Часть 2

Старик вертел в руках камень. А на камне – символ. Старику он ничего не поведал, этот символ, но вокруг стоящие люди гудели. Новый отряд. Новая работа. Находки посреди степи – напрашиваются. — Так мне объяснят, что это, в конце-то концов? Ни одна мышца сверх необходимого для того, чтобы говорить, не дрогнула на его лице. — Старый идиот! Как можно не понять после всего сказанного! Ты – бессмертен! Морщинистое лицо. Оно повернуто на говорившего. Сегодня оскорбления ничего не значат. Не сейчас… — Я могу ее отдать? Не важно, кому. Совсем не важно. Оно мне не нужно. Гул толпы стих. Не сразу, но это падение громкости не было значимым – лишь деталь, которую Старик потом вспоминал. — Мы не ослышались? – раздалось из толпы. Молодой. Так потом Старик назвал этого парня. Старик не пользовался именами. Странный принцип, но рабочий – прозвище.  Прозвище. Прозвище, данное Стариком, всегда попадало в цель. — Нет, не ослышались. Не ослышался. Мне к черту не сдался ни камушек, ни эта руна, что бы она не значила. Камень полетел в только разожжённый костер. Сразу почернел. Руну – не видно. Люди начали отходить почти сразу после. Умник – так потом Старик называл этого парня – еще долго рассказывал Старику о принципах какой-то магии, о вере в нее, о древних могучих шаманах. Старик сразу понял, что произошло. Кожу покололо – особенно в ладонях – тело наполнилось энергией. Старик не мог объяснить ее, ее неиссякаемость, о которой знал еще до того, как Умник заговорил. Камень дарует вечную жизнь телу и душе. Тело и душа становятся почти неизменными. Разница – спустя десятки лет, быть может, да появится. Старик сразу знал, что ему пытаются растолковать. Вечная жизнь – столь вечна, сколь вечны его попытки отхаркать ком из горла. Руки по локоть в крови. Пытаться отмыть можно – но ладони красные навсегда. И ему с этим жить. Образ туземца – в красной порошковой краске, в повязках из листьев, в амулетах – танцевал перед едва не помешавшимся от собственных мыслей Старика. Старику так и не суждено было понять образ той ночи. Молодой положил ему руку на плечо только с утра. Старику поспать удалось только верхом. Лошадь – Молчунья – не сказала ни слова, как и всегда. Сыновью и Песью лошадей – забыл, как звать – зарезали в первую ночь, ночь встречи, и съели. Плата за вход в не менее голодающий отряд. Степь велика и пыльна. Восток и его земли с немногочисленными городами. Ветер пытался упокоить Старика, и сделал достаточно для крепкого сна. До города пять дней Старик спал, пять раз он ел, пил – чуть больше раз. А говорил, славно говорил – лишь дважды. — Отец, мое почтение. Глядящие в ответ глаза с окружающей морщинистой кожей уже не были красными от недосыпа. — Стариком называй. Я твою мать в лицо навряд ли видел. И бабку – так же. Навряд ли мы связаны родством, Молодой. Не было понятно, оскорбил ли он тем самым собеседника. Паузе место появилось. — Странный ты… Старик. Две ночи отночевал в лагере, и уже на вторую навел шума. Таких камней пару штук в принципе в глаза видели, а ты – сразу… — Не надо. — Что? — Судить об этом – не тебе. Не нужно. Потому что Молодой. Так тебя звать буду. А вчерашнего умника – Умником. Он не только со мной так разъясняется, я уверен. Со всеми. Считает себя как минимум не самым глупым. В последние годы мое умение понимать людей не подводило. Подъехавший всадник молчал. Молчал и думал. Глядел на косички лошадиные. — Ты, Молодой, привыкай. К способу говорить. Или не слушай вовсе. Тебе решать, но знай перед этим – не место оскорблениям. Молчанию, пожалуй, тоже. Пусти вперед – кивок на лошадь Молодого – и делай вид, что диалога не было. Остаешься – спроси, что хотел. — Я И СТАРИК ЗАМЫКАЕМ! Из начала колонны, над головами примерно трех десятков всадников, прозвучало что-то по-доброму колкое. Похожее на “вечного заговорит!”. Гогот первого десятка поглотил вторую половину фразы. Старику не понравилось. Пока шаг лошади замедлился, вперед проехало еще с пару дюжин всадников. Нейтральность – к Молодому, у некоторых радость при виде, у пары громил – неприязнь. Лишь взгляды. Глаза не врут. Кому угодно, но не Старику. А он – скукоженная непонятность. Его пытались понять. А он – лишь спал. Несколько раз ел, чуть больше – пил. Молодой был не первым, кто пытался с ним говорить. Поговорить… — Странный ты. Вчерашний вечер ты обсуждать не хочешь, я понимаю. Твое появление – совпадение. Удачное для всех. Тебе – люди, как ты и сам говорил, –сейчас нужны позарез. В то же время ты молчуном заделался. Это первая непонятность. Две лошади – нам. Голодающим. Пускай каждому досталось по небольшому куску, но нам это сэкономило безусловно, не спорю. Очень хорошо сэкономило, к слову сказать. А за что делился-то по итогу? За возможность помолчать? Вот это – вторая непонятность. Люди… им так же, как и мне, непонятны твои мотивы. Я хотел бы, чтобы ты объяснился. — Среди нас есть отцы? В смысле, не те, что обрюхатят да пропадут, а какие надо – кто читать научит, за лошадью ухаживать. За себя постоять. Такие есть? — Да, есть. Я с отцом. Я ему кричал, о том, что замыкаем, и он нам отвечал. Он – ровно тот, о ком ты говоришь. Только он тебе зачем? — Вечером с ним буду говорить. Я рекомендую тебе присутствовать. Узнаешь всякого. И Главного тоже позовите. Ты со мной честен был, и я таким же быть хочу с тобой. Главный ваш – либо слеп и глуп, либо очень хорошо притворяется. Так и скажи ему, за кого я его держу. Не пытайся оправдать меня – его реакция мне о многом скажет. И первый диалог был таков.