Часть 10

Вокруг много серого тяжёлого воздуха и много теней в углах. Много тускло горящих свечей. Привычно. Разве что места больше, окно больше, и как будто лучше видно вокруг, но нет: только белое полотно за стеклом. Метель. А всё же тут было теплее. Теплее же, чем в сторожке, но и там было неплохо. Земля внизу, где расходились плиты, всегда сохраняла тепло. Ласка помнила как в холода сворачивалась в проёме, как в норе, и так могла уснуть. Наутро едва разгибались ноги и руки, но она даже не болела, только иногда кашляла. А огонь… огонь ей был доступен только малый, ютящийся на фитильках свечей. Такими огоньками, даже если их много, не согреться. Зато были голоса. А в этом доме было безмолвно. Ласка смотрела в окно, медленно моргая. Там – не видно ничего. Как будто домик был игрушечным, и его поставили в мешок из белой ткани, накидали ваты сверху, и вот она сидела внутри, без особого смысла вглядываясь в окно. Стены дома были тёмными в большинстве комнат, только на узких лестничных пролётах и в коридорах перед дверьми на улицы стены были светлыми. Свечи гасли, огоньки тонули в лужицах воска. А за решетками печи всё вспыхивали огненные искры, трещало дерево и разрушалось, превращаясь в угольки. Тихо вокруг… слишком тихо. В рамках холсты и то молчали. Только метель выла и иногда огонь в печи потрескивал. Но это всё ничего, зимой она всегда чувствовала себя одиноко. Когда все мёртвые спали крепко-крепко под белым толстым одеялом, будить их было даже нехорошо.  Внизу били часы. Ласка подошла ближе к теплу, поставила на небольшую плиту тяжёлый чайник, а сама села перед печью.  – В последнее время ты спишь крепче, – шепнула она, уставившись прямо перед собой, но ничего не видя. Она только чувствовала: пока нет ощущения близости с другими, потому что ниточка, протянувшаяся от одного к другому, как бы тоже была укрыта одеялом, снежным слоем. А вот если самой выйти…   Нет, нельзя пока. Только вода вскипела, Ласка наполнила чайничек поменьше, он был не из металла, а такой беленький, блестящий, только со сколом на ручке… В воздух уже поднимался запах залитых кипятком трав. Помедлив, Ласка решила добавить ещё один листик. Достала его из вытянутой стеклянной баночки, бросила в воду и закрыла маленький чайничек крышкой, а сама вдохнула запах, который источали засушенные листочки. От них голова не кружилась, не тяжелела, а даже легче дышать становилось. Мишка их отдала, в начале зимы. Ласка берегла каждый листик. Закрывала баночку плотнее, накрывала пробковую крышку лохматящейся заплаткой из льна, а поверх ещё и обматывала горлышко толстой нитью, завязывала на два узелка. Она потушила оставшиеся свечи и тихо вышла в коридор, держа в руках поднос с кружкой и этим чайничком, спустилась вниз. Лестница совсем не скрипела. Так тихо… даже мыши тут больше не шуршали. Ласка вышла в другую половину дома, в совсем холодный коридор, остановилась перед дверью, ведущей на улицу. Холодно. Но мама не захотела занять одну из комнат наверху. Мама. Ма-ма… какое слово было всё-таки мягкое. Мама. Стучать в спальню было совсем не обязательно, не теперь, и не вслушиваясь в звуки, Ласка отнесла поднос к столику и вернулась прикрыть дверь. – Мама, я принесла чай, – и подошла ближе к кровати, смотрела, как под одеялами, свернувшись клубком, дремала Катерина. Нет, уже не дремала.  – Уже?.. – прошелестела та и тяжело вздохнула. Страдание мешало ей даже пошевелиться лишний раз. – Да. Я помогу. Заботиться о других было хорошо. Пока мёртвым не нужна была помощь, её можно было предложить живым. Ласка помогла Катерине приподняться, не сбросив одеял. Она была такой холодной… но живые не должны такими быть. Мама была слишком бледной и худой, её щёки ввалились, на лицо падали тёмные с проседью волосы, запястья казались сухими ветками. Сочувствие. Ласка очень понимала это слово. Со-чувствие. – Принести грелку? – но ответа она так и не получила. Катерина могла и вовсе не слышать, потому что её спутанные мысли снова и снова возвращались к морфию… но в доме не было ни одной ампулы. – Сейчас станет хорошо. Когда-то давно папа, не новый папа, а смотритель кладбища, пил твирин. Тогда пили только тот, который сами могли сделать, не было того Разбитого сердца, запомнившегося всем и пустующего теперь, не было бедного Петра… Где он сейчас, как он?.. А в старые годы твирин в сторожке делался только на тех травах, что росли на кладбище. Тот папа становился таким тихим и спокойным, когда выпивал, его совсем ничто не могло потревожить. Это твирь такое делала. В чае тоже был крохотный листочек, но в нём было достаточно силы, чтобы тёмное желание Катерины найти шприц, жгут и полную ампулу отступило. Ласка вернулась к кровати с кружкой, заставила маму обхватить её ладонями. – Тихонько… тихонько…  Глаза мамы прикрылись. Она отпила, выдохнула, выпила снова. После пары глотков ей всегда становилось лучше. – Спасибо, девочка.  Она понемногу теплела, как и нужно было живым. Ласка осторожно, пока Катерина дышала всё ровнее и легче, вытянула из рукава маленький квадратик ткани, пропитанный теплом. И придерживая ослабевшие руки-ветки, прикоснулась этим лоскутком к бледной коже.  – Хотите пройтись, мама? Я помогу. – Нет… нет, разве что… Там светло? – Катерина подняла успокоенные глаза от чашки, наконец в её лице не оказалось того мучения, от которого на сердце становилось тяжело. – Там много снега. И ветер. Но можно пройтись по дому. Катерина рассеянным взглядом следила за мягким паром, поднимающимся от чая, но тот становился всё прозрачнее. Чай остывал. – Когда придёт Александр… он же придёт сегодня? – Да, мама. Папа приходил каждый день. Он посещал спальню мамы рано утром, потом в обед, он был с ней, когда вечер сменялся ночью, держал её за руку, пока она не засыпала. Это было трогательно. Тро-га-ло. Самое сердце трогало. – Хорошо. Голова ещё гудит… ты можешь спеть?  Всё повторялось, это уже было и вчера, и позавчера. После чая Катерина успокаивалась и засыпала безмятежно, просыпалась легче и даже могла одеться и выйти вечером во двор. Силы появлялись. Ласка тихонько запела, без слов, немного грустно, вспоминая своих неживых. Сейчас бы она не смогла петь им – если тихонечко, то не услышат, а если громко, им было бы неспокойно. А Катерина была рядом, она допивала чай, смотрела в пустоту. И это было хорошо, а то иногда она что-то искала по углам… поэтому лучше было добавлять в чай твирь.  Но только новую. Старую не надо. Незаметно для Катерины пустая чашка исчезла из её тонких сухих пальцев, так же незаметно за рукавом исчез тёплый тканевый квадратик. Ласка укладывала её и поправляла одеяло, продолжая мычать себе под нос песенку, а веки Катерины становились всё тяжелее. Как долго дочери сидели у постелей больных матерей, когда те засыпали? Ласка не уходила. Люди и во снах всё слышали, только понимали по-другому. Ласка помнила, что в своих сновидениях продолжала с вниманием вслушиваться в бормотание её мёртвых, как они шуршали под землёй, иногда даже попадая движениями в перезвон колокольчиков на поверхности. Напевая, Ласка подняла свисающий с кровати халат, повесила на спинку низкого кресла. Потом услышала шаги. Не в доме, это было даже… больше про саму её голову, а не про землю, по которой ступал гость. Просто в голове вдруг, повторяясь эхом, захрустел снег. Не долго думая, Ласка оставила всё и вышла в холодный коридорчик, а спустя несколько секунд увидела, как в окне показались сощуренные глаза. Больше ничего не получилось разглядеть, сверху голову накрывала меховая шапка, а нижняя часть лица была спрятана под толстым шарфом, но Ласка не могла не узнать этих глаз и открыла дверь.  Её руки успели подзабыть, какие метели колючие.  Спичка вошёл и плотно затворил дверь, глухо, из-за шарфа, бормоча: – Пойди, пойди подальше, накинула бы что-нибудь. Холод собачий. А потом он замер и уставился на дверь в комнату Катерины, Ласка почувствовала необходимость его успокоить: – Мама спит.  – И не холодно ей тут…  – Нет. Так только кажется. Идём. Он едва стянул перчатки и вытащил стопы из сапог, а она, не боясь замёрзнуть, взялась за его холодный локоть и повела за дверь в другую часть дома, а затем за открывающуюся панель в стене, скрывающую лестницу наверх. Снег попадал на руки и на пол, было холодно, но только не внутри. Под ключицами и над линиями рёбер было очень тепло. – Да я так, просто… просто взглянуть думал. На минуточку зайти, – продолжал он. Шапку снял, начал раздеваться, но только потому что Ласка помогала, настаивала, ничего не говорила, только делала. И шапку отобрала, и шарф размотала, повела к креслу под лестницей, усадила Спичку, а сама села на колени на ковре. – Я… не отвлекать думал. Так, гляну, может, ты тут ходишь. – Я хожу. Я рада, что ты пришёл. Спичка улыбнулся, опустил взгляд на собственные руки, сцепленные замком. Его что-то тревожило.  – А я рад, что… ну, рад, в общем. – У тебя ещё что-то на сердце. Расскажи мне, – и видя его внутреннее сопротивление, положила тонкую ладонь на его руки. – Расскажи мне всё. – Я хотел тебя увидеть, но не хотел, чтобы ты сидела и всё это выслушивала. – Даже если сама этого хочу? Он встретился с ней взглядом, и оба они замерли, всматриваясь, чтобы затем он вновь посмотрел вниз, но на этот раз и на её ручку. И даже мягко обхватил запястье Ласки своими пальцами, длинными, сильными и ловкими. – Ну… невесело всё. Чувствую себя в западне. И не знаю куда деваться. Сейчас всё так сложно, сложнее, чем когда-либо, – он помолчал. Покрепче сжал её кисть. – Когда ты один, у тебя нет таких… то есть, можешь что угодно делать, ничем не связан. И легче решиться на любой шаг, а там, может, получится выкрутиться. А теперь всё не так. Я не один. И я… не знаю как поступить правильно. Вдруг я дров наломаю, и всё совсем станет плохо. Он рвано выдохнул, голову повесил, и у Ласки всё в груди сжалось от сочувствия и тонкого ощущения собственной беспомощности.  – Почему ты так говоришь? Разве всё так плохо? – Не знаю. Чувствую себя ужасно. Ты слышала же? – спросил Спичка, зажмурился и головой покачал. – Дом закрыли, потому что бакалавр натворил там… мне поверить сложно, что он мог бы причинить вред да ещё и так. Но Ноткин это видел. И он у нас сейчас, устроил там место собраний, и ночами у нас кто-то да дежурит. Он же не думает, что мне от всего случившегося не больно? Что я мог бы подумать, что такое может случиться? Как будто я мог оставить Медведя в опасности? – Не думает. – А мне кажется, что думает. Как будто… я сам ему враг, – Спичка пристыжено замолчал. Понял, что сильно преувеличил. – Ты знаешь, что всё будет хорошо? Ты знаешь, – заговорила она тихо. – Сердцем понимаешь. А головой не можешь понять. Может, никто никогда  и не сможет это умом понять. Ничего страшного не случится. Ты веришь? – … хочу верить. – Тогда верь мне.  Не в первый раз они говорили только вдвоём. Ласка умела слушать, у неё это хорошо получалось, через это она очень многое понимала. Сердце Спички так хотело знать тайны, мистические знаки, незаметные для всех тропки, но когда замолчало нечто большое под землёй, всё переменилось. И Спичка погрузился в совсем другой мир, в мир врачей, в мир костей, связок и крови. Сердце его ещё осталось поделённым пополам, одна его часть бережно хранила веру в тайное и желание приблизиться к этому тайному, а другая часть верила только в точные, не всегда очевидные, но постижимые законы материи и знания врача. Ласке это всё было открыто и хорошо известно, она поняла это давно, задолго до наступления зимы. – Утром прибежал один… Из их племени. Такой, ребёнок степнячки и горожанина. Здесь живёт, но и от Уклада далеко не ушёл. Сказал, мне можно будет зайти в Бойни. – Ты хотел этого. – Да, но странно от этого теперь. И боюсь, что незаслуженно, они ведь потому… ну, смирились, что я теперь Бурах. Ласка пока не знала что сказать. Половина из тех, кого она знала в Укладе, действительно ещё так думали.  – Артемий же… он ведь ещё может очнутся? – спросил Спичка, и в его глазах замерцала, как далёкий огонёк, надежда. – Ты же знаешь, что да. Просто сейчас тебе стало страшно. Но ничего, продолжай заботиться о нём. Не думай о Ноткине, он сам со всем справится. Не думай о бакалавре, зачем о нём думать? Ты должен делать что должен. К нему начал возвращаться его обычный уверенный вид. Спичка кивнул раз, рассеянно, затем увереннее. – Да. Это правильно. Медведь тоже так говорил. Надо делать, что должен. Тем более теперь я тоже… тоже Бурах. И я должен заботиться о своей семье. Об отце и сестре. И о тебе. Последнее он добавил после недолгой заминки. Руки Спички держали её ладонь немного неуверенно, но он не спешил отпускать, а под взглядом Ласки, чутко прислушивающейся к чему-то новому в себе, он и вовсе покраснел так, будто только зашёл в дом с мороза. – Ты это, – сказал он, поёрзав, – садись рядом. Что на полу сидеть? Я подвинусь. – Тут ковёр, – отозвалась она, хотя совсем была не против предложения. Просто всё было такое… странное. Но светлое! И всё же странное. И неизменно тёплое.  Вот внутри. И дрожало, как тканевый флажок на ветру. – Садись, ну. Я могу вообще встать.  – Не нужно.  Несколько неловких мгновений, и они сидели вместе на кресле. Если раньше они без труда поместились бы на нём, сейчас было тесновато. Тела казались… новыми. Другими. И происходило в них что-то такое, от чего то в жар побросало, то в холод, и сердце вдруг принималось стучать с силой. Ласка никогда ещё его так отчётливо не чувствовала. А Спичка молчал. Тихо сопел, иногда шмыгал носом. Он весь сжался на своей половине, чтобы у неё было больше места, но ей оно не было нужно. А что нужно было… вот сейчас? Ласка не могла ответить, но влекомая чувством, положила голову Спичке на плечо. Так хорошо было. Теплее, чем от огня.  – Ласка, ты… не хочешь как-нибудь к нам зайти? Все будут рады тебя увидеть. Я… провожу, ты не волнуйся. И туда, и обратно. Вот когда снег будет не такой колючий… А она сидела, закрыла глаза и слушала его сердце. И самой так щекотно становилось, хотелось смеяться, но тихонько, чтобы не потревожить этот сбивчивый робкий стук. – Я хотела. Но смогу, когда маме будет лучше. Или когда папа будет с ней весь день. Спасибо, что зашёл. – … грустно тебе тут? – Нет. Тут бывает хорошо. Просто… – Понимаю. Катерина так больше и не?.. ну, ты поняла. – У неё бы не получилось. Сейчас она не может сама всё достать.  – Медведь говорил, ей станет лучше. Забота на ноги поднимет, только бы пережить вот это сложное время. – Тогда так и будет. Они замолчали, сидя вот так, тесно сжавшись на кресле, чтобы уместиться вдвоём. И это было хорошо. Так хорошо, что Ласку едва не утянуло в сладкую полудрёму, ей просто захотелось узнать, какие сны придут, если она уснёт рядом с ним. Но время подходило к обеду. Она вздохнула. – Папа скоро придёт. Он всегда приносит еду. – Понял. По-хорошему мне тоже надо пойти к Чугунку. Он выздоравливал, но проверить надо. Слушай… тебе хочется чего-нибудь? – Чего? – Не знаю, конфет там… Или какую-нибудь вещь? – Спичка взглянул на неё сверху вниз, но быстро отвёл взгляд. Ласка ответила бы, что ей ничего не надо, тем более сейчас, когда есть такой большой дом, так много вещей, еда каждый день и даже не по одному разу. Но она не могла отказаться от чего-то большего, нежели угощение или вещь. – Я… подумаю. Хорошо? – Хорошо. Она провожала его, смотрела, как Спичка медленно одевался, а затем, как он исчез за окном в падающем снеге. И стояла, припав к окну и глядя, как метель заметала следы. Стекло потело. Она протирала его ладонью. Стало немного печально – снова, но по крайней мере было светло. На сердце светло. И она вдруг вспомнила, что была одной из них, из четырёх, кого Артемий тоже хотел забрать под свою опеку. Спичка, Мишка, Тая… и она, Ласка. Как всё-таки он чувствовал…  Тихо Ласка вернулась к Катерине и продолжила тихонько петь, пока не услышала шаги, это из соседнего крыла шёл папа. Не один, потому что одному сложно было нести нагруженный поднос, это Ласка приносила только чайничек, а там были тарелки, приборы, суп, мясо и овощи, и обыкновенно было что-то ещё, послаще. Папа всегда входил в комнату тихо и сперва смотрел на маму. Он не будил её, если видел, что сон его супруги лёгкий. Так было и в этот раз. Ласка тихо мурлыкала, не прерываясь, только взглянула коротко, поймала его взгляд, в котором даже было тепло, и печаль от ухода Спички немного разбавилась спокойной радостью. Может, он не любил её как дочь, но был благодарен ей, искренне благодарен за заботу. А это было уже даже большее, чем то, чего она невольно ожидала от нового отца. Папа подошёл ближе и сел на кровать, рассматривал лицо мамы, спокойное такое, безмятежное. Он даже не прикасался к ней, только смотрел, а говорил и вовсе почти шёпотом. – Она не поднималась? Ласка замолчала. Ей нужно было пару секунд помолчать, чтобы оставить в горле тонкое пение и вернуться к менее протяжным и высоким звукам. – Нет. Спала, потом ненадолго проснулась. – Она… не жаловалась? Как её самочувствие? – После чая стало лучше. – Спасибо, что не оставляешь её. Иди поешь, отдохни, теперь с ней буду я. Она встала и покинула спальню с охотой, запахи раздразнили голод. Это было так приятно: есть горячую еду, она всё никак не могла привыкнуть к этому. Ласка перешла через второй этаж на половину отца и ела, пока не пришло насыщение. А оно приходило всё быстрее, потому что не было долгих голоданий. Что-то про такое Артемий говорил… – Поэтому так сладко спится, – пробормотала Ласка, глядя в окно. Снег заметал весь мир. – Когда живот полный, когда одеялом накрыт… И Спичка вернулся?.. вернулся. Она чувствовала. В завываниях ветра ей чудились иногда голоса, а сейчас очень хотелось услышать хотя бы немного из того, что происходило в Тёплом доме. Но многие голоса перебивал размеренный стук. Сердце стучало. Не то огромное, под землёй, другое. Ласка на всякий случай приложила руку к своей груди. Похоже. Сливается по звуку. И у Спички тоже… не как у других. Захотелось подремать. Звук этот заполнял, от того и захотелось уснуть. Может, и от обеда тоже. Только оставалось одно дело… Ласка переложила в тарелку поменьше всего понемногу из больших блюд и понесла осторожно наверх. Выше и выше, в самый верх башни Стержня. Тепло здесь держалось, из всего дома сюда понемногу тянулось, собирались крупицы тепла и текли и вихрились из коридоров и комнат. Ласка села в угол, рядом с тюками и матрасом, коснулась горячей руки Клары, выглядывающей из-под одеяла. – Я тебе принесла… поешь. Клара? Ты не спишь сейчас, я чувствую. Понемногу под залатанным толстым одеялом зашевелилась, замычала, зашуршала…. и высунулась на свет взлохмаченная голова.  – Сестрица… – за тем показались плечи и руки, все спрятанные в вязаной кофте. Клара села, медленно стянула с себя одеяло.  Ласка пододвинула ей тарелку и только и смотрела, как тонкие, сухие и горячие руки Клары дрожали, как едва не выронили ложку. Клара много спала, не как Артемий, совсем не так, её и разбудить можно было, но почему-то и в мыслях, и сердце её как будто… почти не существовало. Ласка вспоминала о ней нечасто, но чаще, чем другие. Клара оставалась под одеялом и медленно ела, без аппетита, а взгляд был немного насмешливым, в нём было всё меньше рассеянности сна и всё больше проницательности. – Как Катерина? – спросила Клара, зажала ложку между губ, а затем ответила сама: – Ещё плохо. Если твой Спичка не поторопится и не догадается, что именно нужно добавлять в его зелья… ей придётся дольше терпеть. – Я беру листики твири для неё… – Это даже не зелье. Всего лишь листики.  – Маме не грозит смерть. Правда же? – Ласка всматривалась в её глаза и опасалась увидеть в них что-то злое… но она давно уже не видела в Кларе ничего зловещего. – Не грозит… нет, ей не грозит, – в её глазах, больших, обрамлённых густыми ресницами, что-то светилось. Клара доела, оставила тарелку и потянулась. Стянула с головы шапочку, пригладила тонкой ладонью короткие волосы. – Стрелять будут. Капелла видела или нет?.. На этот раз наш атаман уже не скажет, что это шалость и стреляли по банкам. А?.. не скажет. Кровь прольётся. – Будут… неприятности? – Будут. Но тебе не придётся никого в землю укладывать. И крови будет немного. Было бы больше… – она поморщилась и вдруг обхватила ладонями голову, – не будет… не будет… ах, он слишком давит на меня! С шипением Клара откинулась на матрас и замерла. Ласка не трогала её, принимала любую странность и даже… даже в этих странностях ей было понятно гораздо больше, чем в самом многословном пояснении. Даже если будут стрелять… если Клара останется в Стержне, никто не умрёт. Это самое важное. Дети и подростки все всё равно будут в безопасности, а приезжие… те самые, о которых волновались ребята, если не приживутся, уедут насовсем, и это было хорошо. Приступ Клары прошёл. Она отпустила голову и глубоко задышала.  – Когда-нибудь я всё равно выйду. Нельзя же совсем чтобы не выходила. И тебе придётся укладывать новых в землю… это же правильно. Я же хорошая. Я помогу с порядком. Их надо провожать… – Ты проводила уже… многих. Ни одного одонга в городе. Ни одной невесты в степи. Они ходили по улицам когда-то. Потом ходили по Шэхену. А теперь их не было. – Слишком… слишком велик шанс теперь им совсем раствориться, – пробормотала Клара, её взгляд обратился к большому окну башни Стержня, в снежную мглу. – А так хоть немножко, хоть немного… но хотя бы частички от них не пропадут. Ты же слышишь их во сне, сестрица? Слышишь? – Слышу. Я знаю, ты очень много сделала. – Да, и я так устала. Надо… отдохнуть. Я отдохну. Только… хочется поговорить с этим умником. Теперь-то он послушает. Может, поймёт, что бессмертие в орехе – это совсем не то, за чем стоит гнаться. Клара закуталась в одеяло, легла и совсем скоро засопела, но не успокаивалась тревога, вызванная её словами. Было… печально. Так было всегда, когда Ласка  вспоминала прошлое. И чем глубже лежали в её сердце воспоминания, тем печальнее становилось. Если бы Спичка не навестил её, всё было бы совсем грустно.  Надо было побыть в Тёплом доме. Просто посидеть там хоть часок, потому что именно там на сердце всегда становилось спокойнее.