Часть 3. Глава 19.

  19 глава         пятница, 3 января, 1986 «В старшей школе Хоукинс произошёл взрыв шкафчика, — говорит Пауэлл. — Самодельная бомба». Шеф Кэлвин Пауэлл никогда не был из тех, кто паникует по пустякам. Насколько я понимаю по работе полицейского департамента Хоукинса, Хоппер был упрямым и непредсказуемым. Фил Кэллахан, его бывший напарник, а теперь заместитель, стоящий рядом, обычно выглядит самым отстранённым из них. Это делает Пауэлла тем, у кого голова всегда на плечах. Теперь понятно, почему именно его назначили шефом после смерти Хоппера. Но сейчас привычное спокойствие и Пауэлла, и Кэллахана словно стерто, пока они стоят в дверях нашего дома. Снег мягко ложится на их куртки, пока они с мрачными лицами сообщают новость. — Мы можем войти? — говорит Пауэлл и проходит в дом, не дожидаясь ответа папы. Я на полпути по лестнице и уже собираюсь вернуться наверх, когда он замечает меня и добавляет: — А, нам нужно будет поговорить и с тобой, Лукас, если ты не против. Я замираю на ступеньке. — Поговорить… со мной? — Да, сынок, — отвечает Пауэлл, а затем обращается к папе: — С вашего разрешения, Чарльз. Папа бросает на меня взгляд. У меня замирает сердце. — Что он сделал? — голос папы опускается в тот низкий регистр, которым он пользуется, когда злится. — Ничего, ничего, — говорит Пауэлл. — Нам просто нужно задать ему несколько вопросов об одном ученике. Вскоре мы уже сидим в гостиной: я зажат между мамой и папой, напротив нас — Кэллахан и Пауэлл с дымящимися кружками кофе, а Эрика устроилась в кресле и с интересом наблюдает за происходящим. — Значит, я правильно понимаю, — говорит папа, — старшеклассник сделал дома бомбу, подложил её в шкафчик друга Лукаса, а потом уехал на каникулы? — Не совсем так, но близко, — отвечает Пауэлл, не притрагиваясь к своему кофе. Кэллахан же сосредоточенно сдувает пар с поверхности кружки, будто предпочёл бы заниматься этим, а не разговаривать о взрыве в школе. — Должно быть, между ними произошёл какой-то конфликт, — говорит Пауэлл. — С этого всё обычно и начинается. Обидевшийся парень идёт домой, планирует месть, собирает взрывчатку в гараже родителей и устанавливает её в шкафчике своего заклятого врага в школе. Но семестр заканчивается, школу закрывают. Парень забывает об этом и уезжает на зимние каникулы. — А во время каникул, когда уборщики готовят школу к открытию — травят насекомых, красят шкафчики, — старина Реджи замечает, что у одного из шкафчиков ослаблены петли. Будто кто-то пытался что-то украсть. Он решает это починить. Снимает дверь, и как только распахивает её… — Пауэлл поднимает все десять пальцев. — Бум! — О боже, — говорит мама. — Надеюсь, с Реджи всё в порядке? — Ему повезло. Металлическая дверь приняла на себя большую часть взрыва. Он отделался несколькими ожогами первой и второй степени от жара, но в остальном с ним всё хорошо. — Чёрт… — папа осекается. — Как вообще школьник может сделать бомбу? — Это не… сложно. Это первые слова, которые я произношу с момента прихода полиции. Я слишком потрясён, всё это время просто переваривал услышанное, мысли метались бессвязно: Джей, Ли Гарроуэй, бомба MOVE, слова дяди Джека. Я даже не понимаю, в какой момент мой рот открылся и слова вырвались наружу. Кэллахан перестаёт дуть на свою кружку и поворачивается ко мне. — Вот как? — Да, — говорю я. — Мы как-то пытались сделать такую штуку. Я и мои друзья. Ещё в шестом классе. Чего я не говорю — так это того, что это была моя идея. Я подслушал, как какие-то ребята обсуждали это на Хэллоуин, когда ходили по домам за сладостями. Я хотел, чтобы мой костюм Рэмбо выглядел максимально по-настоящему — настолько, чтобы «в образе» устроить взрыв. Настоящий. Но Уилл и Майк струсили и оставили нас с Дастином одних. В итоге мы ничего не сделали: хотя мы достали нужные детали в автомастерской, нам не удалось раздобыть эфир в качестве пропеллента для мощного взрыва, так что мы отказались от этой идеи. — И как именно вы собирались это сделать? — спрашивает Пауэлл, доставая блокнот. — Можешь описать? Я перечисляю необходимые материалы — металлическую трубу, порох или другой заряд, батарейки, запалы и спусковой механизм, которым, как я предполагаю, в этом случае была верёвка, привязанная к двери, — как с бомбой с блёстками. Пауэлл невозмутимо всё это записывает. — И для протокола, — говорит он, — это ведь не ты установил бомбу в шкафчике Джермейна Демарио? Вопрос застаёт меня врасплох. — Простите… что? — Ты, похоже, много знаешь о том, как делать бомбы, — вставляет Кэллахан. — Так, минуту, Фил, — говорит папа. — Не смей входить в мой дом и обвинять моего сына в чём-то— — Чарльз, успокойся, — говорит Кэллахан. — Мы никого ни в чём не обвиняем. Мы просто уточняем. — Зачем мне закладывать бомбу в шкафчик Джея? — спрашиваю я. — Он мой друг. — Ну, знаешь, — говорит Пауэлл, — я видел, как друзья делали друг другу очень мерзкие вещи. Вот и всё. Просто хочу, чтобы это было зафиксировано. — Это допрос? — вмешивается Эрика. — Потому что несовершеннолетних, вообще-то, нельзя допрашивать. — Нам стоит вызвать адвоката? — спрашивает мама. — Люди, люди… — говорит Пауэлл, поднимаясь. — Мне просто нужно убедиться, что Лукас этого не делал, чтобы у меня были законные основания заняться другими версиями. — Мы с Джеем не лезем в чужие шкафчики, — говорю я. — Это в наши шкафчики лезут. Это привлекает внимание Пауэлла. Он снова садится и раскрывает блокнот. — Повтори-ка это, сынок. Я замираю, вспоминая, что говорил Джей о том, что нельзя обвинять банду Гарроуэя без доказательств. — Ты должен сказать мне, Лукас, — мягко настаивает Пауэлл. — Только так я смогу привлечь к ответственности того, кто это сделал. — Лукас, если ты что-то знаешь, лучше скажи сейчас, — говорит папа. — Я не знаю кто, — отвечаю я. — Но в начале недели кто-то подложил бомбу с блёстками в шкафчик Джея. И в мой тоже. — Вы сообщили об этом? — спрашивает Кэллахан. Я качаю головой. Папа поворачивается к полицейским: — Вы разговаривали с этим Джеем? Или с его родителями, Кэл? — О да, мы уже были у Демарио, — говорит Пауэлл. Он лезет в карман. — Вообще-то, у меня есть кое-что, что я хочу вам показать. Он кладёт фотографию на журнальный столик, и мы все наклоняемся ближе. На снимке — последствия взрыва. Сажа и следы копоти расходятся от шкафчика по полу и стене коридора, рассказывая свою историю. Взорванная дверь — перекошенная, почерневшая — тоже видна. Но фокус фотографии направлен на то, что нарисовано на внутренней стороне двери. Сначала я не понимаю, на что смотрю: краска из баллончика потекла до того, как высохла, поэтому надпись трудно разобрать. А потом я понимаю, что там написано — в тот же момент, когда мама ахает, а лица папы и Эрики напрягаются. У меня всё внутри сжимается. — Джермейн сказал, что это не он писал, — говорит Пауэлл. — И, подозреваю, порядочные молодые люди не разрисовывают шкафчики своих друзей оскорбительными надписями. — Он пристально смотрит на меня. — Особенно ты. Моё образованное предположение — что тот же человек, который устроил взрыв, написал и это. Я чувствую слишком многое одновременно — злость, печаль, растерянность. Ровно то же, что я чувствовал в день, когда впервые услышал о взрыве MOVE. Я сжимаю кулаки, чтобы руки не дрожали. Мама выходит из комнаты. — Это отвратительно, — говорит она, поднимаясь, в ярости. — Просто отвратительно. Папа, лицо которого потемнело сильнее, чем я когда-либо видел, спрашивает: — Это написали и в шкафчике моего сына тоже? — Мы не проверяли конкретно, — говорит Пауэлл, — но предполагаю, что нет. Мы осмотрели все шкафчики и не нашли больше никаких зажигательных устройств. Думаю, тот, кто это сделал, целился именно в Джермейна Демарио. — Он смотрит на меня. — Я здесь только потому, что мистер Демарио рассказал нам про блестящие бомбы и упомянул, что твой шкафчик тоже был заминирован. Я надеялся, что ты мог что-то увидеть или услышать, что поможет нам. — Взгляд шефа Пауэлла становится жёстче. — Если ты что-то знаешь и это может быть полезно — сейчас самое время, Лукас. Все смотрят на меня. Даже Эрика. Я напряжённо думаю, пытаясь понять, можно ли как-то направить их в сторону Гарроуэя и его компании, и вдруг меня осеняет. Я вскакиваю на ноги. — Камера. Пауэлл приподнимает брови. — Какая камера? — Если можно спросить, — говорю я, — когда, по-вашему, туда подложили бомбу? — По нашим предположениям, в последний учебный день, — отвечает Пауэлл. — Мистер Демарио сказал, что в пятницу вообще не открывал свой шкафчик, так что, видимо, это его и спасло, а взрыв произошёл позже. Уверен, тот, кто это сделал, знал об этом и, возможно, пытался попасть в школу позже или что-то в этом роде, но здание закрыто с той самой пятницы, и доступ в коридоры есть только у уборщиков. Старший уборщик говорит, что внутрь никого не пускают, кроме директора Хиггинса. Даже во время баскетбольных игр на каникулах. — Он делает паузу. — А что? — Я думаю… — мысли у меня мчатся. — Думаю, я, возможно, кое-что видел. Я бегу наверх и возвращаюсь с видеокамерой. Мама уже снова в гостиной, и когда она замечает камеру, открывает рот, чтобы что-то сказать. Но я уже перематываю, нажимаю воспроизведение, включаю ускоренную прокрутку. Ставлю камеру на журнальный столик и всматриваюсь в экран. Все столпились вокруг. — Что мы тут ищем?.. — спрашивает Каллахан, но я просто поднимаю руку. Подождите. Видео начинается, показывая нам коридоры — вид через щели в шкафчике, которые я когда-то выбил. Качество достаточно чёткое, чтобы различить лица учеников, проходящих мимо. Но ещё важнее — что на них надето и что они несут. — Это всё пятница? — спрашивает Пауэлл. Я киваю. Он достаёт блокнот, устраивается рядом с нами и смотрит. Первая кассета ничего не даёт — просто толпы учеников, проносящихся мимо шкафчика при каждом звонке. Вторая обрывается прямо перед концом урока, и непонятно, сколько времени прошло, прежде чем я вставил третью. Третья тоже оказывается пустой и даже показывает момент, как я прихожу, чтобы вытащить её и поставить четвёртую. И вот, примерно на середине четвёртой кассеты, я замечаю кое-что. Это середина второго урока после обеда — значит, в коридоре никого быть не должно. Но кто-то там есть. Несколько человек. Группа проходит прямо перед камерой — быстро, крадучись. — Стоп! — я наклоняюсь вперёд, перематываю назад и ставлю на паузу в нужном месте. — Вот. Во главе группы — Ли Гарроуэй, его веснушки невозможно не узнать. А в руке у него — тоже совершенно отчётливо видно — металлическая труба.