгновение distant sounds of battle and eagles. «Отчего так в России берёзы шумят? Отчего белоствольные всё понимают?.. А на сердце опять горячо-горячо, И опять, и опять без ответа… А листочек с берёзки упал на плечо, Он, как я, оторвался от веток…» Она пела, а её слезы капали на их сплетённые пальцы. Она видела, как свет в его глазах медленно угасает. И тогда, сквозь рыдания, на последнем куплете, она наклонилась к самому его уху и прошептала то, что тайком выучила у Балина, практикуя в тишине ночных страж: — «Торин, кис мену мелухе…» (Торин, я люблю тебя…) Его веки дрогнули. Кажется, он услышал. Его губы попытались сложиться в тень улыбки. Он собрал последние силы, чтобы прошептать, глядя прямо в её глаза, наполненные отражением его угасающей жизни: — «Моё сокровище…» И его рука обмякла в её руке. Дыхание остановилось. Мария замерла. Мир рухнул. Но в тишине, последовавшей за его последним словом, в самой глубине её отчаяния, что-то случилось. Её слёзы, падавшие на его неподвижную руку, будто светились едва уловимым, тёплым светом. Или это был блеск от факела? А может, та самая «чужая» музыка её души, частица иной песни Эру, на миг коснувшаяся этого мира, чтобы исцелить разорванную связь. Или же это были вовсе не слёзы и не магия, а яростный крик Оина снаружи: «Несите сюда короля! Быстро! У меня ещё есть ял и игла!» — и быстрые, умелые руки гномов-целителей из войска Дáина, ворвавшиеся в палатку, отодвинувшие её и начавшие отчаянную, почти непосильную борьбу со смертью, остановившуюся в сантиметре от его сердца. Так или иначе, но когда Мария, обессиленная горем, позволила отвести себя в сторону, она увидела не тишину смерти, а суету жизни. Оин и другой седобородый лекарь что-то вливали в губы Торина, накладывали на рану пахучую, дымящуюся мазь, туго бинтовали. — Он жив, — хрипло бросил Оин, не отрываясь от работы. — Чертовски крепкий, наш король. Но путь… путь к выздоровлению будет долог. Очень долог. Мария не помнила, как снова подошла и снова взяла его руку. Теперь она была тёплой. Слабый, едва уловимый пульс бился под её пальцами. Это не было чудом воскрешения. Это был хрупкий, выстраданный шанс. Цена была ужасна: Фили и Киль, множество других. Его тело было разбито, а душа, только что прозревшая, унесла с собой тяжесть, которую предстояло исцелять годами. Но он дышал. И пока он дышал, в её мире, оторванном от веток, оставался смысл. Она прижала его ладонь к своей мокрой щеке и прошептала уже на своём языке, зная, что он, возможно, никогда не услышит: — Я жду тебя у очага. Возвращайся. А снаружи, над опустошённым полем, кружили орлы, унося прочь тень великой битвы и принося первые намёки на хрупкий, оплаченный кровью мир.