Глава 7. Четыре слога

Утро началось не с кофе, а с мигрени. — Всё, ты задолбал. Я сейчас возьму эту срань и выкину в окно, — шипел Стерх. — Не лезь к нам, повторяю. И только попробуй ещё раз повесить это над нашей комнатой. — Не смей! — тут же вскрикнул Алек, спрыгивая с табуретки и прижимая небольшой образок к груди. — Я всё Диме расскажу! — Конечно, расскажешь, гнида мелкая! Ещё б не рассказал! — А ты антихрист! Ты попадёшь в ад, — дрожащим голосом пригрозил Алек. — Ты попадёшь в ад, и тебя там будут варить в котле! — А ты в ад не собираешься? Или думаешь, тебе одному всё простят? — Стерх прищурился и растянул губы. — Ты уже две заповеди нарушил. Возлюби ближнего своего и не приноси ложного свидетельства. Так что будем в соседних котлах сидеть. — Не будем! — упрямился Алек, пятясь в гостиную. — Я сейчас Диму разбужу! — И незачем так орать! — вдруг вмешался выглянувший из каморки Миша. — Люди приличные спят, а вы вопите, как макаки! — Громче всех сейчас орёшь ты! — огрызнулся Стерх. С каждым новым криком боль, сдавившая виски, пульсировала всё больше. Дверей на кухне не было, поэтому запереться от шума можно было разве что в ванной. Кое-как Клотиль выполз в коридор, чтобы достать из сумки в кладовой обезболивающее. Алек скрылся в гостиной, показав напоследок язык, а ворчащий Миша уполз обратно в кровать. — Ты чего, опять не спал? — вздохнул Стерх, не успев снять кислую мину с лица, и взял табурет. — Краше в гроб кладут, Кло. — Голова болит, всё в порядке, — отмахнулся Клотиль. — Так, — вдруг стал серьёзным Стерх. — Иди ложись, я сейчас пороюсь в аптечке. У тебя… Он не успел договорить. Голодным медведем-шатуном за спиной встал Дима. Сдвинутые на переносице брови. Янтарные искры в глазах. Крепкие руки в переплетьях вен, вздувшихся, натянутых. Стерх в майке-алкоголичке на его фоне казался щуплым школьником. Лицо в редких веснушках за миг осунулось. Дима вырвал у Стерха табуретку и откинул — она с грохотом врезалась в стену. Секунда тишины — Дима молча схватил парня за рыжие волосы, тряхнул, как куклу, и потащил по коридору. — Отпусти меня, падла! — болезненно кричал Стерх, пытаясь вывернутся и ударить Диму по боку или по ноге. — Вы на бабле моём живёте! И фанатик твой! Оба! Клотиль, стоявший у двери, невольно отпрыгнул в сторону. Щелчок замка. Толчок и звук падения, от которого у Кло сжалось сердце. Хлопок входной двери, отдавшийся эхом в и без того трещавшей голове. — …Сумасшедший, — выдавил Клотиль ледяным голосом. — Я никому не дам трогать моего брата, — прорычал Дима в ответ. — Никто никого не трогал. Это варварство. — Я сам решу. Или хочешь следом? Клотиль промолчал. Пока что кости и нервы были ему дороги. Наскоро проглотив таблетку, — за это время Дима исчез в комнате, — Кло тихонько приоткрыл входную дверь и выглянул на лестничную клетку. Стерх сидел на нижней ступеньке, держась за голову, с которой чуть не содрали скальп. — Эй, — негромко окликнул Кло и бросился вниз по лестнице, пока эхо гулким голосом задразнило его. — Ты в порядке? — Ага, — Стерх даже не повернулся. — Голова не кружится? Нет ушибов? Посмотри на меня, я проверю, — Клотиль протянул руку к его лицу, но Стерх, как будто его хлестнули плетью, неожиданно вскинул голову, схватил белое запястье и отпрянул, тяжело дыша. Пальцы впились в кожу Кло так, что он почувствовал, как они дрожат от напряжения. Светло-зелёные расширенные глаза с сузившимися зрачками ловили каждое движение, и на их дне клокотала ядовитое варево страха, животной злости и ожидания атаки в любую секунду. От жгучей боли Клотиль втянул воздух. Стерх заморгал и моментально смягчился, забеспокоился; на запястье Кло остался красноватый след. — Прости. Рефлекс. Прости, — Стерх поджал губы и, отводя взгляд, навалился на облупившуюся стену. — Прекратите обращаться со мной, как с предметом, — отрезал Клотиль железным тоном. — Я пытаюсь помочь. — Прости, — тихо прохрипел Стерх. — Я говорю, не хотел. Когда тебя постоянно пытаются схватить, пока ты не видишь, и не так отбиваться будешь. — И часто дерётесь? — помолчав, спросил Кло. — Нет. — Стерх встал, чуть пошатнувшись. — Слушай, пойдём на крышу. Сдохну, если не закурю. Поднялся Клотиль, отряхивая брюки. Стерх уже шёл наверх, перешагивая через две ступеньки и рывками отталкиваясь рукой от перил. Заныла железная решётчатая дверь, покрытая ржавчиной, как коростой, и прикрылась за их спинами. Они поднимались дальше, в сгущавшийся пыльный мрак. Бетонные ступени кончились, и Кло нерешительно встал перед голой теменью. И куда теперь, сквозь стену? Стерх вышел вперёд, что-то щупая. Он схватился, казалось, за само пространство, сжал покрепче и стал взбираться по пустой стене, с силой бросая тело вверх. Он упёрся в крышу. Финалом паучьего танца стал толчок самого мироздания, наглый пинок под его брюхо — и сверху открылся люк, а из люка вплеснулся белый слепящий свет. Он пролился на узкую лестницу и Клотиля, который от неожиданности зажмурился. — Све-ет озарил мою бо-ольную душу, — шутливым басом пропел Стерх и закашлялся, протянув руку Кло. Тот еле сдержал смешок, обернулся, как взломщик в розыске, и полез следом. Далеко не так проворно, как Стерх — всё-таки давно не лазал по стремянкам, лет с пятнадцати, и всё боялся промахнуться ногой по узенькой, в жёрдочку толщиной, ступени. Под ладонями хрустела облупившаяся зелёная краска, осыпаясь хлопьями. Кло двигался на свет, к ветру, трепавшему волосы Стерха. Схватил протянутую руку — та потащила Клотиля вверх и вытянула в белёсую серость дня. Воздух, осенний, влажный, холодный хлестнул Кло по щеке и, сжалившись, погладил по плечам. Шаг по тёмному полотну крыши был похож на шаг по поверхности другой планеты, подозрительно похожей на родную. Здесь дышалось иначе. Легче. Далеко под ногами, там, за краем, остался город, давящий, как накрахмаленный воротник рубашки. Небо так близко, что кажется — встань на носочки, вытяни руку, и коснёшься ваты облаков. Клотиль выпрямился и сдержал желание крикнуть, раскинув руки. На секунду он почувствовал себя подростком, который сбежал в ночи из дома. Это чувство было знакомым, и он не мог вспомнить почему. — Ни разу не видел тебя таким счастливым, — хмыкнул Стерх, шевеля зажатой в зубах сигаретой. — Это от высоты, — выдохнул Кло. Огонь в глазах сию минуту затих, но не погас совсем. Стерх неспешно зашагал к краю. Он присел на широкую перегородку, которая была призвана спасать таких гуляк от счастья свободного падения с шестнадцатиэтажного обрыва. Защёлкал искрящейся зажигалкой, бережно прикрыл огонёк — полоска дыма потянулась вверх и пропала от разгулявшегося ветра. На фоне бесцветного неба и вычерченных на нём высоток, рыжий Стерх был отстранённый, как птица с обрезанными крыльями, сидящая на краю плоской Земли. Под ней знакомые три слона и черепаха, а внизу и вверху — бесконечное бог знает что, настолько многоликое, что ни понять, ни запомнить, ни уж тем более стать своим. Кло выглянул за край, придерживая очки. От иглы адреналина перехватило дыхание — он вздрогнул и отпрянул. — Я тоже вниз смотреть не люблю, — признался Стерх и из хвастовства стряхнул пепел прямо с крыши. — Хотя всегда здесь сижу. А Димас на другом конце. У нас даже пепельницы у каждого свои, — Стерх легонько коснулся тапком маленькой банки из-под растворимого кофе. — А где место Жеки? — Кло не решился присесть рядом, чтобы не пришлось потом стирать лишнего. — Да где придётся. То со мной сядет, то с ним. Он не курит, один тут редко бывает. Парень-то компанейский. Не то что мы. А стерхи — это же северные журавли, подумал Кло. У них серебряный голос, самый длинный клюв среди семейства, а вокруг глаз нет перьев, только красновато-рыжая кожа. Их осталось тысячи три в природе. И человеческий Стерх — тоже немного журавль. Тоже бело-чёрно-рыжий, диковатый и спокойный. И вечно вокруг него дым, как от китайских благовоний в алтарях. — Ты не из Сибири? — Типа того. Посёлок Барсово, Югра. С чего такая проницательность? — Стерх поднял бровь. — Фамилия. Стерхи гнездятся в Якутии и Приобье. Священные птицы у многих народов. Не думал, что угадаю. — Клотиль чуть улыбнулся, когда Стерх уронил сигарету от удивления. — В детстве мечтал стать орнитологом. — А я музыкантом, — выпалил Стерх, не скрывая горечи, и, помолчав, закурил новую сигарету. — В хоре пел при церкви, рояль, аккордеон. Один раз… — При церкви? — Один раз послали на конкурс, так я обыграл три соседних города. Пять тысяч с лишним человек в посёлке — и меня знали все. Все верили, что прославлю наше захолустье. Бабушка говорила — артистом станешь, по телевизору буду тебя смотреть. Я в консерваторию поступать же приехал. Как видишь, не особо поступил. — Почему не вернулся домой? — Кло говорил тише. — А ты правда не понимаешь? Представь: все, кого ты знаешь, уверены, что ты самый талантливый, одарённый, прямо неогранённый алмаз. И ты сам уверен, что самое страшное. А потом ты едешь в большой мир это доказывать. А в большом мире таких алмазов, как угля в шахте. И ты сам не такой уж и алмаз. Так, топазик максимум. И нафиг ты никому там не сдался, — Стерх затих, поёжился. Майка уже не спасала от промозглого ветра. — У меня даже мысли вернуться не было. Я бы бабушке в глаза не смог посмотреть, а там весь посёлок. Она даже соседям не говорила, что я не поступил. Одна знает. — Он снова замолчал. — Не замёрз? Я докурил, если что. — Нет, всё хорошо, — ответил Кло, скрестив руки: спрятал ладони подмышками. — Да ну? А зачем руки спрятал? От жары? — С каждым днём улыбка Стерха становилась менее ехидной. — Привычка. — Привычка врать или прятать руки? — Это вежливость, Стерх. Не ложь. Стерх не ответил, только одним бычком в кофейной банке стало больше. И спускались в молчании, которое не требовало набивки словами — тяжело ухнул люк, зашуршали тапки по лестнице, и решётка проводила парней кряхтением старых петель. И вот привычные ступени, и с каждым шагом — укол, будто перила и стены были в длинных шипах. А если Дима снова нападёт? Как защищаться? Куда бежать? Он засунул руку в карман. Чёрт! Ключи в портфеле! Что делать, если замок заперли? Надо было взять. Опять потерял голову. Спасатель нашёлся… А Стерх открыл дверь, будто ничего не произошло. И никто не выскочил из-за угла, не прибил насмерть. Он отряхнул тапки на входе и кивнул на каморку, а сам пошёл заваривать чай на троих. Кло заходил в каморку впервые. Раньше он видел её только мельком, когда Миша забывал закрыть дверь — в любое время суток оттуда сочился фиолетовый полумрак, как из кабинета медиума. Каморка была прямо напротив гостиной и, будто отражалась в кривом шутовском зеркале, являлась её противоположностью. Это была небольшая вытянутая комнатушка, тёмная и душная. Окна закрывали тяжёлые пурпурные шторы, и в блёклых лучах, которым удавалось прорваться сквозь броню, беспорядочно плясали пылинки. Здесь пахло несвежим бельём и почему-то, едва уловимо — овсяным печеньем. Из огромного дубового шкафа без одной дверцы свешивались футболки, штаны, мятая наволочка с нарисованными машинками, торчали зонт со сломанной ручкой, рулон ярко-голубой ткани, расписной цветочный горшок и кухонный венчик — малая часть свалки забытых вещей, которую хотя бы можно было разглядеть. Зонтик касался двухэтажной кровати, на боках которой были налеплены потёртые наклейки — вертолёты, самосвалы и звёздочки, мерцавшие неоново-зелёным. Наверху виднелась неубранная постель со сбившейся простынёй. На нижнем уровне, закиданное блестящими фантиками, фольгой и бумажками, бугром лежало лоскутное одеяло, мерно поднимаясь и опускаясь, как живое. Рядом с кроватью, на тумбе, покоилась пополам сложенная белая трость, уже не очень белая и погнутая. — Миша, — тихо позвал Кло. Одеяло подпрыгнуло, как от радости, и Миша резко сел, дёрнув головой — он словно настраивал внутренний радар и калибровал чуткие локаторы. — Кло! — Миша протянул руку и, найдя наощупь плечо Клотиля, смягчился и обмяк. — А где ж Стерхонька? Или ты один? Спросить чего пришёл? — Он делает чай, скоро придёт. — Чай — дело хорошее… Ой! А что же я расселся? Балда негостеприимная, как можно гостя не угостить! — Миша рассмеялся, как хрустальный колокольчик, отбросил одеяло, сполз с кровати и зашарил руками по ящикам тумбы. Кряхтя довольно под нос, он захрустел чем-то пластиковым. Посыпались на постель, гремя и шурша, хлипкие прозрачные контейнеры, полиэтиленовые пакеты, завязанные узлом, цветные упаковки, бумажные кульки — Кло только успел отсесть к изголовью, чтобы не погрязнуть в Мишином мусоре. Под конец Миша достал кипу бумажных салфеток, присел на кровать и аккуратно положил добро рядом с собой. По-хозяйски он открывал контейнеры и пакеты и нюхал содержимое, а потом клал рядом с Кло. В них лежали пончики с потёкшей липкой глазурью, сухие круассаны, помятые улитки с шоколадом, полупустые упаковки с печеньем, слипшийся апельсиновый мармелад, конфеты… Из всего неожиданного шведского стола свежими выглядели только трубочки со сгущёнкой. — Вот это не бери, стухло, — Миша сунул нос в очередной пакет, поморщился и отложил его на пол с грустным вздохом. — Мишка, если ты опять вагон-ресторан устроил… — раздался голос у двери, и она распахнулась от пинка. На пороге стоял Стерх с тремя кружками. Он расширил глаза, вдруг страдальчески закинул голову и продолжил плачущим тоном: — Да мать твою за ногу, Миша! Плюшкин ты хренов! Я сколько раз просил больше дня не хранить! — И чего сразу Плюшкин? Ничего не Плюшкин… — обиделся Миша, загребая рукой гору салфеток. — Я на чёрный день берегу. — Черней не будет, — заверил Стерх, поставив Мишину чашку со сколами на тумбу. — Я больше не буду с работы ничего приносить, достал. — Э-эй! Как не будешь? А что, в твоих ресторанах хорошую еду сразу с плиты выкидывать принято? А? Спасибо сказал бы Мише, что он бережёт! Дима без ужина оставит — что делать будешь? Занавески жевать? —запричитал Миша, ища ручку чашки, и добавил гордо: — И вообще, я не тебе накрыл, а Клотилю! Раз ты больно сытый, есть не заставляю. — Как же, вашество, раз уж достали, — со снисходительной важностью развёл руками Стерх. Он тронул Кло за плечо и указал на печенье, мармелад и трубочки: видимо, из всех яств они были единственные съедобные. — Скатерть-самобранка, — подивился Клотиль, позвякивая ложкой и понимающе кивая Стерху. — Это я с работы приношу. В кофейне вечером раздают непроданное, — Стерх сел на корточки перед кроватью и потянулся за трубочкой. Кло тут же встал, уступая место. — Сиди-сиди! Мне нормально. На смене весь день на ногах, я привык. Ты расскажи лучше, как тебя в медицину потянуло? Ты же орнитологом хотел стать? — Детская мечта и профессия — разные вещи, — немного грустно улыбнулся Клотиль. — А на врача пошёл благодаря отцу. У него медицинский бизнес, буду работать в одном из центров. Потом, может, открою свой. — А как же любовь к человекам, спасение жизней, долг-призвание? — Миша засмеялся. — Без долга и призвания я бы пошёл на менеджмент и остался в Литве, — парировал Клотиль. — И как, на хирурга пойдёшь в ординатуру? — Стерх слизал с губ варёнку и отряхнул руки от крошек. — На кардиолога. Появилась идея для научных работ в этой области, на кафедре… — Ты же обещал мне, что станешь пульмонологом. Все повернули головы. Дверь была распахнута. На пороге каморки стоял Алек, и свет из стерильной гостиной обнимал его сзади, как седой ангел. Кло вскочил с кровати, и горячий чай плеснул на руки и штаны; он поджал губы и даже не ойкнул, только наощупь нашёл тумбочку и поставил кружку на самый уголок. — Я обещал, что вылечу тебя, Алек, и я не собираюсь отказываться от своих слов, — тихо и серьёзно сказал Клотиль, отряхивая обожжённую мокрую руку. — Я спросил у Димы про твою болезнь. Такое лечит кардиолог, а не пульмонолог. — А почему Дима говорил про пумаль… пуль… ну, этого… — Потому что ему надо болтать поменьше и научить тебя стучаться, в конце концов, — сквозь зубы процедил Стерх. — Стерх! — рявкнул Кло чужим строгим голосом и одёрнулся, испугавшись самого себя. — Успокойся! Ты с ребёнком говоришь. — Да что ты? Ребёнок, а ты расскажи Клотилю, из-за чего у меня зуба слева нет? Стерх пальцами оттянул губу. За острым клыком зияла пустота. Алек замер, как призрак, и на белом лице ярко заблестели огромные чёрные глаза, быстро наполнявшиеся слезами. Он, помявшись, отшагнул в серый свет. — Ты меня ударил, и я сказал Мите, — едва различимым шёпотом пробормотал Алек. — Враньё. — Это правда! — Вра-ньё. — Я никогда бы Мите не стал врать! — Да ну? — Стерх вдруг медленно поднялся и, глядя Алеку в лицо с недобрым прищуром, понизил голос: — Богом клянёшься? Между ними повисла пурпурная полутьма, пыльная, беззвучная. Тонкие, почти кукольные брови на детском лице надломились. Губы задрожали. Пальцы-спицы, почти прозрачные, вдруг закрыли лицо, и Алек, задыхаясь от слёз, убежал в коридор, в объятия света. Стерх закрыл дверь за его спиной. — Жди теперь второго акта, — хмыкнул он, спокойно садясь на пол по-турецки. — Так что не пугайся, Кло, когда жмот заглянет на чаёк. Давай к нам, остынет всё. — Я себе кофе заварю, — растерянно пробормотал Клотиль. После каморки дневной свет резал глаза. Он слышал приглушённый голос Миши за спиной — кажется, что-то про него, он понял только слово «нашёлся» — и непрекращающиеся всхлипы на кухне. Кло, старясь ступать потише, заглянул из-за угла: Алек положил голову на стол и закрылся локтями. От рыданий тряслись плечи, и кудри мелко подрагивали, когда Алек пытался вздохнуть. Когда рука Кло опустилась ему на спину, он вдруг поднял красное опухшее лицо, вытер рукавом нос и смахнул волосы, которые липли к мокрым скулам. — Ты чего? — Клотиль присел на соседнюю табуретку. Его голос был тихим, словно он боялся кого-то разбудить. Алек взглянул на обеспокоенного Клотиля и снова уронил голову на руки. — Я не хотел врать никому, — глухо просипел голос из-под копны кудрей. — Вот как, — вздохнул Кло. Посидев в неудобной тишине, он поднялся, отошёл от стола и взял чайник. — Знаешь, — шум воды прервал Кло, — У меня есть сестра. Когда она была маленькой, она очень любила пробираться в папин кабинет, пока его не было дома. А там всегда стояла его чашка и всякие ежедневники, документы. И один раз, — Кло щёлкнул кнопкой, и чайник заворчал, — она разлила чай на какие-то его бумаги. И убежала. Вечером папа собрал нас и начал спрашивать, кто это наделал. — И ты сказал, что это ты? — Нет. Она меня обвинила, а я не стал отпираться. Не хотел, чтобы её наказали. А мне запретили выходить из дома на всё лето. Она была в лагере, на море, а я дома, представляешь? А потом мы с сестрой выросли. Я уехал, она осталась там, почти не звонит. — Кло повернулся к окну, и отчего-то засвербело в горле. Он вдруг улыбнулся. — Знаешь, она мне позвонила недавно и попросила прощения. Сказала, что всё это время ей было стыдно, потому что я тогда пропустил все каникулы, пока она веселилась. — И ты правда простил? — Алек наконец поднял голову. — Конечно. — Чайник забурлил и снова щёлкнул. По чашкам полился кипяток, и Кло, неосторожно взяв горячую кружку, втянул воздух сквозь зубы. Алек встрепенулся и вытянул голову. — Ты что, обжёгся? — мальчик обхватил свою чашку рукавами свитера, поставил в сторону и привстал, забирая и чашку Клотиля. — Немного. Ты так внезапно вошёл в каморку, что у меня чай немного выплеснулся, — Кло положил на стол ладонь с красным пятном. — А как ты теперь лечить будешь без руки? — Алек встревоженно посмотрел на ожог. — Заживёт, — пожал плечами Кло. — Стерх работает даже после драк. Я его осматривал, там ушибы на голове, синяки, спина в гематомах. А тут — пустяки. Если он потом может весь день стоять на ногах в кафе, я точно справлюсь. Алек сел обратно и долго не мог отвести взгляда с ладони Клотиля. Он вдруг вспомнил про чай, выжал пакетик о ложку, сделал глоток и уставился на ожог. — Кло, — голос задрожал снова, — Стерх меня никогда не бил. — Да? — Мгм, — С подбородка Алека слеза упала в чашку. — Он шутил про Боженьку и про Митю. А я думал проучить, чтобы он больше… А Митя… А я не знал, как потом… Как сказать, понимаешь? Меня только Стерх ненавидит, а так и Митя будет? А на Страшном суде что я скажу? — Брат у тебя строгий, Алек, но он тебя очень любит. Я же видел, — Кло убрал со стола обожжённую руку, а Алек стыдливо отвёл взгляд. — Если ты промолчишь, точно ничего не поменяется. А Дима может и позвоночник Стерху сломать. Если скажешь — Дима, думаю, поймёт, а Стерх… Тут уж надо его самого спросить, захочет ли он прощать. — Меня наругают. Очень сильно. — Слёзы капали в чашку всё чаще. — Думаю, да. Но только один раз. И тогда ты сможешь оправдаться на небесах. — Кло посмотрел на часы. — Ты не знаешь, когда Дима придёт? — Он в магазин уходил, должен уже… — Ну, допивай, а я курицу поставлю. Будешь с морковью? Алек открыл рот, чтобы что-то ответить, но его прервала трель дверного звонка. По привычке мальчик выбежал встретить брата, но едва Дима переступил порог, Алек словно забыл, как говорить. Слова комом встали в горле, и только красные глаза умоляюще смотрели снизу вверх. — Что случилось? Ты плакал? — Дима тут же забыл про пакеты, и они бухнули на пол. Алек, поджимая губы, мотнул головой. Врёт. И Дима, стягивая узкую в плечах куртку, уже смотрел не на брата, а на прикрытую дверь каморки. Кло показалось, что он услышал скрежет зубов из коридора. Дальше — тяжёлые шаги в ботинках, всё быстрее и быстрее, и лепет: — Митя, погоди, не надо… Удар двери по стене и Мишин испуганный визг. Бросив мясо, Кло вылетел из кухни. Он успел только увидеть Димину руку, на которой повис Алек, словно пытавшийся удержать разъярённого медведя. Зверь стряхнул мальчика и оставил в коридоре. Упало что-то тяжёлое — тумба — затрещало — контейнеры — заплескалось, зазвенело разбитым стеклом — чашка — захныкало пискляво — Миша — заорало то ли от злости, то ли от боли — Стерх, и над ними всеми вдруг взлетел душераздирающий вопль: — Я соврал! Стерх меня не бил! Никогда! Всё разом замолкло. Кло схватил Алека за плечи; на полу, среди луж чая и разлетевшихся осколков, лежал Стерх, сжавшийся в ком, над ним нависал Дима и, словно отдельно — застывший в воздухе огромный кулак. Миша, спрятавшийся на кровати, высунулся из-под одеяла. Стерх краем глаза глянул на кулак, сглотнул и приподнялся на локте. — Ты слышал? — прошептал Стерх, не обращаясь ни к кому. — Ты его прикрываешь? — Кулак сжался сильнее. Алек снова замотал головой. Димина рука опустилась, и пальцы, белые на костяшках, расслабились. Не веря, Стерх смотрел то на Алека, то на его брата, то на безмолвного Кло, и, заметив, что угроза умереть от побоев миновала, спиной пополз к шкафам, пока не врезался спиной в стену барахла. Бешеный взгляд Стерха снова пронзил Клотиля в поисках ответов. — Самое время, — Клотиль похлопал Алека по плечу. И снова тишина, прервавшаяся почти неслышным: «Прости меня». Стерх нервно хохотнул и провёл рукой по мокрому полу, словно пытаясь проверить, не сон ли это. Видимо, так и не поняв, он вскочил и чуть зашатался, с трудом сфокусировавшись на бледном, как труп, Алеке. — Чего? — голос Стерха сорвался на странную высокую ноту, заставив закашляться. — Ты ржёшь, что ли? Он ржёт? — В комнату, — вдруг чужим голосом сказал Дима. Алек, вжав голову в плечи, юркнул в гостиную, и хмурый, как грозовая туча, старший брат, не замечая никого вокруг, последовал за ним. — А ты извиниться не хочешь? — прокричал вслед Стерх. Дима остановился на секунду, будто разбуженный, и обернулся. Что-то беспомощное мелькнуло на лице и пропало. Дверь гостиной захлопнулась.