Глава 8. Аппликация

Кланяясь, Кло вышел с кафедры и, еле сдерживая улыбку, перебежками двинулся к лестнице. Замелькали ступени под ногами, убегая, как кинолента, и студенты будто расступились перед ним — то ли чувствовали необъяснимую торжественность, то ли боялись, что пятикурсник с безумными глазами собьёт их насмерть. Кло в кармане сжимал мобильник — не звонить же в учебном заведении! — и, вылетев на улицу, тут же нажал на контакт Димы. — Алло, Дима! Дима, в среду, в среду днём Алека посмотрят! В час десять, метро Ясенево. Окончательно согласовали. Это лучшие врачи, таких больше нет в Москве! Если что, я его отведу, но нужно именно в это время, — радостно заговорил Кло в трубку. — Отведу, конечно, — с надеждой ответил Дима. — Спасибо. Я у тебя в долгу. — Не надо, ещё никто не знает, что скажут. Анализы нужно будет сдать наверняка… Тебе всё объяснят, — Кло услышал на том конце трубки ругань и гвалт, и Дима кому-то закричал матом про погрузку. Кло замешкался и положил трубку, отправив адрес сообщением. Всюду пахло вейпами, и химические отдушки смешивались в душащую вонь, из которой студент поспешил уйти. Он тёр озябшие ладони, а телу, наоборот, было жарко под пальто — он почти бежал, и от улыбки непривычно болели скулы. К метро, к метро, рассказать домочадцам. Как обрадуется Алек! Хотя, конечно, лучше поймут взрослые. Ребёнок вряд ли будет в восторге от очередной больницы. Но Алек умный мальчик, умный не по годам… Неожиданно для себя Кло затормозил. Что-то прервало мысли. Он обернулся — окликнули, что ли? — заскользил взглядом по курткам и шапкам. Стук. Почти неслышный, за голосами людей. Кло взглянул выше прохожих, на деревья. На коре раскидистого клёна, пониже лысеющих ветвей, показалось красно-белое пятнышко. Да быть не может… Кто-то толкнул Кло в плечо, и тот, опомнившись, отошёл с дороги и торопливо включил камеру телефона. Дятел. Посреди города, рядом с людьми, деловитый и невозмутимый. С ума сойти. Из-за максимального зума камера плохо фокусировалась и тряслась, и Кло делал снимок за снимком, чтобы хоть на одном птицу было видно. Вроде не редкость, но почему-то именно дятлов Кло никогда не видел вживую. В парках, когда ещё хватало времени гулять, изредка слышал чёткую дробь, но не мог отыскать среди деревьев заветную шапочку на птичьей макушке, красную, как у католического кардинала. И как задорно стучит — вся улица замерла, вслушалась. Дятел насторожился, затревожился, будто чувствуя, что его заметили; взмах — и пропал. Кло отдалил камеру — где же, куда? Как назло, фото не вышли: везде птица превращалась в смутное смазанное пятно. Только на одном, последнем, были видны навострившиеся крылья и красное пятнышко — долгожданное, которое не удавалось поймать много лет. Сзади, на проезжей части, кто-то пронзительно засигналил. Остановленный на паузу мир снова включился и ударил по ушам выкрученной на предел громкостью. Кло вздрогнул, спрятал мобильник в карман и, сделав вид, что не останавливался вовсе, слился с людьми, толпящимися у пешеходного перехода. Кроме него, видимо, птицу никто не заметил. Скулы почти перестали болеть. — …и открыл купец золотую клетку, всю в изумрудах и сапфирах, и соловей вылетел, а за ним — царь и слуга, знаток языка птичьего. Соловей полетел в родной лес, в роднике искупался, напился воды из ключа, чистого, что хрусталь, и так запел, что слёзы у царя проступили… Кло, спешно снимающий ботинки, глянул на кухню и тут же притих: Миша мурлыкал сказки. Рядом на стуле, держа лёд в пакетике на переносице, сидел Алек, со следами крови под носом и красной подсохшей салфеткой в ладони. Он с приоткрытым ртом смотрел на незрячего рассказчика, как заворожённый; Миша медленно покачивался в такт рассказу, и Алек, сам того не замечая, тоже чуть качался. На цыпочках зашёл Кло, сел рядом с мальчиком, словно невзначай, и заметил, как повёл головой Миша, беззвучно приветствуя. Этот жест Кло успел выучить — один из немногих, который непредсказуемый слепец повторял из раза в раз. — Миша, соловей ребёнку в нос закапал? — А? — вышел из транса Алек и надулся. — Я сам закапал. И нос держал, как надо. Уже остановилось почти… — Видишь, Кло, какой ребёнок самостоятельный, — лукаво заулыбался Миша. — Ему и соловей не нужен. — Ничего я не ребёнок! — Вот как, — Миша вздохнул и чинно встал из-за стола, заматываясь в платок, — ну, раз не ребёнок, значит, и про соловья рассказывать не буду. Ты же взрослый уже, что тебе сказочки Мишины слушать… — Но это же не сказки, — насупился Алек. — Это так и было. Вы с табором потом царю пели, чтобы он не грустил без соловья. Расскажи Кло, он же не знает, наверное. — Пели, — кивнул Миша, усаживаясь обратно, будто делая одолжение. — Я тогда был тебя помладше. Алека, то есть. И играли при дворе. Мне тётя сказала — чуешь, Миша, как царь хмурится, аж свечи рядом гаснут? — дала бубен, а сама ка-ак запела… А у тёти голос, что песня лебединая, и танцует она, как лебедь… Как каблучок стукнет, я дзынь в бубен! И слышу — царь смеётся, чувствую — свечи жарче горят. Он потом у тёти руку просил, пол коленями вытирал — отдайте, отдайте, говорит, всё царство подарю за лебёдушку! А куда мы без неё? Собрали караван и дальше пошли с рассветом… — Лебеди не поют, — качнул головой Кло. — У них голос больше похож на кряканье или шипение. Алек, повернись ко мне, посмотрю нос. — Я думал, что все птицы петь умеют, — вздохнул Алек, послушно подставляясь под руки Клотиля. — Не все… Да, правда остановилась. Нос больше не трогай. Перед сном умоешься, только аккуратно. Лучше даже ко мне подойди, я тебе вытру. — Ну мне не пять лет же, — Алек посмотрел исподлобья. — Дело не в возрасте. Главное, чтобы ты не задел сосуды… — Алек, а Алек? Давай-ка ты мне теперь почитаешь? Книжку пока найди хорошую, а я доктора уговорю тебя не тиранить и приду, — заговорщически предложил Миша. Мальчик, будто опасаясь, что Кло побежит за ним с салфетками, поскорее ушёл в гостиную. Тот только цыкнул языком — вот отвлекающие манёвры, лишь бы не слушаться. — Ты глянь, доктор, с порога волнуешься, — завёл Миша. — Никогда ещё так не приходил. Что за радость? — Дятла увидел. Редкая птица для города, — Кло помолчал и ахнул. — Какой дятел! Алека в среду посмотрят! Вот что главное. — Раз главное, почему сначала не сказал? — Просто… Задумался, — пожал плечами Кло. — Мне кажется, ты ищешь смысл там, где его нет. — Смысл везде есть. Вот я спросил, ты улыбаться перестал. А как про дятла заговорил, ещё улыбался. — Ты так хорошо различаешь интонации? — Интонации! — засмеялся Миша. — Слова какие умные. Так это и без глаз видно. Хочешь, покажу? Кто людей по ладоням читает, а я по лицу. Посмотрю на тебя. А то я одного тебя ещё не разглядывал. — Как? — Руками, как ещё, — Миша подошёл к Кло, потусторонне улыбаясь, и сел до неприятного близко. — Посиди-ка спокойно, не прыгай, а я посмотрю. Не против? Только если в глаза начну залезать, говори, не бойся. Кло замешкался, взглянул на Мишины руки — вроде чистые — и кивнул. Только через секунду опомнился, сказал «да» и повернулся всем корпусом. Миша неловко махнул, нащупал плечо Кло и поднялся ладонью до уха. Руки задели волосы, густые, жёсткие, почти падающие на плечи, и чуть дёрнули их. Потом добрались до макушки и похлопали Кло по голове. — Я не думал, что мы так похожи! Смотри-ка, какая шевелюра. Только у тебя не вьются. Тоже коричневые? — Да, — Кло на миг задумался, — Но темнее твоих. Руки были очень тёплые, шершавые на кончиках пальцев, и касались мягко, но без страха. Они жили будто отдельно от Миши; хоть и слушались его, как кукловода, но не были частью его тела. Пальцы замешкались, нащупав лоб и металлическую дужку очков на носу, и Кло поспешно их снял. — Аж морщины, так много думаешь, — с доброй усмешкой проговорил Миша. Пальцы вдруг замедлились, будто с подозрением, поднялись и замерли на лбу. — Кто тебе отметину оставил? Как клеймо горит. Бил кто? Знакомая боль коснулась груди, но не ушла сразу, а тихо заныла. Неужели шрам остался? — Нахмурился, — Миша вздохнул. — Шут с тобою, мучить ещё… Поскорее, будто они ждали этого момента с самого начала, пальцы пробежали от переносицы до кончика. Миша хохотнул от удовольствия. — У тебя нос не прямой, горбинка есть! Маленькая совсем. Вот тут, — пальцы нажали куда-то на середину косточки. Горбинка? Кло было потянулся руками сам, но осёкся. Откуда? Он не помнил никакой горбинки. А руки опустились к скулам, щекам, и Миша зацокал языком. — Что ж вы не едите все? Здравствуйте, мы из Освенцима! — ворчал он, и пальцы вторили ему, чуть постукивая по скулам. — Что это за кости? Щёки где? Тебя бы моя тётя засмеяла! Кло не успел оправдаться — пальцы опустились до гладко выбритого подбородка и челюсти. Коснулись губ, и Кло немного дёрнулся. — Кусаешь? Смотри, ранки… Нервничаешь, доктор? Разве можно с собой так… — Миша нахмурился, и пальцы, будто испугавшись гнева хозяина, остановились прямо под глазами Кло. — И мешки какие. Что ж ты себя так не любишь? — Почему ты так решил? — Смотри, голос зазвенел. Не злись, быстро состаришься! — Миша засмеялся и вдруг притих. Пальцы легли на веки. — А видно это, Кло. И без глаз видно. Гложет тебя что-то, спать ночью не даёт. Как внутри царапает, а ты и не замечаешь. Или не хочешь замечать. Чья боль-то? Твоя, чужая? — Миша, ты уже достаточно посмотрел, — Кло попытался отстраниться, но ловкие пальцы остались на его веках и не дали открыть глаза. — Не злись, говорят тебе, — шикнул Миша. — И Стерх мне рассказывал, и Жека. Как чужие исповеди слушать, так ты первый, а как о тебе говорят — всё, как ветром уносит. А чего так? Что ты о себе ничего не расскажешь? — Я рассказываю, кто бы слушал. Про отца, про сестру. Убери руки, пожалуйста. — Нет, мой хороший, это про других. А про себя? — Кло начал было вставать, но Миша надавил ему на глаза, заставив втянуть воздух и сесть обратно. — Есть ты что любишь? Рука Кло, поднявшаяся, чтобы убрать с лица живые пальцы, замерла на полпути. Ничего не пришло на ум. Ни единой мысли. Любимая еда обычно из детства, да? Он попытался вспомнить дом и кухню, но перед глазами вставала только его комната, стол и учебники. — Молчишь? Ну, а цвет любимый скажешь? И снова ничего. По спине пробежал неприятный холодок, а в груди что-то свернулось в комок и снова нудно заболело. Кло вспомнил море и берег, гладкие стекляшки, которое он собирал маленьким, ещё с мамой, но цвета из памяти будто стёрли. А потом — книжный на улице Жвейу. И там что-то важное, а что — забыл. — И даже птичку не скажешь? — Мишин голос стал мягким, грустным, будто он говорил с ребёнком. Кло вдруг осенило: перед закрытыми глазами возникла книга за стеклянной витриной, а на ней надпись на литовском: «Жизнь животных: птицы» и сама птица, маленькая и чёрная. И, будто грязь на стекле прятала её черты, Кло всё пытался вспомнить, кто она и почему он так её полюбил. Веки под пальцами задрожали. — Я не помню, — прошептал Кло. — Кло, а Кло? — Миша вдруг стал серьёзным. — А глаза у тебя какого цвета? Кло стало холодно. Он знал, что глазами пошёл в отца, а у мамы и Генри они были синие. Ещё до того, как все рассорились, в детстве, сестра пыталась рисовать его портреты, но всегда мучилась с цветами и ругалась, что не может подобрать нужные. Он пытался вспомнить её рисунки, школьные фото, на которых он всегда сливался с фоном и либо смотрел мимо камеры, либо странно пялился, сочинения, которые давали в младших классах на английском: «Меня зовут Клотиль. Я не высокий и не низкий. У меня тёмные прямые волосы. Мои глаза» — неразборчиво — «цвета». Миша опустил руки, как безвольные плети. Кло открыл глаза. На обычно безмятежном Мишином лице появилось непривычное выражение: жалостливо поднялись и искривились брови, губы сжались, будто ему передали, что Кло неизлечимо болен. Миша закачал головой и зацыкал языком. Холод стал невыносим. — Из гостиной дует, — пролепетал Кло то ли Мише, то ли себе, ощупью нашёл дверь ванной и запер защёлку. Дышать было тяжело. Кло знобило, будто кто-то бросил на плечи мокрое холодное полотенце. Перед ним неоспоримым фактом висело зеркало. Глаза забегали. Под ним — раковина, брусок мыла с налипшими Жекиными волосами, зубная паста — Кло закрыл тюбик только на третий раз, потому что крышка выпадала из дрожащих рук, — кран с белым налётом, за дверцей — пластыри, марля, потёкшая зелёнка, перекись. А глаза какого цвета? Кло пытался заставить себя посмотреть вперёд. Он заметил разводы от воды на стекле, мутноватые, белёсые, которые захотелось убрать. А отражение так же легко можно стереть? Каждый день, когда брился, смотрел в зеркало. С утра, с десяток часов назад. Что там должно измениться? Кло сглотнул и поднял голову. В отражении был силуэт человека, составленный из кусков, как аппликация, как груда вырезок из газет, которую с презрением швырнули на стол. Мятые рваные бумажки разметались, разлетелись и сложились как попало. Обрывок — волосы почти легли на плечи. Обрезок — под глазами фиолетовые кляксы синяков и тёмно-серая тень. Будто кто-то расписывал красную ручку на клочке бумаги — лопнувший сосуд на белке левого глаза. Радужки нет. Вырвали нарочно. И белая точка на лбу. Она стала яркой, как искра, хотя раньше Кло в упор её не видел. Это она порвала отражение в зеркале. Она разбросала части, забыв про потерянные куски. Её хотелось вырезать. Выжечь. Выцарапать. Даже если бы всё лицо залилось кровью, как вязкой краской, даже если бы пришлось содрать кожу с мясом, наживую, без наркоза, только бы она исчезла, оставила в покое. Силуэт распадался, и чем крупнее отклеивались части, тем ярче становилась точка. Она осталась одна, слепящая, отвратительная, пульсирующая, как боль в висках от мигрени. Кло закрыл глаза и отпрянул. Стук. Сжимало голову, и в груди бешено колотилось сердце, так, что перехватывало дыхание, и приходилось глотать воздух ртом, как умирающей рыбе на дне рыбацкой лодки. И снова стук. Другой, не сердце. — Кло? Ледяная вода в лицо. Он должен выглядеть нормально. И звучать так же. Кло отодвинул защёлку. Миша. — Ты очки оставил, доктор. — Спасибо. Прямоугольные стёкла были лучше проклятого зеркала. Алека бы проверить. И обезболивающие, кажется, лучше отныне держать при себе. Что же так сердце заходится…