Часть 2

— Это отстой, — говорит Кацуки, как будто три человека рядом с ним не знают об этом. — Как, полная хрень, половинчатый. Шото смотрит на свою левую руку. Это сила, которую он контролирует, и он знает об этом. Он не знает, почему он не может выбросить это из головы, если он так уверен в своей решимости. В отличие от своего отца, он знает, что такое сдержанность, и знает, как поступать правильно, как всегда использовать причуду… во благо. Он понимает, почему стремится стать героем, причем настоящим. Настоящим, неизбирательным героем. Человек, которым он мечтает стать в один прекрасный день, совсем не похож на его отца. — Хм, — бормочет Шото, раздумывая. — Я буду в порядке. Не думай об этом слишком много. Кацуки ощетинивается при этих словах, теряя спокойное поведение, которого придерживался во время объяснения Шото несколько минут назад. — Как, черт возьми, меня не должно волновать подобное, идиот? Это ненормально, и ты знаешь об этом. Не действуй так небрежно. Ты имеешь право расстраиваться. — Что можно сказать? — безразлично спрашивает Шото. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Я сталкиваюсь с таким не впервые. Айзава прищуривает глаза, а Хитоши наклоняет голову. Кацуки взрывается, откровенно говоря. — И вот проблема, идиот, — заявляет Кацуки, хлопая ладонью по столу. — Ты не видишь этого? Всё происходит так давно, что ты не способен отличить нормальность от ненормальности, и это определенно не нормально. Старатель ненормальный; твоя семья далека от нормального. Даже я знаю это, хотя моя мама не делает и половины того дерьма, которое делает твой жалкий отец. Он жестокий, вспыльчивый ублюдок. Шото не обращает внимания на то, что ему безвозмездно сказал (самопровозглашенный) самый враждебный ученик 1-А. В этом должна быть какая-то ценность. Если Кацуки говорит это, значит, есть что-то, на что Шото должен обратить внимание и что он должен извлечь из его слов, но по какой-то причине Шото не понимает, что именно он должен понять. Всё, что блондин говорит ему — это вещи, которые Шото слышал сотни и сотни раз прежде; когда его отправляли в медпункт в средней школе, когда его брат и сестра улавливали проблески и фрагменты моментов, когда он только что закончил тренировку, когда он проводил время с матерью, пока Старатель выполнял свои геройские обязанности — работу, которую мужчина всегда считал более срочной, чем посиделки с детьми и женой. — Я… я зна- — Я ещё не закончил! — кричит Кацуки, за что получает строгий взгляд от Айзавы. Сейчас поздняя ночь, и быть громким не обязательно. Кацуки понижает голос. — То, что я только что сказал, не было моей мыслью, не совсем. На самом деле я пытаюсь сказать, что тебе нужно перестать возвращаться к тому, кто, как ты знаешь, не принесет тебе ничего хорошего. Ты возвращаешься к врагу. Ты этого хочешь, да? Работать против себя? — Нет, — утверждает Шото. Он уверен в этом. — Но ты не я, Бакуго, ты никогда не узнаешь, како- — Заткнись! Не смей пытаться сказать мне, что я знаю, а что нет, потому что это пренебрежение всем, через что я прошёл, даже если это несравнимо с то- — Это не то, что я делаю! — Ты уверен? Потому что ты всегда так действуешь в школе. Ты притворяешься, что у тебя всё под контролём, когда это не так. Ты никогда не говоришь, ты никогда не принимаешь в чём-либо участие, только если тебя попросят. Ты отказываешься впустить кого-то в свою жизнь, кроме ботаника, и даже он не знает всего, верно? Ты думаешь, что никто не понимает тебя, поэтому не говоришь об этом. — Ты говоришь так, как будто я должен, — Шото прищуривает глаза. — Ты перешёл грань дозволенного здесь. Это предупреждение. У Шото есть границы, а Кацуки пытается вторгнуться в них и переступить их, как будто их не существует. Он делает это постоянно, в меньших масштабах, со всеми, кто имеет несчастье с ним разговаривать, только Шото не обращал внимания на все эти подразнивания и насмешки. Его не волнуют те поверхностные замечания, которые Кацуки любит бросать где попало, потому что они бессмысленны, общие и не стоят того, чтобы над ними задумываться. Тогда он не лез в личное пространство Шото. Но сейчас Шото не может сказать того же. Кацуки выглядит раздраженным, хотя гнев направлен на что-то далеко, на кого-то не в этой комнате. — Если ты думаешь, что я остановлюсь сейчас, то у тебя есть кое-что еще на пути. — Прости? — Шото парирует, раздражённый. — Ты хоть слышал всё то, о чём я говорил? — спрашивает Кацуки, смотря на Шото острым взглядом. — Проблема в том, что ты отказываешься высказывать свои мысли и позволять людям помочь тебе. — Как будто ты не действуешь точно также, Бакуго. — Что? — спрашивает Кацуки, ошеломлённый. — Перестань пытаться сменить тему. — Ты… Ты лицемер. Ты ведешь себя так, как будто не делаешь то же самое, что и я. — О чём ты, черт возьми? — Ты постоянно поддерживаешь свой злобный вид, чтобы люди не могли сблизиться с тобой. Кацуки бьет ногу Шото под столом, не сильно, чтобы быть воспринято за серьезную атаку, но достаточно, чтобы Шото знал, что это предупреждение. — Заткнись! Это не похоже на твою ситуацию! Ты говоришь, как будто знаешь всё- — Прекратите, — Айзава встаёт с того места, где сидел. — Достаточно. Мы не будем ссориться здесь. Айзава не может сказать, что он удивлен тем, что разговор перерос в разногласия, поскольку большинство вещей, в которых участвует Кацуки, идут по такому же пути, но это не помогает ситуации. Так они ничего не добьются. Кацуки скрестил руки и опустился в кресло, уставившись на край стола так, словно тот нанес ему личное оскорбление. За то время, что они разговаривали, Айзава убрал волосы в хвост. Когда его лицо меньше закрыто, его выражение более чёткое, резкое. Так он выглядит более устрашающе, и трое детей испугались бы, если бы не тот факт, что они хорошо его знают. — Хорошо, — говорит черноволосый мужчина, опираясь на стол. — Тодороки прав. — Что? — произносит блондин, хмурясь. — Он прав, но и ты тоже. — Что? — повторяет Кацуки, его слова мягче, растеряннее. — Вы двое не одинаковые, а похожие. Вы держите всё в себе, пока не становится слишком поздно. Шото фыркает, смотря на Кацуки, который смотрит на него с усмешкой. — Это глупо, — заявляет Кацуки. Хитоши, который не сказал ни слова за всё время, наконец присоединяется. — Ты слышишь себя прямо сейчас? — Ты глупый, — говорит Кацуки, меняя свой прошлый комментарий. Он наклоняется вперёд на локтях, смотря на фиолетововолосого мальчика. — Ты открыл рот только чтобы сказать это? Хитоши выглядит невозмутимым. — Да. — Бакуго, — предупреждает Айзава. Кацуки закатывает глаза. — Я знаю, я уже говорил эти слова, но я собираюсь сказать их ещё раз, — начинает Айзава, привлекая внимание трёх студентов Юэй. — Любая проблема, большая или мелкая, никогда не должна оставаться в тайне, особенно если это что-то, с чем вы не можете справиться. Шото, Хитоши и Кацуки кивают в неловкой солидарности. Кажется, это достаточно утвердительно, потому что Айзава продолжает. — Теперь, есть что-то чем бы ты хотел поделиться, Бакуго? — подсказывает он, переходя к делу. При внезапной смене темы, Кацуки переходит в оборону. — Нет. — Почему ты здесь, Бакуго? — вмешивается Хитоши, упрощая вопрос, как будто блондин сразу не понял, что именно хочет услышать Айзава. — Что это значит? — спрашивает Кацуки опасным тоном. Хитоши ничего не отвечает, лишь пристально смотрит на него, заставляя Кацуки перевести взгляд вниз, подальше от изучающих глаз. Всю жизнь похвала и признание, поддержка и восхищение, а Кацуки до сих пор не по себе, когда все внимание направлено на него. Хотя это совсем другое ощущение. Внимательный и анализирующий, как будто Хитоши может видеть сквозь его дерзкое поведение и грозную причуду. Как будто он видит, где они связаны, даже на противоположных концах спектра. Кацуки не знает, как к этому относиться. Ему не нужно ничего говорить, потому что в следующее мгновение Шото смотрит на Хитоши. В тишине раздаётся мягкий голос. — А ты? Кацуки не упускает из виду, как Хитоши слегка хмурится, прежде чем ответить на это «приемная семья». — Ох, — просто говорит Шото. — Что… что они делают? — Не так много. Не похоже на твой случай, нет, но… из-за моей «злодейской» причуды люди опасаются меня. — Ох, — повторяет Шото, выглядя потерянным. — Мне жаль. В его словах слышится вина, как будто он боится, что его собственная причуда является чем-то оскорбительным. Хитоши слегка улыбается и качает головой. — Все хорошо. Невозможно изменить мышление мира. — Это сильная причуда. Хитоши кусает губу. — Это так. — Причуды ещё не все. — Они не всё. Но для героя, они имеют значение. — Значит, — заявляет Шото, сгибая пальцы. — Ты можешь установить стандарт. Хитоши хмурится, но ничего не говорит. — Причуда — то, что ты из неё делаешь. Существуют злодеи, которые владеют огнем, прямо как я, но также есть… мой отец. То, что у меня есть, не является по своей сути «хорошим» или «плохим», но ориентиры уже сделаны за меня. Это «геройская причуда» из-за кого-то раньше меня. — И я могу быть первым, — заканчивает Хитоши. — Верно, ребёнок, — подтверждает Айзава. — У тебя есть потенциал. Он тянется вниз, чтобы взъерошить растрепанные волосы цвета индиго, и Хитоши усмехается. Потом он решительно проделывает тот же жест с другими двумя мальчиками. Кацуки ворчит в притворном раздражении, а Шото в растерянности. Айзава усмехается. — Если кто-то из вас хочет что-то сделать, можете заглянуть в гостиную. У меня не так много места, но не стесняйтесь. Кацуки принимает это как сигнал к тому, чтобы встать и занять диван, пока никто другой не успел этого сделать, но не раньше, чем он стащит нетронутый шоколадный йогурт Шото со стола. Хитоши смотрит на Шото вопросительным взглядом, а Шото пожимает плечами, к тому же, он совсем забыл про его закуску. Вдвоем они следуют за Кацуки, заходя в тёмную комнату, освещенную только лунным светом из окон. — Здесь нет игр, — ворчит Кацуки, осматриваясь. — Даже настольных игр. Что это за место такое? — Есть книги, — Шото сообщает ему, указывая на стеллаж. — Ц. Думаешь, меня это волнует, Половинчатый? К тому же, здесь слишком темно, чтобы читать. Если ты попробуешь, то будешь ходить в очках, как Очкарик. Хитоши возится с лампой в углу. Он умудряется включить её и свет отражается от стен и пола. — Это называется включение света, гении. Кацуки фыркает, отклеивая этикетку с его йогурта. — Как угодно. Шото опускается у книжного шкафа, перебирая названия, ища что-то знакомое или интересное. Хитоши садится на подлокотник дивана, на тот конец, где находится голова Кацуки, не желая получить удар ногой. Блондин выглядит раздраженным, но ничего не комментирует, поднося ложку с пудингом ко рту. — Это Гарри Поттер? — Хитоши спрашивает у Шото, когда тот вытаскивает книгу. — Узник Азкабана, ага. Кацуки смеется. — Пффф, найди вторую. Все знают, что она лучшая. — Нет, — заявляет Хитоши слегка обиженно. — Эта была ужасна, а фильм ещё хуже. — А, но сцена, где Рон выплевывал слизняков, была очень забавной, — говорит Кацуки. Хитоши морщится: «Больной». — Что я могу сказать? Весело наблюдать за страданиями людей, — задумчиво произносит Кацуки. — Но не весело, когда наблюдают за тобой? — вмешивается Айзава, появляясь из кухни. В руках у него несколько кружек. Три, если быть точным. — Горячо, — предупреждает он, ставя их на кофейный столик. Кацуки убирает свою еду. Заинтересованный, он встает и заглядывает в одну из кружек. — Черт возьми, да, — усмехается он, беря одну. — Горячий шоколад. Хитоши выглядит пораженным. — Спасибо Айзава-сенсей. — Не надо, — отмахивается Айзава, глядя на Шото. — Эта книга — моя любимая из всей серии. — Чудесно, два человека с плохим вкусом в книгах, — бормочет Кацуки в свою кружку. — Готов поспорить, ты читал «Сумерки» и считал их потрясающими, Бакуго, — язвит Шото, подходя к дивану с твердой обложкой в руках. — В «Ромео и Джульетте» история любви была лучше. — В той пьесе было больше увлечения, чем любви, — поправляет Хитоши. — Та же разница. Шото кладет книгу на стол и берет последнюю кружку, вдыхая приятный аромат. Он использует правую ладонь, чтобы немного охладить напиток. Кацуки фыркает между маленькими глотками. — Везучий ублюдок. — Он может превратить твой в мороженое, если хочешь, — предлагает Хитоши. — Черт возьми, нет, — морщится Кацуки. — Оно отвратительно. — Шоколадное мороженое не отвратительно, — говорит Шото. — Оно очень вкусное. — Оно холодное. Мне нравится горячая и острая еда. — Вот теперь, это отвратительно, — комментирует Хитоши. — Заткнись. У тебя нет вкуса не только в книгах. Хитоши игнорирует его и продолжает пить свой горячий шоколад. Они сидят в тишине, наслаждаясь спокойной, умиротворяющей атмосферой. В их собственных домах нет такой атмосферы. Несмотря на их противоположные мнения по многим мелочам, эти трое до боли похожи на более глубоком, более личном уровне. Есть острое чувство понимания и родства, которое может возникнуть только благодаря сопоставимому прошлому и схожему менталитету. Все они знают, каково это — испытывать страх в месте, где они должны чувствовать себя в безопасности. Разделить эти эмоции с кем-то другим, особенно с тем, кто может сопереживать — странное освобождение. В конце концов, Кацуки догадывается, что именно это заставило его передумать, потому что в следующий момент он раскрывает то, что планировал держать в себе. — Моя мама, — внезапно признаётся он. — Хм? — спрашивает Хитоши. Айзава стоит у стены, опираясь на нее, и смотрит на пол, но Кацуки прекрасно знает, что он подслушивает. Шото садится и смотрит на него пристальным взглядом. — Когда я вернулся после случившегося в Камино, первое, что она сказала мне, были слова, что это моя вина, — подробнее объясняет Кацуки. — Она сказала, что если бы я был сильнее, то такого бы не случилось. Хитоши узнал об этом событии только после того, как оно произошло. Об этом событии люди узнали довольно быстро, о нем транслировали все новости и писали во всех возможных статьях. Но в центре внимания всегда был Всемогущий, а не Кацуки. Блондин был упомянут лишь вскользь, как вспомогательный момент, о котором не стоит задумываться слишком глубоко. В отличие от Шото, который был там, и Айзавы, который помогал разрабатывать план спасения, Хитоши не так много знает о том, что происходило за кулисами. Но он знает, что это точно, бесспорно, не вина Кацуки. Любой, кто так говорит, не прав, а если этот человек - мама Кацуки, то… ну… что ж. — Это откровенно неуважительно и неправильно, — говорит Хитоши. — Она не права. При этих словах, Кацуки напрягается. — Ты видел Всемогущего? Из-за кого, блять, по-твоему, он стал таким? — Он пришел туда по собственной воле, Бакуго, — утверждает Шото. — Ты не заставлял его. — Это полная хрень! Герои пришли туда, потому что я позволил поймать себя Лиге, — возражает Кацуки. — Может, я не виноват напрямую, но это точно не кто-то другой вызвал. — Вина не поможет в любом случае, — добавляет Хитоши. — Это не твоя вина. — Тогда почему она так сказала? — спрашивает Кацуки с оттенком обиды в голосе. — Почему моя мать сказала мне такое? — Потому что она идиотка, которая не знает, как сказать сыну, что она заботится о нём, — отвечает Хитоши. — Она та, кто не знает последствия за свои действия. — Она должна заботиться, — возражает Кацуки, хотя это больше похоже на жалобу. — Это несправедливо. Если она действительно любит меня, она должна показывать это. И что-то щелкает в Шото. Он всегда знал, что личность и поведение Кацуки не возникли из ниоткуда, но происхождение было неясно до сих пор. Если бы он всю жизнь рос с одними и теми же родителями, было бы удивительно, если бы он не стал таким, какой он есть сейчас. Если бы у него был лучший пример для подражания — если бы ему было на кого равняться — все могло бы быть иначе. Но всё это имеет смысл. — Если это то, что она делает, тогда она тебе не мать. Никто не заслуживает такого, — Шото говорит ему, убирая кружку в сторону. — Ты не заслуживаешь быть связанным с кем-то таким. — Она моя мать. — А Старатель мой отец. Это не значит, что он должен мне нравиться. — Но ты всё равно связан с ним. Весь мир знает тебя через его звание. — Знаешь, почему я выбрал себе такое геройское имя? — Ты, кажется, просто оставил своё имя? — Да. И Кацуки понимает. — О. — Когда я пробьюсь на вершину, я не хочу, чтобы кто-то видел во мне другого человека. Я не хочу, чтобы меня называли псевдонимом. — Ты хочешь, чтобы они узнали тебя таким, какой ты есть, — говорит Кацуки, и теперь он понимает, почему геройский костюм Шото такой, какой он есть. Он не хочет, чтобы кто-то смотрел только на него; он не хочет, чтобы они видели в нем кого-то, кроме его истинного «я». — Несмотря на наши связи или происхождения, мы другие люди. Мы отдельные личности, независящие от них.

***

К тому времени, когда все успокаиваются и укладываются на ночь (или утро), до восхода солнца остается всего два часа. Айзава берет несколько подушек и запасных одеял, и даже предлагает им свой спальный мешок, на который в итоге претендует Хитоши, а вслед за этим раздается негромкое бормотание Шото «тайный ребенок Айзавы», которое слышит только Бакуго, который фыркает и качает головой. — Невозможно. Он не может быть. Шото пожимает плечами, всё ещё смотря на мальчика и сенсея, ища сходства. — Я занимаю диван, — объявляет Бакуго, достаточно громко, чтобы все его слышали и поняли, что теперь это его территория. Когда никто не пытается спорить и договариваться, он быстро берет подушку и ложится лицом вниз, довольный полученным местом. — Если хочешь, ты можешь лечь в комнате для гостей, Тодороки, — Айзава говорит двухцветному мальчику, когда видит, что двое других уже удобно устроились в зале. — Там будет намного лучше, чем на полу. Шото смотрит на двух людей, с которыми он сблизился больше, чем когда-либо мог предположить. Из всех студентов в Юэй, они оба сумели пробиться сквозь его холодную внешность и проникнуть в его сердце. Они пробили себе дорогу, и Шото сдался, позволив им. Взамен он получил новый взгляд на жизнь и истории двоих о их прошлом. Он получил компанию и комфорт, узы и дружбу. И он не жалеет об этом. Даже с учетом присутствия Айзавы, их неожиданное появление — это то, за что он бесконечно благодарен, в конечном счете. Самые неожиданные, самые случайные вещи меняют его больше всего. Прошло всего несколько месяцев текущего учебного года, но он узнал так много нового не только от учителей, но и от своих сверстников. Ему всегда есть что открыть для себя; с того дня, как он встретил Изуку, он знал, что каждому есть что предложить, что посоветовать. Поэтому, даже если идея о постели звучит довольно приятно, он отказывается от предложения Айзавы. Он провел достаточно ночей в одиночестве в темной, огромной комнате, с братьями и сестрами несколькими коридорами ниже, а отец даже не бывает дома половину времени, так что ему пригодится любое общение, которое он может получить. — Спасибо, но мне удобно и здесь, — говорит Шото. У него достаточно пушистых одеял и подушек, чтобы чувствовать себя комфортно. — Хорошо, как хочешь, — Айзава говорит ему, прежде чем уйти из комнаты. Шото не знает, что случится завтра — как и его друзья — но пока он не один, он может встретиться со всем лицом к лицу.