Часть 1. Глава 1.

1 глава      понедельник, 26 августа, 1985 Я стою перед зеркалом в своей спальне и держу в руках две банданы. Одна — привычная, с военным камуфляжем; другая — красно-белая в горошек. Обе отлично подходят к моей любимой футболке с Karate Kid. Всё, что мне нужно, — сделать выбор. Но это не просто выбор между двумя банданами. Для меня есть только два школьных дня, которые имеют значение: первый день и все остальные. Но это не просто какой-то первый день. Это первый день старшей школы. Первый день, чтобы завести новых друзей, выйти в мир и попробовать что-то новое. Первый день как мужчина. Первый день всей оставшейся жизни. И начать всё это я собираюсь в школе Хоукинса. Именно поэтому я застрял здесь уже последние двадцать минут, раздумывая перед зеркалом. Правда ли я хочу прийти и выглядеть так же, как выглядел каждый день со времён средней школы? Если в первый день старшей школы я оденусь как прежний я, то лишь напомню всем, что я всё тот же заучка из радио клуба. И что ещё важнее — каждая старая футболка переносит меня в какой-то момент последних двух лет, когда мне было страшно. Каждая пара джинсов — капсула времени с воспоминаниями о том, как мы с друзьями изо всех сил пытались выжить; каждая пара обуви — напоминание о нашем лете, проведённом в борьбе за спасение наших семей, наших учителей, нашего города. Сегодня — мой первый шанс на нормальную жизнь в Хоукинсе. Без монстров, без пропавших детей, без русских шпионов. Последнее, чего я хочу, — начать этот этап своей жизни в одежде, полной воспоминаний, которые я предпочёл бы забыть. Я бросаю обе банданы в корзину для белья. Снимаю футболку Karate Kid и кидаю её сверху. — Завтрак, Лукас! — кричит мама снизу. — Иду! — кричу я в ответ. Покопавшись в шкафу, я выбираю более безопасный вариант: простую футболку без каких-либо персонажей — идеальную именно потому, что она абсолютно ничего обо мне не говорит. Простые брюки тоже. Новый старт, новый Лукас. На мгновение я задумываюсь, стоит ли что-нибудь сделать с волосами. Но начинать что-то уже поздно. Я и раньше хотел что-нибудь изменить, но всё, что я находил в журналах, было про кудри, кудри и ещё раз кудри. Даже когда речь заходила о волосах, похожих на мои, всё сводилось к джерри-кёрлам. И я знаю, что папа просто взбесится, если я заявлюсь домой с восьмидолларовой химией для джерри-кёрлов. Придётся быть крутым каким-нибудь другим способом. Может, возьму себе те джинсы с кислотной варкой или шорты Jams, которые сейчас носят все подряд. В конце концов, одно из моих правил выживания в этом году — выходить из зоны комфорта. Вельветовую куртку я всё же оставляю — погода уже начинает по-осеннему холодать. А вот с обувью я принимаю единственное по-настоящему стильное решение: Vans Old Skools, которые Макс подарила мне на день рождения. Я ни разу их не надевал. Слишком уж по-Джеффу Спиколи. Может, сегодня хороший день, чтобы быть немного Джеффом Спиколи. Перед выходом я засовываю в рюкзак всё необходимое, стараясь не забыть свой надёжный карманный блокнот. Рука по привычке тянется к рогатке, прежде чем я осознаю, что делаю. Рука замирает в воздухе, в сомнении. Четырнадцать лет — и я никогда не выходил из дома без своей рогатки. Никогда. Но сегодня всё иначе. Сегодня я оставляю всё, что было прошлым летом и раньше, позади. Сегодня — день, когда я начинаю жить в реальном мире. Рогатка отправляется в корзину к банданам и футболке. Внизу завтрак как обычно. Папа прячется за газетой, Эрика наливает себе слишком много сиропа, а мама подшучивает над ней из-за этого. Запахи яичницы, бекона и кофе заполняют кухню. Они занимают большую часть стола. К ним есть ветчина, йогурт и какие-то замороженные Toaster Strudels. Но есть и одно отличие. Дядя Джек — брат папы из Филадельфии — начал свой визит на День труда раньше, чем обычно в этом году. Сегодня утром он сидит за столом. Дядя Джек редко завтракает с нами — чаще он предпочитает подольше поспать, — но в те редкие разы, когда он всё же приходит, его присутствие всегда делает атмосферу за столом какой-то неправильной. И не только потому, что он самый высокий из всех — даже выше папы, — но и потому, что стол у нас рассчитан на четверых, и стульев всегда было ровно четыре. Его появление означает больше тарелок, столовых приборов и еды, чем обычно. Это также значит, что Эрику отодвигают в сторону, а дядино случайное кресло теперь занимает добрую часть той стороны стола. Сам характер завтрака тоже меняется, когда здесь дядя Джек. В обычный день всё выглядит так: мама в основном спрашивает нас о планах с друзьями, папа время от времени выглядывает из-за газеты и вставляет комментарий, когда считает нужным. Иногда Эрика начинает приставать, и если у меня есть на неё силы, я отвечаю. В остальном за столом царит спокойная, уютная тишина. Но когда появляется дядя Джек, у него всегда есть что сказать. — О-о, наряд для первого дня! — говорит мама, первой замечая меня, когда я спускаюсь по лестнице. Она хлопает в ладоши. — Сейчас схожу за камерой. — Мам, ну правда?! — я закидываю сумку на стул, хватаю кусочек бекона и засовываю его в рот. Я не ненавижу, когда мама меня фотографирует. На самом деле мне это даже нравится. Но я не могу ей об этом сказать — потому что тогда она никогда не остановится. — Выглядишь отлично, сынок, — говорит дядя Джек. Папа опускает газету, смотрит поверх неё и фыркает. Ему не нравится, когда дядя Джек называет меня «сыном». Про мою одежду он ничего не говорит — а это обычно значит, что ему нравится. — «Выглядишь отлично»? — фыркает Эрика. — По-моему, кто-то слишком старается в свой первый день. Она наклоняется ко мне. — А где твоя бандана? Или твоя рогатка? — Не будь… — я смотрю на папу, чтобы убедиться, что газета всё ещё закрывает его обзор, прежде чем беззвучно произнести слово: «задницей». — Следи за языком, сын, — говорит папа из-за газеты. Я корчу рожу Эрике. Она отвечает тем же. — Может, ты думаешь, что ты как Кларк Кент со своими очками, — говорит она. — Но даже без этой банданы все всё равно будут знать, что ты лузер. — Ой, да заткнись. Что ты вообще знаешь о Кларке Кенте? Я накладываю себе яйца, ветчину и Strudels, затем наливаю в стакан апельсиновый сок. — О, что, думаешь, мне надо быть таким же задротом, как ты, чтобы разбираться в супергероях? — Язык, Эрика, — говорит папа. Дядя Джек смеётся. — Смотрите на свои грязные рты. Вы двое слишком много смотрите фильмы. Мама возвращается с камерой, но пока откладывает её в сторону, пока мы принимаемся за завтрак. Я запихиваю в себя столько еды, сколько позволяют мои смешанные чувства по поводу первого дня. Дядя Джек спустился с портативным транзисторным радиоприёмником, который тихо играет на фоне. Он настроен на Hawkins FM. Иногда у нас ловятся станции из Филадельфии, особенно если мы на улице, садимся на веранде и подключаемся к длинной внешней антенне. — Я тут подумал, дядя Джек, — говорю я. — А что случилось с людьми, которые не погибли при той бомбёжке, о которой ты мне рассказывал? — Мм? — дядя Джек делает глоток кофе. — Те передачи, которые мы слышали, когда пару недель назад поймали станцию из Филадельфии? Про людей с Осейдж-авеню, которые называли себя MOVE? Их разбомбила полиция Филадельфии — за то, что они были слишком шумными или что-то вроде того. Во главе стола папа опускает газету. Не резко — как когда он хочет что-то сказать, — а медленно, как когда он хочет слушать. — А, это, — говорит дядя Джек. — Правительство до сих пор всё отрицает, знаешь? Шестьдесят один таунхаус, прямо в центре города. Шестьдесят один! И — бац, — всё исчезло. Ради чего? Потому что чёрные люди, которые любят самих себя, для них слишком громкие. Он сокрушённо качает головой. — Половина детей из MOVE теперь на улице, без дома. Представь, если бы это были белые. Во-первых, этого бы вообще никогда не случилось; во-вторых, если бы случилось — мы бы уже были на войне. И я уверен, своих они никогда бы не бросили умирать на улицах. — Хватит, Джек, — говорит папа своим командным голосом, тем самым, который, по словам мамы, он приобрёл во Вьетнаме. Папа и не притворяется, что любит дядю Джека. Они братья, но не росли вместе и нашли друг друга уже позже в жизни. Папа называет его смутьяном, и надевает свой фальшивый хузерский акцент, когда говорит это, так что сразу понятно: даже если он шутит, он говорит всерьёз. Каждый раз, когда дядя Джек приезжает, папа при любой возможности жалуется маме («Как мне заставить этого мужика вынести из моего дома этот чёртов запах табака и эти чёртовы семечки?»). Он считает, что дядя Джек ест слишком много для безработного, и старается спровадить его как можно скорее. Справедливости ради, у дяди Джека нет «обычной» работы — он что-то вроде неофициального общественного лидера в Филадельфии, — но всё равно. Папа бывает чересчур резок, когда дело касается дяди Джека. — Детям нужно это знать, Чарли, — говорит дядя Джек. — К тому же Лукас уже почти мужчина. Ты правда хочешь, чтобы он вышел в мир, не зная своей истории? — Мои дети, — говорит папа, — будут знать то, что я захочу, и тогда, когда я захочу. И ещё раз — я тебе говорил: меня зовут Чарльз, а не Чарли. Дядя Джек поднимает руки. — Виноват, Чарльз. — Но, пап, — вмешиваюсь я. — Я правда хочу знать такие вещи. А если мы когда-нибудь уедем из Хоукинса? Нам ведь нужно будет уметь вписываться в большой мир, правда? — Мы никогда не уедем из Хоукинса, — говорит Эрика. — Эм, говори за себя. — Я и говорю за себя, — отвечает она. — Зачем мне уезжать, если всё, что мне нужно, у меня есть здесь? Она качает головой. — Там, снаружи, одна сплошная конкуренция. Я для этого не создана. Нет уж. — Никто никуда не уезжает, — говорит папа, затем щёлкает газетой и снова принимается читать. В такие дни я особенно ясно понимаю: папа не любит перемены. Именно поэтому он терпеть не может, когда дядя Джек прокалывает для нас с Эрикой «пузырь Хоукинса». Папе абсолютно спокойно от мысли, что я могу провести всю жизнь в подвале у Майка, играя в D&D, видеоигры или целыми днями смотря фильмы, а Эрика — тусуясь у себя в комнате с фигурками Хи-Мэна и куклами Барби. Не дай бог нам хотя бы задуматься о жизни за пределами Хоукинса. Или, ещё хуже, заговорить об этом за завтраком. Если бы он только знал обо всех монстрах, на которых мы охотились, или о том, сколько раз по нам стреляли правительственные агенты, — истории дяди Джека были бы его наименьшей проблемой. Дядя Джек просто рассказывает нам настоящие вещи о мире за пределами Хоукинса — то, с чем мы никогда бы не столкнулись, если бы продолжали кутаться в кокон этого странного городка. Например, об этих людях из MOVE. В школе на уроках истории я кое-что узнал о восстаниях рабов и обо всём, что связано с Мартином Лютером Кингом, но о таком я не слышал никогда. Не в 1985 году и не так близко от дома — в том же городе, где живёт мой дядя. Это задело меня по-особенному. С тех пор я всё время думаю об этих людях из MOVE, думаю о себе… о том, что на их месте могли быть мы. Шестьдесят один дом — только из-за цвета чьей-то кожи? Безумие. Несмотря на все летние сообщения в СМИ, клеймившие этот город проклятым, — и при всей доле правды в этом — ничего подобного не могло бы случиться в Хоукинсе. По крайней мере, мне так кажется. — Джек, — говорит мама, мягко похлопывая его по руке через стол. — Хватит. Дядя Джек пожимает плечами. — Твоя потеря. Повернувшись ко мне, он говорит: — Прости, парень. Может, ты сможешь узнать это где-нибудь ещё. После завтрака мама делает несколько фотографий меня во дворе — ровно на том же месте, где в прошлом году мы снимали фото к Снежному балу. Я всё ещё рад первому дню в старшей школе, но уже не так воодушевлён, как тогда, а Эрика только подливает масла в огонь, всё время хихикая. Потом мы ждём, пока мама выведет машину и отвезёт нас. Пока мы ждём, подходит дядя Джек и кладёт мне руку на плечо. — Есть планы на сегодня? Я пожимаю плечами. — Завести новых друзей? Пережить первый день? Повеселиться? — Неплохой выбор, — говорит дядя Джек, затем наклоняется ко мне и шепчет: — Но лучше всё-таки держаться ребят вроде тебя самого. Чтобы восполнить то, чего тебе не хватает дома.