II. Ожидание

Глава 2

      Утро в Ньюкасле редко когда бывает добрым. Воздух часто пахнет сыростью, вползая в комнаты словно призрак, оставляя за собой неприятное послевкусие, серым светом и навязчивым стуком капель дождя по подоконникам, заставляя жалеть о том что ночь кончилась. Оно всегда наступает как неумолимый прилив и разливаясь по комнате вязкой жидкостью, от которого не спрячешься даже за самыми плотными шторами. Реджи проснулась в своей постели с чувством, будто бы не спала и вовсе — глаза слипались, в висках пульсировала тупая боль: скорее всего, выпитое вечером вино так подействовало. А внутри, в груди, трепетало то самое странное чувство — тревожное ожидание перемен, которое поселилось там после разговора на веранде.       Она повернулась на мягкой постели уставившись в потолок сонными глазами, слушая как за приоткрытым окном щебечет парочка птиц. Воспоминания с вечера накатывали отрывками, словно старое кино: тёплые ладони на её острых плечах, его добрые подначивания, задумчивый взгляд и напряженное лицо отца, тяжелые глаза прослеживающие путь, когда он провожал Реджи в комнату. Но главное что отпечаталось на сердце девушки — это обещание. Обещание, которое ощущалось как что-то нереальное, не из этого мира. Будто как сон, которое померещится в лихорадке.       Понимая, что она не выдержит больше лежать в постели под одеялом, которое от перебирающихся в голове мыслей казалось ей чем-то удушающим, словно она лежала не под одеялом а под куском бетона — и решила встать, медленно приподнимаясь с постели, постельное бельё которого успокаивающе пахло лавандой и чем-то крахмальным. Реджи накинула халат — старый, выцветший и фланелевый халат который остался у неё со времен школьных лет: она часто его носила и рука вовсе не может никак подняться его выкинуть. Прохладными ладонями прошлась по своему лицу стараясь убрать ту усталость и невыспанность с лица, как будто бы это могло помочь, отгоняя все ненужные и лишние мысли в сторону.       В дверь постучали — тихо, робко, и не так как обычно стучалась её младшая сестрёнка Долли, сразу врываясь в комнату порывистым ветром. Стук заставил её немного напрячься, но услышав знакомый голос — напряжение покинуло спину:       — Реджи? — голос матери прозвучал приглушенно сквозь дерево двери. — Ты проснулась?       — Да, мам. — Реджи поправила немного сбившийся халат и преодолев расстояние к двери в два шага, открыла её. Элизабет появилась на пороге словно сошедшая с полотна художника-прерафаэлита: идеальный шелковый пеньюар струился вдоль утонченной фигуры женщины, волосы уложены с той безупречной небрежностью, на которую у других женщин уходит несколько часов. Даже в семь утра, спросонья, она выглядела так, будто собиралась на новый светский прием. Только легкие тени под глазами выдавали — ночь ей выдалась такая же не самая лёгкая, как и для самой Реджи. Женские руки были скрещены на груди будто бы в жесте недовольства, но по лицу матери девушка поняла что это было почти как защита, не позволяя эмоциям пробиться сквозь крепкий внешний панцирь.       — Можно? Она молча кивнула отступая в сторону, пропуская без сомнений. Миссис Гилберт прошла внутрь, окинула взглядом комнату — скомканное одеяло, приоткрытое окно за колышущимися занавесками, влажный воздух, напоенный утренней сыростью. Всё это в совокупности говорило красноречивее любых слов.       — Ты не ложилась спать. — констатирует факт.       — Не хотелось. — робко отозвалась Реджи закрывая за мамой дверь. Девушка уткнулась взглядом в спину матери, понимая что разговор, во всяком случае, будет серьезным.       — Это из-за вчерашнего? Молчание повисло тяжелым куполом над их головами и Гилберт решила не допытывать свою старшую дочь и вздохнула — тихо, тяжело выпуская воздух из своей груди, но Реджи, знающая свою родную мать всю свою жизнь уловила в этом вздохе что-то неуловимо грустное и тревожное, хоть она и старалась не показывать этого на своём лице. Это была не усталость, скорее — смирение перед чем то неизбежным. Женщина мягко опустилась на край кровати заставив матрас прогнуться под её весом, похлопав ладонью по месту рядом с собой, приглашая дочь разместиться рядом с ней. Гилберт послушно прошла и села рядом, чувствуя себя маленькой девочкой, которую сейчас вот-вот будут отчитывать за малейшую провинность.       — Твой отец рассказал мне, — начала мама спустя непродолжительное молчание, подбирая каждое слово с изысканной осторожностью на которую она была вообще способна. Будто проверяя их на вкус, чтобы удостовериться, что они не слишком горькие. — о том, что ты разговаривала вчера с Хью на веранде.       Реджи вздрогнула и почти вскинулась, готовая защищаться, но миссис Гилберт медленно положила свою ладонь на колено дочери, успокаивая.       — Я не пришла тебя ругать, милая. — остановила она её этим мягким, но властным жестом. — Я пришла поговорить. Повисла тишина, наполненная утренними звуками с улицы — где-то по дороге проехала пара машин, приглушённые голоса соседей донеслись до уха слабым шумом, шорох вновь начавшегося дождя за окном, а внизу — звякнула посуда.       — Ты правда хочешь такой жизни? — спросила Элизабет, и в голосе её впервые за долгое время не было той привычной стали, которая всегда ставила Реджи на место, заставляя подчиняться без лишних слов. — Не потому что это модно, романтично… А по-настоящему? Всем сердцем?       Девушка сама внезапно удивилась своей твердости в голосе, когда ответила:       — Правда, мам. Я действительно хочу этого, с тех пор как себя помню. С тех пор как впервые увидела фильм, где люди на экране жили чужой жизнью так, что я забывала о своей. Элизабет смотрела на неё долго, изучающе, и в этом взгляде читалось что-то, чего Реджи никогда раньше не замечала. Сожаление, тоска, или понимание того, что время упущено и не вернуть? Ее красивые зеленые глаза перестали смотреть на собственную дочь уставившись куда-то в пол её комнаты, формируя следующую речь. Реджи было непривычно видеть свою маму с такой уязвимой стороны, но она знала и даже скорее предполагала что однажды сможет увидеть её столь открытую и чуткую. Холодная броня её души надломилась, когда она продолжила:       — Знаешь, — произнесла женщина тихо, на грани шепота, будто боясь что кто-то ещё услышит их разговор. — я, наверное, не смогу тебя переубедить, но я когда то тоже хотела стать актрисой. Модельное прошлое — не совсем то что я хотела, ведь с возрастом я совсем стала непригодной. Мол, стара стала, а старые модели на показах им вовсе не нужны.       Женщина усмехнулась покачав головой, но в этой усмешке не было радости и счастья — только грусть от осознания собственного беспомощного положения.       — Я просто хочу, чтобы ты не оказалась в такой же яме как оказалась я. — Элизабет подняла глаза на Реджи, установив с ней зрительный контакт. — Чтобы у тебя всегда была работа под боком и ты могла себя прокормить. И не только себя, а может даже и своего будущего ребёнка… Я хочу тебе только счастья, и знаю что ты добьёшься успеха. — продолжает женщина медленно сжав колено дочери, словно пытаясь ухватиться за какую-то соломинку, которая удержит её в этом безумном потоке. — Я тоже верила что однажды выйду на сцену, попаду на экраны, но я просто сделала неправильный выбор. Потом и вовсе… Влюбилась. Встретила твоего отца, забеременела тобой и Долли — и всё закончилось не успев даже начаться.       Она развела руками — жест, исполненный такой горькой, щемящей красоты, что у Реджи защипало в глазах, а к горлу подкатил колючий ком. Она не хотела ничего говорить позволяя маме высказаться.       — Я не жалею, Реджи. Пойми меня правильно. Ни о дне, прожитом с ним, ни о вас, девочках. Вы — лучшее, что случилось в моей жизни. Но иногда, в редкие минуты, когда никто не видит, я думаю: а какой была бы моя жизнь если бы я стала актрисой, а не обычной моделью?       — Мама…. — жалобно выдохнула девушка. Она настолько сильно прониклась этим разговором, что даже пару раз моргнула не позволяя подступающим слезам сорваться с её ресниц.       — Я не к тому, чтобы ты бросалась в омут с головой, забыв обо всём на свете. — Элизабет взяла дочь за руки, и пальцы её, прохладные и тонкие, вдруг показались Реджи невероятно родными, такими, какими не были уже много лет. От этого у неё заныло под ложечкой. — Это касается и Хью.       Сердце юной девушки от упоминания актёра в мгновение ока тут же сжалось до состояния крупицы.       — Я просто не понимаю… Зачем Хью это? Реджи моргнула:       — В смысле?       — В прямом, милая… — во взгляде женщины появился укор с примесью той самой тревожности, которая была вовсе не привычная строгая, а болезненно волнующаяся за дочь. — Он взрослый мужчина, занятой. Успешный. С чего бы ему вдруг тратить время на двадцатилетнюю девушку, которая… — она вдруг выдержала паузу, добавляя, немного погодя. — … Смотрит на него таким же влюбленным взглядом, каким смотрела я на твоего отца в первую нашу встречу?       Девушка открыла рот чтобы попытаться вставить своё слово и ответить хоть что-нибудь, но мама её тут же остановила.       — Я просто хочу тебя предупредить, Реджи. Такие люди как Хью — они опасные, и они совершенно другие. Они живут в другом мире, дышат другим воздухом. И для них доброта — это часто просто жест. Вежливость. Способ быть милым, потому что это выгодно. Ты для него — дочь друга. Не больше.       На мгновение, Гилберт стало не совсем приятно что мама так откровенно акцентирует внимание на актёре. Внутри её стала закипать та самая знакомая детская обида — просыпающаяся в ней всегда. Девушка стиснула зубы в попытке не начать отстаивать своё честное мнение, потому что с собственной мамой не стоит спорить. Но когда женщина начала медленно вставать, Реджи сорвалась на жалобный, полный непонимания тон:       — Почему ты так недовольна моим выбором? Что такого, если сэр Грант помогает мне, чтобы я добилась того чего хочу?.. Её большие глаза впились в напряженную спину матери которая замерла, словно гранитная статуя.       — Я же просто хочу попробовать. Разве это преступление — хотеть чего-то большего?       — Вовсе нет, Реджи. — ответила глухо Элизабет пытаясь побороться с собственными мыслями. Повернуться к дочери она больше так и не смогла — как будто совесть больше не позволяла. — Просто не все готовы платить за столь большую мечту. Я наблюдала двадцать лет за твоим отцом, за другими людьми, нашими друзьями, и видела как мир ломает сильных, вознося слабых. И наблюдала за этим твоим… Грантом. Не смогла сдержать она язвительного тона, пренебрежительно махнув рукой. Поправив шелковый пеньюар она двинулась к двери но, остановившись в проёме, все-таки посмотрела в глаза дочери, под остудив свой пыл. Потом поджала губы — Реджи поняла, уловив в этом знакомом и родном жесте, что на сегодня данная тема закрыта для дальнейшего обсуждения.       — Он уезжает сегодня. Остался на ночь. Захочешь попрощаться — спускайся завтракать.       Дверь закрылась, оставляя девушку в безмолвном одиночестве. Она поняла что данный разговор оставил неизгладимый неприятный след на сердце и где-то глубоко в душе, так, что Реджи даже ощутила как осела на постели, будто позволяя ей утянуть собственное тело внутрь и никогда не вылезать. Переведя дыхание спустя пару минут она почувствовала как живот неистово урчит, привлекая к себе внимание, издавая нечеловеческие звуки. Встав с кровати, Реджи тихо, босиком прошмыгнула в коридор — дверь за ней закрылась со скрипом. Раньше этот скрип обозначал что-то тёплое и невинное, но сейчас — этот скрип был громче любого грома позволяя прочувствовать всю ту атмосферу напряжения, давящую на голову, заставляя ощутить себя маленьким, никчемным человеком. Лестница встретила привычным скрежетом ступеней, и Реджи машинально отметила, как странно: вчера он казался частью уютного домашнего мира, а сегодня — словно предупреждением, что каждый шаг теперь будет слышен.       Внизу, в столовой, царила та особенная утренняя суета, какая бывает в домах, где живут большие семьи. Долли уже сидела за столом, намазывая масло на тост с сосредоточенностью юного художника, творящего шедевр. Отец читал газету, делая вид, что происходящее в шуршащей бумаге интересует его больше домашних дел. Мать уже хлопотала у буфета, расставляя чашки, с тем же самым хмурым видом с каким она вышла из комнаты дочери не так давно. Невысказанность чего-то со вчерашнего вечера заставило её зябко поежиться, но она не показала виду. Хью, на удивление, ещё не спустился. Реджи вошла неслышно, стараясь не привлекать внимания, но отец поднял голову от газеты ровно в тот момент, когда она пересекла порог. Взгляд его был тяжелым, изучающим, но в нём не было вчерашней подозрительности — скорее усталое принятие.       — Доброе утро. — произнёс мужчина ровно, глядя на дочь из-под очков. — Выспалась?       — Да, пап. — солгала умело Реджи, присаживаясь напротив маленькой Долли. — Выспалась.       — Врёшь! — вклинилась в разговор младшая с наивной жестокостью детей, которые в таком возрасте не умеют фильтровать правду. — У тебя круги под глазами, как у мамы, когда она ругается с папой вечером!       — Долли! — хором рявкнули родители, и девочка, фыркнув, уткнулась в свой тост. Реджи невольно улыбнулась, наливая себе из кофейника кофе в чашку. В этой привычной семейной перепалке было что-то успокаивающее — то, что оставалось неизменным, несмотря на все ночные откровения и утренние признания. Внезапно шаги с лестницы заставили её вздрогнуть, повернув голову в сторону звука и замерев с чашкой в руке. Хью появился на пороге столовой так же, как и вчера — со своей привычной небрежной грациозностью, которая вовсе не покидала его даже спросонья — и пахнущий дорогим одеколоном, приевшимся к нему.       — Всем доброе утро. — с улыбкой произнес Грант, и его голос, слегка хриплый после сна, отозвался в ушах Реджи оглушительным шумом.       — Дядя Хью! — Долли, бросив свой тост на тарелку вместе с ножиком, вскочила из-за стола бросившись к мужчине, спрыгивая со стула. — Ты обещал мне показать фокус! Вчера не показал!       — Обязательно покажу, — рассмеялся он, подхватывая девочку на руки легко, будто она ничего не весила. — После завтрака, если быстро доешь. Идёт?       — Идёт! — радостно пискнула младшая, а после потребовала у актера чтобы тот вернул её за стол, чтобы продолжить свою торопливую трапезу. Реджи наблюдала за этой сценой краем глаза, делая вид, что полностью поглощена содержимым своей тарелки. И в который раз поражалась, как естественно он чувствует себя в их доме, как органично вписывается в семейный уклад. Для Долли он был просто «дядя Хью» — забавный, добрый, всегда приносящий подарки и показывающий фокусы. Для отца — друг, проверенный четвертьвековой дружбой, человек, с которым можно молчать и понимать друг друга без слов. Для матери — сложно сказать, исходя из их странных взаимоотношений, но, возможно тот с кем можно обменяться взглядами без слов поверх голов, вспоминая то, что было или не было в их юности. А для неё? Она отогнала эту мысль, едва та успела сформироваться.       Завтрак тянулся бесконечно долго и одновременно пролетел как одно мгновение — время в этом доме вообще имело привычку сжиматься и растягиваться по собственному усмотрению. Говорили о пустяках — о погоде, которая обещала быть всё такой же промозглой, о новой коллекции отца, которую он готовил к показу в Милане, о школьных успехах Долли, которая сегодня почему-то решила, что учиться вовсе не обязательно. Хью рассказывал забавные истории со съёмок последнего фильма, травил байки о режиссерах и партнершах, и даже отец, который всё утро хранил настороженное молчание, к концу трапезы позволил себе расслабиться и пару раз улыбнуться. Реджи, увлеченная рассказами Хью, не могла не замечать как мама изредка смотрит на неё с молчаливым укором, который приказывал ей держаться особняком. Девушка, конечно, пыталась не заострять внимание на этом, но пробегающее напряжение по спине заставляет держать осанку прямо и не сболтнуть чего лишнего. Когда часы на каминной полке пробили одиннадцать, Хью поднялся из-за стола, отодвигая стул с мягким скрипом по паркету.       — Мне пора собираться. Машина будет через час.       — Я провожу, — вырвалось у Реджи прежде, чем она успела подумать, даже прежде чем внутренний цензор включился и прикусил язык. В этом самом моменте она уловила возможность оказаться тет-а-тет с актером, хотя бы на крошечную толику времени. Повисла крошечная пауза — все замерли, оценивая. Отец нахмурился, бросив быстрый взгляд на друга. Мать неожиданно для себя положила ладонь на руку мужа — легкое, почти незаметное движение, призванное успокоить. Долли ничего не заметила, увлеченная доеданием тоста, чтобы поскорее увидеть фокус от «дяди».       — Конечно, — ответил Хью спокойно, с той невозмутимостью, которая, должно быть, помогала ему выдерживать самые жёсткие интервью и каверзные вопросы журналистов которых он терпеть никогда не мог. — Поможешь мне с выбором книг для Долли? Я обещал привезти ей что-нибудь интересное в следующий раз. Не хочу ошибиться с возрастом. Отговорка была прозрачной до неприличия, но благородной. Реджи благодарно кивнула, чувствуя, как отступает напряжение, сковывающее плечи. В гостевой комнате царил аккуратный беспорядок — раскрытая небольшая сумка для документов на кровати, папка, на которой написано «Сценарии» аккуратным британским почерком и ещё несколько листов, скрепленные скрепкой. Хью закрыл дверь, но оставил её приоткрытой — ровно настолько, чтобы из коридора было видно часть комнаты. Жест, который Реджи оценила сразу и за который была благодарна больше, чем могла бы выразить словами. Никакой двусмысленности, никаких закрытых пространств. Никаких поводов для новых подозрений от родителей.       — Твоя мать приходила к тебе утром, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно, продолжая копаться в папке с той методичностью, которая выдавала в нём человека, привыкшего к постоянным переездам и съёмкам.       — Откуда ты знаешь? — Реджи присела на край кресла, обитого тёмно-зелёным бархатом, и принялась рассматривать разбросанные листы на постели, чтобы хоть чем-то занять руки.       — Видел, как она выходила от тебя. — он бросил на неё быстрый, цепкий взгляд из-под ресниц, слабо улыбнувшись. — И по лицу твоему вижу. Тяжёлый разговор?       — Удивительный, — поправила Реджи, и в голосе её прозвучало то самое удивление, которое она испытывала до сих пор, прокручивая в голове утренний разговор с матерью. Заметив что Хью не стремился больше ничего спрашивать Реджи на секунду задумалась, не произнося ни слова: один вопрос не давал ей никакого покоя, и раз уж она оказалась вместе с ним в одной комнате — может стоит попытать удачу? Приподнявшись с кресла, девушка медленно подошла к актеру.       — А что это за листы? — с привычной ей оставшейся неизменной детской заинтересованностью, тонкий указательный палец указывает на один из листов, лежащий на аккуратно заправленной постели контрастирующей с сумбурностью. Хью проследил мягко за её пальцем взглядом, вновь натягивая на лицо улыбку, от которой около глаз появились знакомые морщинки.       — А, это эскизы наряда. Для отца твоего привёз… Забыл отдать как раз. — как-то скомкано объяснил он отворачиваясь к тумбочке, перебирая ещё какие то листы. — Можешь посмотреть, если хочешь. Заинтересованная Реджи не упустила момента перевернуть лист — её глаза наткнулись на один из эскизов: на белой бумаге был начерчен красивый эскиз женского платья. Бумага под пальцами была чуть шероховатой, с едва уловимым особенным запахом и чего-то ещё — дорогого, неуловимого, чем пахли все вещи, к которым прикасался Хью. Реджи всматривалась в линии эскиза, и чем дольше смотрела, тем отчетливее понимала: платье на рисунке было особенным. Не просто какой-то наряд, а самое настоящее воплощение грации, текучести, той самой женственности, о которой её мать говорила всегда, но которую редко кому удавалось запечатлеть на бумаге. Линии струились, обтекали воображаемую фигуру, и Реджи замерла во внутреннем восторге и восхищении, а взгляд ненароком проследил вниз, цепляясь за одну деталь.       — Красивое, — выдохнула она, не столько оценивая, сколько признавая очевидное. Справа в углу спешным почерком было выведено имя, видимо той, для кого предназначалось это платье: «Элизабет. ХХХ.». Сердце Реджи вздрогнуло и упало куда-то в пятки когда она наткнулась на эти буквы, а её выражение лица невидимое для Хью приобрело странно вопросительный оттенок. Она смотрела на эти буквы — выведенные торопливо, но с какой-то особенной тщательностью, будто рука выводила их не один раз, репетируя, пробуя, сомневаясь — и внутри неё что-то переворачивалось, вставало с ног на голову и опять падало. Девушка решила, что сделает вид, будто ничего не заметила.       — Красивое, правда? — голос Хью вдруг прозвучал откуда-то со стороны тумбочки, куда он отошел, продолжая делать вид, что занят перебиранием своих бумаг. Слишком старательно делая вид, что эскизы на кровати — не более чем случайная деталь интерьера, которая не имеет особого значения кроме как для отца Гилберт.       — Очень, — ответила Реджи рассеянно, не в силах оторвать взгляд от рисунка. — Знаешь, оно чем-то напоминает платье с маминой фотографии. Ну, той, что висит у отца в кабинете. Где она ещё совсем молодая, на каком-то приёме… Она подняла глаза и столкнулась с взглядом Хью, вздрогнув от неожиданности. Взгляд этот был странным — застывшим, пугающим, почти остекленевшим, словно она застала его врасплох вопросом, на который у него не было готового ответа.       — Да? — произнёс он с напускной небрежностью, отводя глаза к окну. — Не замечал. Наверное, совпадение.       — Наверное, — эхом отозвалась Реджи, но что-то внутри неё зацепилось за эту фразу крошечным крючочком сомнения. Она положила лист обратно на кровать поверх других бумаг, но руку не убрала — пальцы всё ещё касались края эскиза, гладили шероховатую поверхность. Тишина в комнате сгустилась до такой плотности, что, казалось, её можно было резать ножом. Где-то внизу, в гостиной, Долли смотрела мультики, и приглушённые звуки долетали сюда лишь отдаленным эхом. Реджи чувствовала, как сердце начинает биться быстрее — тем особенным, нервным ритмом, который всегда предшествовал решительному шагу. Вопрос, мучивший её всё утро, жёг язык, требуя выхода. Она знала, что спрашивать неловко. Знала, что это не её дело. Знала, что Хью имеет полное право послать её куда подальше за такое любопытство. Но знать — это одно. А удержаться — совсем другое.       — Хью, я… — нерешительно начала девушка опуская руки с зажатыми листами бумаги в ладонях. Мужчина отозвался глухим коротким «Да?», и она заметила как его пальцы напряглись. — А что у тебя за отношения с моей мамой? Выдохнула она с огромным усилием, перешагивая через себя и чувствуя, как щёки заливает румянцем, а ладони становятся влажными. Она понимала что спрашивать такое не совсем этично — не так её обучала мама, но интерес подогреваемый напряжением между ними двумя — заставил её это сказать. В полумраке комнаты, затянутой серой дымкой дождливого утра, его лицо казалось высеченным из мрамора — слишком правильные черты, и спокойное выражение.       — Ну… я имею в виду… было? Слова повисли в воздухе тяжёлыми, влажными каплями, готовыми вот-вот упасть и разбиться о пол. Хью замер. В прямом смысле этого слова — замер, превратившись в статую. Рука его так и осталась висеть над тумбочкой, не добравшись до очередной бумаги. Лицо не изменилось — ни одна мышца не дрогнула, но Реджи вдруг показалось, что она видит, как уходит куда-то вглубь тот свет, который всегда горел в его глазах, делая их живыми и тёплыми.       — Просто между вами всегда такая недосказанность, вот я и подумала…       — Реджи, милая, не бери в голову. — улыбнулся Хью игнорируя вопрос девушки, нервно проведя ладонью по своему лицу. — Ничего такого не было, твоя мама — удивительная женщина. Девушку насторожил этот тон и улыбка, но говорить ничего не стала. Лишь легонько нахмурилась придавая своему лицу мягкое выражение недовольства от игнорирования столь интересующего её вопроса. В конечном итоге она волновалась за маму.       — Я обещал тебе позвонить Ньюэллу сегодня, совсем забыл. — сменил тему Хью, лёгким рывком застегивая сумку когда положил в нее толстую папку со сценариями к фильмам, оставляя Гилберт в недоумении.       — Когда ты получишь письмо, если он напишет тебе о пробах — сообщи мне, хорошо? Стоило мужчине повернулся к Реджи, он встретился с её необычайно хмурым взглядом, и Грант на мгновение замешкался вздыхая будто бы обреченно. Затем положил ладонь на макушку девушки растрепав её светлые волосы.       — Дорогая, давай не смотри на меня так. Взрослые сами решат свои взрослые проблемы. — его широкая ладонь ощущалась на её голове как отеческий, тёплый, лишённый всякой двусмысленности жест. Так гладят по голове расстроенных детей, так утешают, так желают удачи перед важным шагом, но Гилберт себя ощущала обманутым ребенком который не получил конфету. — И запомни, что если Майкл согласится на тебя посмотреть, а он согласится, ведь я могу стать убедительным когда надо — не расстраивайся из-за отказа. Договор? Реджи слушала его и кивнула, потому что так было надо, потому что так требовали приличия, потому что мама учила ее быть вежливой даже тогда, когда внутри всё кипит и требует выхода. Но слова Хью проходили сквозь неё, не задерживаясь, — она слышала их, но не воспринимала, слишком занятая собственными мыслями, роящимися в голове потревоженным ульем. Ладонь на макушке все еще ощущалась теплым, тяжелым грузом, но теперь это тепло почему-то казалось чужим. Отеческим. Покровительственным. Тем самым, какое предназначено для маленьких девочек, которые еще не доросли до серьезных разговоров.       — Договорились, — выдавила она из себя с улыбкой, и голос прозвучал глухо, будто из подушки. Хью убрал руку, и в тот же миг Реджи почувствовала себя опустошенной. Странное, противоречивое чувство — она одновременно хотела, чтобы это прикосновение длилось вечность, и мечтала, чтобы он убрал ладонь, потому что от неё исходила ложь. Та самая ложь, которая была упакована в красивую обертку заботы. Актёр ловко ушёл от ответа, замаскировав бегство за улыбкой и отеческим жестом. Профессиональный навык, отточенный годами интервью и назойливых журналистов, — улыбнуться, перевести тему, сделать вид, что ничего не произошло, и выйти сухим из воды. Снизу, за закрытым окном, глухо донесся звук подъезжающей машины — короткий гудок, шум мотора, хлопанье дверцы.       — Ну всё. Мне пора. — произнёс он, бросив взгляд на часы.       — Я провожу тебя, — вырвалось у Реджи прежде, чем она успела подумать, оставив эскизы на постели с мыслью о том что она заберёт их попозже. Хью замер на мгновение, словно взвешивая, стоит ли позволять это продолжение, но потом кивнул — коротко, согласно.       — Хорошо. Они вышли в коридор вместе. Реджи чувствовала себя странно, идя рядом с ним по лестнице — будто участвовала в каком-то ритуале, значение которого ускользало от неё. Ступени поскрипывали под ногами, где-то внизу слышались голоса — мать, кажется, разговаривала с кем-то из прислуги, отец ещё не вышел из кабинета. В прихожей Хью остановился, накидывая плащ — тот самый, в котором приехал вчера, ещё мокрый после дождя, но уже успевший подсохнуть за ночь. Движения его были отточены, привычны — спокойная уверенность человека. Реджи стояла рядом, не зная, куда деть руки. Они болтались вдоль тела, тяжёлые и ненужные, как чужие.       — Ну вот, — произнёс Хью, застегнув последнюю пуговицу и поворачиваясь к ней. — Я готов. Она смотрела на него и думала о том, что этот человек увозит с собой часть её надежд, часть её страхов и ответ на вопрос, который так и не получила. И от этого хотелось то ли плакать, то ли кричать, то ли вцепиться в его плащ и не отпускать, пока не скажет правду. Вместо этого Реджи шагнула вперёд и обняла его. Порывисто, по-детски, уткнувшись носом куда-то в район плеча, вдыхая запах дорогого одеколона, дождя и чего-то неуловимо родного, что не имело отношения ни к каким тайнам. Актёр замер лишь на секунду, а потом его руки сомкнулись у неё на спине — осторожно, почти невесомо, словно он боялся сделать больно или нарушить ту невидимую границу, которую они оба чувствовали.       — Ну, ну, — пробормотал он куда-то в макушку, и голос его звучал глухо, но тепло. — Всё будет хорошо. Ты справишься. А пока… почитай что-нибудь. Чехова, например. Он лучше всего лечит от иллюзий и настраивает на правильный лад. Реджи не ответила. Она просто стояла, чувствуя, как его ладонь гладит её по спине — успокаивающе, ободряюще.       — Обещай, что позвонишь, — прошептала она в ткань его плаща когда позволила тишине немного обволакивающе обнять их. — Когда узнаешь что-то про Ньюэлла.       — Обещаю.       — И… — Гилберт запнулась, подняла голову, встретилась с ним взглядом. В глазах его плескалась та самая теплота, которая исчезла, когда она задала неудобный вопрос. Сейчас она вернулась — или Реджи только казалось? — Береги себя. Хью улыбнулся — уголками губ, едва заметно.       — Постараюсь. Он отпустил её первым, мягко разжав объятия, и Реджи отступила на шаг, чувствуя, как на место тепла приходит холод — тот самый, от которого не спасают никакие пледы. Попрощался с родителями: обменялся с Себастьяном крепким рукопожатием и мужскими объятиями, пообещав передать Лондону от него «привет», погладил мельтешащую Долли по макушке и поблагодарил Элизабет за вкусный завтрак и тёплый приём. Реджи он похлопал по плечу на прощание, ободряюще, а она — сдержанно кивнула головой почти на автомате. А потом дверь закрылась, машина заурчала мотором и уехала, растворившись в серой пелене дождя. День тянулся бесконечно, словно время решило над ней подшутить, растягивая каждую минуту в резиновую ленту. Реджи пыталась читать Чехова как по совету, но строчки расплывались перед глазами, мысли то и дело ускользали куда-то в сторону, возвращаясь к утреннему разговору, к уклончивому ответу Хью и его улыбке, ко всему тому что произошло за это быстротечное время.       Она перебирала в голове возможные монологи, репетировала перед зеркалом в своей комнате, жестикулировала, меняла интонации, пробовала разные голоса и манеры — и в какой-то момент поймала себя на том, что делает это не ради будущего прослушивания, а чтобы заглушить мешающий гул в голове, тот самый назойливый внутренний голос, который твердил: «Ты ничего не знаешь. Ты ничего не понимаешь. Ты просто ребенок, которому не говорят правду». Долли несколько раз пыталась ворваться в комнату с предложениями поиграть, но Реджи мягко выпроваживала её, обещая уделить время вечером. Сестрёнка обиженно сопела, но отступала — видимо, чувствовала, что старшей сестре сейчас не до игр.       К вечеру дождь усилился, забарабанил по стёклам с новой силой, и дом погрузился в тот особый, уютный полумрак, когда хочется закутаться в плед и никуда не двигаться. Реджи сидела в гостиной с книгой в руках, но не читала — просто смотрела на пляшущие за окном тени и слушала, как ветер завывает в печной трубе. Мать ушла наверх — сказала, что голова болит, и просила не беспокоить. Отец заперся в кабинете, откуда доносились приглушенные звуки телефонных разговоров и редкий стук клавиш печатной машинки. Долли наконец угомонилась и уснула в своей комнате. Реджи осталась одна.       Тишина в доме стояла такая, что было слышно, как потрескивают половицы, как где-то капает вода из неплотно закрытого крана, как за стеной шуршит мышь — или просто ветер гоняет по крыше сухие листья. Она уже собиралась подняться к себе, когда в дверь внезапно позвонили. Звонок прозвучал резко, неожиданно, разрывая вечернюю тишину на тысячу осколков. Реджи вздрогнула, выронив книгу на пол. Звонок повторился — настойчивее, требовательнее. Гилберт поднялась с кресла и на негнущихся ногах направилась к входной двери. Сердце колотилось где- то в горле, предчувствие — острое, почти физическое — сжало внутренности ледяными пальцами.       Она распахнула дверь.