Часть 9

Снег хрустел под ногами. Вычищенные днём дорожки снова укрывал плотный слой, в нём вязли ноги, но группа шла, шла по тёмным складам неспешно и настойчиво, ребята прикрывались высокими воротниками от ветра. Все мрачные, даже друг с другом не переговаривались. Пустой дом ждал их, они чуяли, их не обманывали забитые слепые окна. Запахи не обманывали. Вторые не обманывали. Калитка была прикрыта. Шедший чуть впереди Пижон едва смог её открыть: здесь никто ранее не проходил, снег собрался в небольшие холмики, не давал распахнуться. И пока пришлось остановиться, совсем ненадолго, в сердце заполз противный, сильный и стойкий страх, он смешивался с дикой злостью, и всё вокруг становилось тревожным и мрачным. Минувший день прошёл как вечность и совсем не умерил гнев, от которого в глазах темнело так, что ни луна, ни фонари не рассеивали беспроглядный, удушающий мрак. Ноткин зашевелил пальцами в кармане, пушистом, но едва ощутимо тёплом, натыкаясь не на то, раздражаясь… Нашёл. Сжал в ладони. И дышать стало полегче. – Да чёртова ты… проходим, – Пижон отодвинул дверцу достаточно, чтобы они могли пройти, не зацепившись за оледенелое дерево забора объёмными одеждами. Последний в цепи закрыл калитку. Дом с колодцем пах трудом, запахом пота и уходящего на холоде тепла тел и суеверным страхом. Попасть внутрь теперь можно было только с ключами, даже если внутри уже были люди, всё надёжно запиралось. Ключи были. Они казались ледяными в руках, но сознание цеплялось за любое ощущение извне, иначе Ноткин бы не смог так держать себя в руках. Нужно было цепляться за ощущения. Это пригвождало к настоящему. Внутри горели лампы и свечи, ещё больше запахов концентрировалось вокруг нескольких фигур. Свои пахли не так, как рабочие, каждого можно было отличить, узнать издали. Ноткин спустился вниз по лестнице, окруженный своими и своими же был встречен, пока несколько заводских рабочих теснились ближе к грудам камней и горкам земли, пустым вёдрам и лопатам. Вот они-то пахли эти тупым страхом, боязнью переступить черту. Такой запах ни с чем невозможно спутать. Ноткин должен был признаться сам себе… и делал это с неохотой: потому только он с соратниками сейчас не позволяет себе посмотреть на них сверху вниз в минутном ощущении превосходства, что у самих от одного к другому передавался тонкий и острый запах страха. Но такого страха, который заставлял напрячься в желании дать сдачи, сделать это немедленно, без размышлений. Ноткин сам источал этот запах. Из-за него и остальные ребята были напряжены. Хорошо, что этого не знали, не замечали ни трудяги, ни Влад. – Когда-нибудь я перестану удивляться тому, что вы приходите как раз, когда всё подготовлено. Ноткин подошёл к неровным краям заново вырытого колодца и, как и Влад, посмотрел вниз. Две веревочные лестницы скрывались в глубине, во тьме, верёвки вились под ногами и обвязывали ручки вёдер, полных земли и красной глины. – Быстрее же закончим, – сказал Ноткин не своим голосом, слишком приглушённым, и наклонился ниже, всматриваясь и видя то, что не увидел бы Младший Влад, даже если бы поднёс ближе лампу. Запах был странный. Не зря они решились на это. – Сейчас? – отозвался Влад очень спокойно. – Сам полезешь? – Сам. Можешь возвращаться, если хочешь, и рассказать ей, – Ноткин выпрямился и принялся раздеваться. Только потом полез в карман шубы, вытянул оберег, крепко сжимая в ладони, и сунул в карман штанов. Чтоб близко был. Шубу и шапку бросил Пижону, который стоял ближе к нему, немного отдельно от тихо переговаривающихся ребят. – Она и так всё знает… – ответил Влад так же тихо и снова посмотрел вниз. – Есть желание спустится? – Было. Я сперва послушаю, что скажешь ты. – А никто не заглядывал в проход? – Нет, там открылась только малая часть. Нужно копать ещё. – Нужно так нужно. Холод пробирался всё глубже, и ладно бы тело остудил, но он норовил попасть в самое сердце. Ноткин спешил. При иных обстоятельствах он бы поговорил и с рабочими, и с ребятами, которые трудились вместе с ними здесь, под присмотром Влада, но как будто всем, не только ему, было не до этого. Взгляды то и дело притягивал колодец. Ноткин схватился за стенку, всю в следах глиняных отпечатков рук, начал спускаться вниз, как если бы его что-то торопило. Торопило… и желание увидеть всё, что было внизу, и желание закончить с этим скорее и уйти туда, где сходились все ниточки, туда, где он почувствовал бы облегчение. Ноткин торопился, ему не было дела до разговоров, и поэтому, когда он услышал голос Влада сверху, не прекратил спускаться. – Кто спустится следующим? Ноткин чувствовал, что чем глубже он погружался в эту темноту, тем сырее становился воздух, тем страннее он себя чувствовал. Когда-то он всерьёз подумывал отправить сюда Лизу. Но он был рад, что из всех ровесников первым сам спустится вниз, было бы незаслуженной честью отдавать гадёнышу такую возможность. – Не надо никого. Пусть спустят лампу. И когда наверху оставалось лишь узкое кольцо света, а мрак сгустился вокруг его тела, ноги ступили на неровную почву. Она уходила из-под ног, скатывалась или смазывалась. Ноткин сел и потянул носом, затем опустил руку, чтобы на ощупь найти проём, через который тянулся слабый поток воздуха и уходил в тоннель. Он стоял на искусственной возвышенности, на тех первых комьях земли и камнях, которыми заваливался колодец. Дело было за малым, он должен был копнуть немного глубже и спуститься ещё ниже. Он не знал что увидит. Но он говорил об этом с Младшим Владом, и его рассказы будили сильнейшую тягу понять… Пока ещё здесь витал уходящий запах крови, пока ещё тоннели не глубоки и не обнаружены подземные течения, пока не заполнили здесь всё вокруг рабочие и не провели трубы к каждому дому… по крайне мере, планы такие были. У стен стояли лопаты. Лампа повисла над головой, её держали наверху несколько его доверенных и смотрели сверху. Ноткин копал, осторожно, потому что насыпь утекала вниз и вперёд, а ему нужно было помогать ей ссыпаться в правильных местах, чтобы не упасть и сохранить подход вверх к верёвочной лестнице. Места было мало. Тело согревалось трудом. Наконец отверстие, ведущее вниз, оказалось достаточно большим, чтобы можно было спуститься и быть уверенным в том, что получится подняться назад. Ноткин оставил лопату и отвязал лампу, поднял голову ненадолго: – Я пошёл. Взгляну, что там. Вторые сюда не ходили. Их призрачные следы никогда не ступали по этим проходам. Ноткин осторожно спустился вниз, чуть не поскользнулся: красная глина расползалась под его сапогами. Он оказался в тоннеле, пустом и каком-то…абсолютно безжизненном. Керосинка освещала глиняные стены, где-то влажно блестящие, а где-то пересушенные и покрытые трещинками. И тут абсолютно не было звуков, никаких. Сюда не просачивались голоса сверху, не слышалась людская возня. Что можно было увидеть здесь, найти или почувствовать? Когда-то во сне, мучаясь от боли и едва дыша через пересушенный рот, Ноткин увидел, как фигура движется по проходу, как сокращались вокруг неё стены тоннеля. Сам Ноткин едва помнил этот сон, Песчанка стирала память о важных снах, но он точно понимал, что Артемий Бурах шёл по этим проходам, ведомый только ему одному понятной нитью. Линией. Так степняки это называли. Линии… Ноткин сглотнул и пошёл вперёд, сжимая в кармане талисман, но сколько бы он не осматривался, ничего толком не менялось. Тоннель петлял, раздваивался, но странный сладковатый запах, иногда отдающий глубинной горечью, привёл атамана к неожиданному месту. В земле была полость, пространство округлое и достаточно большое, с тяжёлым влажным воздухом. Глина тут была такой красной, что казалась кровью, она хлюпала под ногами. Было сыро. И отчего-то печально. В свете лампы особенно блестела влажным и красным стена, и Ноткин разглядывал её, полный непонятных ощущений и не торопящийся войти. Артист по-звериному подсказывал на всякий случай не подходить слишком близко. Ощущая его призрачное присутствие и уважая его подсказки, Ноткин остался стоять на месте, но осмотрел получше пространство вокруг, поднял лампу выше и едва не вздрогнул, увидев у потолка острый штырь. Весь перемазанный в глине, поэтому и не бросившийся сперва в глаза, он торчал из округлого потолка и острым кончиком впивался в неровную влажную стену, а под ним виднелась полость, уходящая дальше наверх. Что за… чёрт. Штырь Многогранника. Точно он, основание входило глубоко, и вот оно. Не зря тогда Артемий подтвердил, что Башня была как заноза, вон как глубоко заходила. Ноткин даже не был уверен, под какой частью города сейчас стоял, что находилось над землёй в том месте, где он замер. Значит… значит вот что он видел тогда, а потом поднялся через колодец Влада. А как сюда попал? Правда Бойни?.. Но продолжать путь было рискованно. Если бы Ноткин захотел пересечь это пространство, то мог увязнуть, ноги и без того тонули, он был погружён по щиколотки в размякшую глину. И в руках же не было ничего, хотя бы лопаты, чтобы проверить, прощупать путь. Может, и хватит пока? Стоит вернуться, предостеречь, сообщить. А позже вернуться и проверить другие ходы. Решив так, атаман вернулся тоннелем, по которому шёл, он хорошо понимал путь, даже не приходилось ориентироваться по цепочке следов. А взбираясь вверх, к основанию колодца и лестнице, Ноткин услышал взволнованные голоса, множество голосов, пререкающихся друг с другом. Он взобрался на горку и посмотрел вверх, на пятно света и копошащиеся силуэты. – Вы там чего? – Да что б меня, ты что там делал? – раздалось сверху, и над колодцем склонилось множество голов, почти перекрывая свет. – Дай поднимусь хоть. Верёвку мне спустите. Сперва ребята подняли лампу. Ноткину она больше не была нужна, лестницу руки сразу нашли. Атаман поднялся и понял, насколько по-другому ощущалось всё наверху… и невольно расслабился, когда ноги ступили на плотную землю, а свои обступили со всех сторон. – Ты там вообще нормально? Хоть бы откликнулся, а то пропал – и никакого знака. От Пижона пахло волнениями. Почему? Ноткин поёжился от холода и надел скорее свою шубу. А внизу-то было совсем не холодно… – Да там не слышно ничего. Хоть обкричитесь. Ну, что встали? Видите, хорошо всё. – Как думаешь, сколько тебя не было? – спросил Пижон, щурясь. Ноткин насторожился. – Полчаса? Минут сорок? – попробовал он угадать. Влад подошёл ближе, ребята освободили ему место, и посмотрел вниз, в колодец. В руках его были карманные часы. – Почти четыре часа, – и поднял часы повыше. В этом не было необходимости. Ноткин верил, понимал теперь, от чего тут было столько волнений. Почти четыре часа? Самому не верилось. Странное место внизу, в нём так много всего смешивалось, и разобрать-то не получалось. – Тогда… пусть не ходит туда никто. Есть чем закрыть колодец? Закройте. Там увязнуть можно. Влад смотрел странно. Ничего выспрашивать не стал, пока не стал, возможно потому, что хотел переговорить с глазу на глаз, а тут и двоедушники, и рабочие, толпившиеся в углу, мешали. – Нужно переодеться, – только и заметил младший Ольгимский, – так недалеко замёрзнуть. Ноткин осмотрел свои ноги. Да, это точно, нужно было уходить. Но он и рад был уйти, но совсем не из-за страха перед дном колодца. Двоедушники не боялись ни лихих людей, ни убийц, приехавших в город из большого мира, их не пугали болезни и боль, полученные ушибы и раны. – Да, времени ещё прошло... Уходим. Отоспаться надо. А у самого сна не было ни в одном глазу. Гасили свечи, гасили лампы. Рабочие и Влад ушли первыми, Ноткин с двоедушниками закрывали досками колодец, а потом и дверь в дом. Было холодно так, что и руки не хотелось из карманов доставать, но не поэтому атаман торопился. Опасение и страх снова закрадывались в душу. Слишком долго он бродил внизу… он не рассчитывал столько времени отвести под дело колодца. Ребята неохотно ушли спать, пришлось отправлять каждого. Пижон только остался, следовал за атаманом и сперва молчал, не из-за мороза, не потому, что горло леденело, стоило открыть рот, друг только присматривался. – Ты тоже можешь идти спать, – Ноткин оглянулся, когда они переходили мост. – Не хочется. И я не про спать, тебя оставлять не хочется. С пяти утра на ногах… с этими чужаками… и не часто ты теряешь счёт времени, ещё и молчишь. – Я расскажу потом. Там… там всё равно нужно больше чувствовать. – Уже чувствуем, – буркнул Пижон. Они больше не проронили ни слова, только быстро-быстро шли, пока наконец не оказались во дворике, а затем и на крыльце Тёплого дома. Ноткин отпер дверь, вошёл, и только после этого почувствовал себя спокойнее. Тепло покалывало кожу. Они с Пижоном разделись и охотнее зашевелились, встреченные этим тихим теплом. Душица вышла навстречу, осмотрела их и вздохнула. – Я сам всё отмою, – Ноткин вновь взглянул на свои штаны и снял с ног сапоги. Глина застыла на морозе, но смотрелась всё равно жутко красной. – Всё спокойно? Всё хорошо? – Всё хорошо, – подтвердила она. – Я вычищу, всё равно пока на дежурстве сижу. – Не скучно тебе? – заговорил Пижон совсем другим голосом. Он говорил так только с Душицей. – А Сойка где? – Сойка спит, в кресло села и вот, – подруга не сводила с Ноткина взгляд, и как будто ей мысль пришла, она скорее заговорила снова: – Мне тут не скучно совсем, не думайте даже. Просто иногда мне… кажется, что я меньше делаю, чем остальные. Даже приготовить что-нибудь, так мне помогать приходят. И продукты принесут, и посуду помоют. Даже младшие помогают. Ноткин кивал, вымыл руки, прошёл в боковую комнатку и нашарил в шкафу без одной дверцы чистую одежду, так, на всякий случай сюда старых вещей принесли, и вот в подобные моменты она и выручала. Не хотелось бы оставлять здесь глиняные следы… Он слышал, как друзья любезничают за стенкой и всё дальше отходило желание задать слишком много вопросов и совсем уж оголить и без того очевидный для них страх. Не приходил ли кто, не ломился? Не спрашивали, почему дверь закрыта? Не приходили увидеть Его? Не спрашивали о Нём? И как Он спал? Не нужно ли что-то?.. но последнее следовало спросить у Мишки, только она наверняка знала. Или нет? Он оставил перепачканную одежду, ножик свой оставил, Пижон тут, он присмотрит, а ничего другого при атамане сейчас и не было. А вот… а вот оберег взял. Но, наверное, нельзя было это называть просто оберегом. Это же было тавро. Атаман сжал его в пальцах, неровные края царапали ладонь, шнурок пах кожей. Ноткин спрятал его в карман и затем тихонько вышел, он надеялся, что на него и внимания не обратят, но Душица позвала: – А поесть? Ты не хочешь? Я уже грею. – Нет. Нет… Я наверх. Он скорее поднялся по лестнице. Становилось даже теплее, воздух тут был необыкновенным, он приникал к коже мягко, прогонял холод. Чужими не пахло… И тревога понемногу рассеивалась. Появилось другое. Ноткин потому и стоял перед закрытой дверью, что-то внутри него, что он сам ещё до конца не понял, останавливало. Он вслушивался, с острейшим вниманием разбирал ощущения. Хотел зайти. И всё же медлил. Сколько бы он ещё так стоял, если бы дверь сама не открылась, и Мишка, потирая глаза, не сказала: – Это ты? – и не дождавшись ответа, сама себе подтвердила. – Ты. Это хорошо. Ты останешься? – Да, я останусь. Как он? Мишка прошла мимо, волоча за собой шерстяной плед. – Он немного грустил. Но совсем немного. Я дала ему конфету, но он не захотел кушать. А потом он совсем-совсем спал. Только к ночи что-то слушал, – тут она посмотрела на Ноткина очень внимательно. – Ему было что послушать, да? А змеиный человек больше не приходит и не отвлекает. Ноткин сжал губы и кивнул. Что говорить, часть его жалела, что он так и не нажал на курок. Одно лишь воспоминание пронзало его таким гневом, что дышать становилось больно. А он же почувствовал… он не зря торопился сюда, не зря его чувства так обострились и били тревогу. Ох, как он жалел, что послушал Спичку и не оставил здесь кого-нибудь из ребят! – Мишка, я могу войти? Она посмотрела на него удивлённо, чуть ли не с подозрением. – Это даже надо. Ты сам не ты сейчас. Я пошла спать. С вами совсем не поспишь, – проворчала она и направилась в соседнюю комнатку. Ноткин протёр лицо ладонью, она пахла… землёй и кровью. Несвежей. Как ещё было описать этот запах? Он принюхивался, улавливая и лёгкую долю пряности в этом запахе. Твириновая пряность, да… прошедший год, чистый год, не стёр из памяти твириновое цветение. Чем-то похожим тянуло и из комнаты… Ноткин заглянул внутрь с настороженностью, но немедленно тихо и прерывисто выдохнул. Всё было хорошо, лежал как и обычно. И спокойно так лежал. И дышал. Когда прошлой ночью Ноткин летел вверх по лестнице, он уже знал, что здесь происходило. У него была ещё одна пара глаз, в конце концов, он одним телом не ограничен, и уже тогда руку холодило оружие. Думал, убьёт. Пристрелит на месте. В сущности, чего им стоило спрятать его тело до весны, а после закопать где подальше, не оставляя ни камня, ни досок, ничего, только голую землю. Как будто и не было ублюдка на свете. Даже не пришлось бы валить на чужаков, из тех, что опаснее… В глазах темнело. Ноткин зашёл и прикрыл дверь, неслышимый, он подошёл ближе и всмотрелся. Бурах дышал, точно дышал. Почему вообще появлялись сомнения? Вот и теплее становилось, теплее и теплее с каждым осторожным шагом. Как если бы он подходил к огню. Ноткин нечасто садился на кровать, но в этот раз стул, как и стоящий рядом табурет, были заняты горой вещей. И одежда, покрывала какие-то, книжки, сшитые в альбомы листики бумаги… от всего этого пахло Мишкой. Ноткин сел на край кровати, но получилось почти вплотную к самому сосредоточению тепла, протянул руку и коснулся запястья Бураха. Кожа тёплая… и даже мягкая, не обветренная и не измученная морозом. Особенно мягко было там, где атаман прощупывал пульс. Ровный, сильный. Хороший. И вот наконец стало спокойно. Ещё один выдох, долгий, ровный. Ток крови под подушечками пальцев настраивал работу сердца, вот чтобы оно так же ровно и спокойно билось. Как будто ничего не произошло, как будто ничего и не могло произойти. Будто не было тут выродка, который мог так поступить с безоружным… злость снова закипала. – Это же низость, – сказал Ноткин. – Ты и сам с этим согласен, правда? Даже если… даже если ничего не случилось, откуда он мог знать, что тебя такое не берёт? Ноткин взглянул на спокойное лицо, даже какое-то наивное. Признался себе: ведь и сам не думал, что подобная выходка не причинит Бураху вреда. – Что-то совсем не меняется со временем. Зря Виктору дали сюда змею запустить. Да и как будто Марии от этого станет легче. А ты… ты не переживай. Надо всем принять все перемены, они неизбежны. Да и неплохи. Сами по себе. Да? Мы справляемся. Умолк. Изменилось и впрямь многое. Кто бы подумал, что город поменяется, что изнутри это произойдёт. Да и внешне: вот надо бы канализацией заняться, кладбище расширят, что из Короба захотят сделать что-то совсем другое… Что люди вдруг начнут приезжать. И хорошие, и дурные, а за последними глаз да глаз нужен. Новые дела, новые обязанности, новое всё. И внутри тоже менялось… Ноткин вытянул оберег за шнур и в который раз осмотрел. В их городе тут и там встречались подобные штуковины, даже на навесах детских качелей, каждое ещё с особым смыслом, даже если и с очень простым. Вот этот знак больше нигде не встретить. Тая так об этом говорила… "удург". Чудно так рассказывала, но непонятно. Артемий был немногословен, но больше прояснил. Удург. То, что способно вместить в себя мир. Ноткин не был знатоком степного фольклора, и всё же такие вещи внушали ему глубоко мистическое чувство. Особенно в последние полгода. Он чувствовал… особенное в воздухе. Такой звон. Напряжение. Нервы в теле все натягивались, обострились связи со Вторыми, когда двоедушники уже начали смиряться с тем, что призрачные звери покидают их. Не покинули. И всё вдруг сталось таким свежим, сильным… и как ему становилось жаль, что Бурах… что Артемий не может этим насладиться. С сожалением атаман смотрел на спящего. Чувство вины просыпалось. И от того, что могло быть в прошлом, и потому, что сейчас всё так странно складывалось... Были наверняка недопонимания раньше, многое осталось недосказанным. И сейчас… услышаны ли слова атамана? Но если и нет, он их непременно повторит. И скажет много чего другого. Непременно скажет. – Ты только… не грузись, – Ноткин разжал пальцы, так и сжимавшие до этого запястье Бураха, положил ладонь поверх плеча и легонько его потрепал. – Всё как надо будет. Ты там своё прочувствуй, а тут мы разберёмся со всем. Хотелось верить, что у них всё получалось. До прошлой ночи даже сомнения в этом не было, да вот… Как вспоминал Ноткин лицо того хлыща, бледное, с раскрытыми глазами, так пропадало ощущение контроля. А если бы змей успел навредить?.. – А такого… не повторится больше. Слышишь? Не повторится. Я тебе это говорю, мы за своих горой стоим. Сейчас сильнее стали… ну ты знаешь. Конечно знаешь… А этому надо было в морду дать. Хотя бы. Меня, наверное, остановило только то, что ты против крови… её и без того много пролилось. Я уважаю твоё мнение. Должно было отпустить совсем, а почему-то снова зазвенело. Тревожно. Надо будет принять какие-то меры, чтобы совсем изжить бакалавра отсюда. Насовсем. А Каины… с ними пусть Хан разбирается, сам ведь заикнулся об этом. Надо было только поспать хоть немного. А то мысли толковые не складывались. Потянуло. Как будто что-то внутри за ниточку оказалось привязано. По коже мурашки побежали. Ноткин враз сосредоточил рассеянный взгляд, задышал редко, боясь вспугнуть видение, обнаружить обман зрения. Но это был никакой не обман. Артемий смотрел на него, чуть щурясь. Веки вздрагивали, норовя совсем закрыться, а по выражению усилия на лице Артемия казалось, что ему стоит невероятных трудов бороться со сном. Вот сжатые губы дрогнули, приоткрылись. – Ноткин… всё хорошо?.. Он и говорил едва слышно, медленно, сонно. Ноткин наклонился чуть вперёд и сжал сильнее крепкое плечо. – Да. Всё хорошо. Спи, не мучайся. Я за всем присмотрю, – волнение дребезжало, норовило осесть в словах нескладной скороговоркой, но вышло неплохо, голос не подвёл. Даже убедительно прозвучало. Напрягшись всем телом, Ноткин следил за тем, как Бурах совсем перестал хмуриться, его лицо разгладилось, а глаза прикрылись. Уснул. – Спи спокойно. Ноткин закрыл глаза, напряжение ушло и появилась усталость. Захотелось и самому лечь спать. Но он посидел ещё, греясь исходящим теплом и слушая ровное дыхание. Всё было хорошо. Даже больше того, стало радостнее. Ноткин распрямился, поправил одеяло. Почувствовал, что аппетит проснулся… значит, поесть, а потом сразу спать. Хоть где, на кушетке или на матрасе на полу, он чувствовал, что быстро заснёт. А утром… первым делом попробовать дать Артемию еды, а потом уже возвращаться к делам. Но прежде чем подняться, Ноткин чуть наклонился и с полуулыбкой проговорил: – И лучше бы тебе запастись сил и проснуться к весне. Так что давай, к моему дню рождению чтобы как штык. Всё-таки семнадцатилетние, день запустит отчёт до следующего года и полного взросления. Такое раз в жизни бывает. Да и по приметам весна обещала быть мягкой. И хотелось, чтобы Артемий встретил её вместе со всеми.