Глава 5

Ночь за окном расползалась, как чернила, медленно, но уверенно поглощая город и всевозможные звуки. В этой тишине время становилось вязким, тягучим, казалось его можно было помешать ложкой и создать первобытный хаос из мрака и безвременья. Лишь тусклые огоньки уличных фонарей, словно безвольные одинокие маяки, напоминали о том, что жизнь всё ещё существовала по ту сторону стекла. За огромными панорамными окнами не было видно ни звёзд, ни луны — тёмное небо растворилось в чёрной пустоте, оттеняемой облаками и смогом, подсвеченными болезненным желтым оттенком городских огней. А по эту сторону стекла сам воздух внутри комнаты пропитался этой тьмой, стал плотным, глухим, отбиваемым тиканьем часов. Тени в квартире бродили по поверхности, подкрадывались как воры. Винтер лежала на диване, и сквозь сон наблюдала за этим движением. Она была в состоянии между сном и бодрствованием, в той тонкой грани, где реальность смешивается с тем, что скрыто в глубинах подсознания. Фигура возле дивана возникла почти незаметно, как будто материализовалась из самой темноты. Тёмная, сливающаяся с окружающими тенями, она стояла, неподвижная и тихая. Винтер не ощущала страха. Напротив, от этого силуэта исходило что-то удивительно родное, словно она знала этого человека всю свою жизнь. Его присутствие согревало, как старая знакомая мелодия, звучащая где-то далеко, как слой пыли на книжных полках в уютной гостиной, как теплый родительский плед, сотканный из самых счастливых воспоминаний из детства. Винтер лежала, чувствуя, как в его взгляде разливалось нечто теплое, развеивающее густую ночь вокруг. Его фигура была размытой, почти эфемерной, будто сотканной из самой тьмы. Но это была её тьма, не чужая. Фигура не двигалась, только смотрела. Но в какой-то момент она подняла руку, указав на телефон, лежащий рядом с диваном на полу. Этот жест был заботливым, но в то же время настойчивым. И тогда телефон завибрировал, взрывая тишину, слишком громко и необузданно для того, чтобы быть сном. Винтер резко подняла голову, а сердце на мгновение оглушило ее своим ускорившимся глухим ритмом. Фигура исчезла, растворилась в темноте, словно её и не было. Лишь пустая комната оставалась такой, какой Винтер её помнила перед тем, как провалиться в сон. Ночь по-прежнему господствовала за окнами, и только телефон продолжал настойчиво вибрировать, отгоняя сладостные остатки сна. Её взгляд упал на экран: там светилось имя «Руна». Винтер замерла на мгновение и снова посмотрела туда, где, казалось бы, минутой ранее стояла темная фигура. Очевидно этот человек посетил её сон с один намерением, чтобы Винтер проснулась и ответила на телефонный звонок. Тишина предрассветного часа была полной и всеобъемлющей, сама ночь насильно держала город в своем царстве, не приемля ни звука, ни движения. Даже свет фонарей, обычно тёплый и обволакивающий, выглядел холодным и далёким, как чужеродные отражения на чёрной глади воды. Всё вокруг говорило о том, что рассвета не будет, и эта ночь — вечна. Винтер, частично во власти сна, тихо прокрадывалась через парковку. Её шаги растворялись в густой тишине, а тени тянули к ней свои вездесущие щупальца. Девушка сильнее закуталась в джинсовку, скрываясь от предрассветной прохлады, но воздух был настолько неподвижен, что казался тягучим и тяжёлым. Возле шлагбаума её уже ждала «Хонда» Начо — ярко-жёлтая, как солнце, которое ещё не взошло. Она стояла вспышкой света на фоне ночи, такая неуместная в этой глуши, что казалось, вместо утреннего солнца взойдёт именно она. Винтер открыла заднюю дверь и бесшумно забралась внутрь, уронив голову на спинку сиденья. Перед ней — Начо, сидящий за рулём, а рядом Руна. Иконка с Девой Марии и то была приветливей, нежели эти парни. Миг раздражения Винтер проскользнул вместе с глухим голосом: — Какого чёрта вы меня в такую рань поднимаете? Руна обернулся, прищурив свои лисьи глаза. В зеленой подсветке салона его худое лицо оттенялось потусторонними бликами. В этой атмосфере Руна напоминал бога смерти. — Тебя никто не заставлял выглядеть, как пациентка психушки. Хоть зеркало взяла? Начо слегка наклонил голову в её сторону, его серьги-кресты едва заметно качнулись при этом движении: — Не горячись, сестра. Саблезуб скоро стартует. Это важный «чек-поинт». Мы обещали поддержать. Тело Винтер ещё не успело проснуться до конца, и слова доходили медленно, но что-то в упоминании Саблезуба успокоило её внутреннее раздражение. Она кивнула, зевнула, прикрыв рот ладонью, и выдохнула: — Ладно, поехали быстрее, пока охрана здания не засекла вашу глубоководную рыбу. Начо усмехнулся, видимо оценив такое сравнение, и нажал на газ. Жёлтая машина рванула с места, прорезая тишину предрассветного утра, словно гонясь за первыми лучами солнца, которые всё ещё не решались пробиться через тёмное покрывало ночи. И лишь далеко за пустыней они начали робко рассеивать свой животворный свет. За окном машины город начинал редеть, теряя свои каменные пики и стеклянные фасады, и Винтер, всё ещё полусонная, вдруг поймала себя на том, что вглядывается в прорези между зданиями, в те узкие щели, где горизонт мог бы прорваться тонкой нитью света. Она искала его почти упрямо, как ищут потерянную серёжку на дне сумки, не признаваясь себе, насколько это важно. В каждом разрыве между многоэтажками ей мерещился слабый отблеск — не солнце даже, а обещание солнца, робкий намёк на то, что ночь всё же не вечна. И мысль, неожиданная, почти постыдная для её холодного характера, мягко шевельнулась внутри: она хотела, чтобы рассвет настал. Хотела всем сердцем, которое так долго притворялось равнодушным к людям, к местам, к солнцу, что уже почти поверило в собственную апатию. Но машина резко нырнула вниз, и город сомкнулся над ними бетонным сводом. Туннель заглотил машину в свою каменную глотку. Свет здесь был неприятным — жёлто-зелёным, как в морге; он не освещал, а высвечивал недостатки, подчеркивая пыль на стекле и выставляя напоказ ругательства, испещренные на стенах граффити. Здесь не было ни ветра, ни горизонта — только гул и ощущение, что ночь решила спрятаться именно тут, под землёй. — Вы вообще спите когда-нибудь? — едко бросила Винтер, глядя на вытянутую перспективу туннеля. — И где вообще этот ваш десятикилометровый «чек-поинт»? Начо, не отрывая взгляда от дороги, ответил спокойно, как объясняют маршрут зазевавшемуся туристу: — После выезда из туннеля — развязка на старую трассу. Десять километров до высохшего русла, там отметка. Кто первый коснётся линии — тот и победитель. Руна тем временем чуть наклонился к боковому зеркалу и прищурился. — А вот и стая подоспела. Из глубины туннеля, как из другого измерения, вынырнули тёмные силуэты. Несколько стремительных фигур на мотоциклах скользнули вперёд и мягко, почти бесшумно окружили «Хонду». Они двигались синхронно, как стая чёрных воронов или глубоководных акул, кружащих вокруг крупной добычи. Кожаные куртки, испещренные дикими рисунками шлемы, глухой рокот двигателей — вот как выглядят уличные хищники. Один из байкеров поднял два пальца в коротком приветствии; Руна ответил таким же жестом, а Начо кивнул. — Знакомься, — сказал он через плечо. — «Койоты». Они пасут гонки. — Пасут? — переспросила Винтер. Руна, доставая сигарету и прикрывая её от сквозняка ладонью, усмехнулся. — Помогают. Чистят трассу, предупреждают о копах. Гонки ведь не воскресная месса. Всё нелегально, всё на нервах. Кто-то должен следить, чтобы никто не влетел в фуру или наряд. Он затянулся, и дым повис в салоне, смешавшись с зелёным свечением панели. — Кто сегодня на дозоре на улице Х? — спросил он, выдыхая. — Там копы любят прятаться. — Шонто, — коротко ответил Начо и чуть кивнул влево. Рядом с «Хондой» шёл байкер в чёрном шлеме, и сбоку, серебристой краской, на нём был нарисован череп какого-то животного с вытянутой зубастой мордой и пустыми глазницами — то ли собачий, то ли волчий, что-то из семейства псовых. Имя ударило в Винтер неожиданно. Она затаила дыхание, будто кто-то зашевелился внутри её сознания. Шонто. В этом звуке было что-то до боли знакомое, словно отголоски сна, которого она не могла вспомнить до конца. Что-то рокотало под рёбрами, тревожное и узнающее. Байкер с черепом чуть замедлился и на мгновение поравнялся с задним стеклом «Хонды». Винтер была готова поклясться, что он смотрел прямо на неё. Но шлем был непробиваемо чёрным, без единого намёка на взгляд, и она вдруг осознала, что даже не помнит — были ли задние окна машины затонированы. Видно ли этому незнакомцу, как она цепляется за него глазами? — Он какой-то затворник, — бросил Руна, стряхивая пепел. — Парни с улицы к нему настороженно относятся. — Глупости. Шонто нормальный, — возразил Начо. — Молчаливость не делает человека плохим. — Ну да, — фыркнул Руна. — Ты ж христианин, тебе положено всех любить. Изображение Богоматери на зеркале, подчиняясь гипнотическому зеленому освещению салона, будто кивнуло, соглашаясь с этим удтверждением. Винтер, не выдержав, тихо спросила: — Что это вообще за имя такое — Шонто? Руна усмехнулся. В зеленоватом свечении его оскал делал его существом потусторонним, не пренажлежащим этому миру, этому городу и этой машине. — Что тебя удивляет? Ты всё ещё думаешь, что в этой пустыне странные имена — случайность? Может, и тебя сюда притянуло именно из-за твоего имени. Винтер спорить не стала, но вот Начо цокнул языком. — Говорят, его в резервации Лакота растили. В племени называли так, потому что у него было слишком белое имя. — Сплетни, — отмахнулся Руна. Его разукрашенная черными линиями узловатая рука, на секунду мелькнула между сидениями впереди, отгоняя домыслы, которые Руна считал чушью. – Хотя и фамилия у него вообще какая-то индейская, язык сломаешь… Но Винтер уже не слушала. Машина вырвалась из туннеля, и свет ударил в стекло ослепляющей вспышкой. Солнце, наконец, прорезало горизонт — резкое, беспощадное, живое. Перед ними, на фоне этого света, тёмные фигуры байкеров стали чёткими силуэтами, будто аппликациями, вырезанными старательной десткой ручкой из мрачных, темных листов самой ночи. Они ехали впереди, уверенные, собранные, зловещие, как всадники апокалипсиса. И в этом контрасте — слепящее золото рассвета и чёрные спины мотоциклистов — сердце Винтер билось уже не от раздражения, а от странного рокочущего предчувствия прямо под самой кожей. В голове невольно зазвучало «Only»… Время перескочило, как игла на заезженной пластинке, — ночь растворилась в рёве моторов, и теперь мир гудел совсем иначе. Старое заводское здание, выеденное годами и пылью, дышало горячим металлом и потом, приняв в свои кирпичные внутренности десятки людей и ещё больше машин. Лофт с высокими потолками терялся в дымке от сигарет и еще чего-то сладковатого и привлекательного — под стальными балками дрожал бас, гулкий, почти осязаемый под ногами и в самих стенах. Железные бочки с кострами стояли по углам, пламя в них шипело и плевалось искрами, отбрасывая на стены дикие пляшущие тени. Яркие машины — красные, кислотно-зелёные, ультрамариновые — были расставлены прямо в помещении, как хищники, загнанные в стоило, но всё ещё не остывшие после охоты. Рядом — пластиковые бедоны с пивом, мокрые от конденсата, и громоздкий музыкальный центр, казавшийся грохочущим сердцем всего этого шумного организма. Винтер стояла, прислонившись плечом к фиолетовой «Тойоте Супра» с зелёными дисками — победительнице сегодняшней гонки. Металл машины всё ещё хранил тепло трассы, и в её гладкой пыльной от пустынного песка поверхности отражались огни костров и вспышки чьих-то телефонов. Чуть поодаль её владелец в красной кожаной куртке принимал поздравления, теряясь в гуле голосов и хлопках по спине. — Снежная Королева! Его крик прорезался сквозь шум так же резко, как его машина прорезала стартовый сигнал на трассе. Саблезуб вырвался из медвежьих объятий Начо, который благополучно оттаскивал его от толпы обожателей, и, заметив Винтер, ринулся вперёд с таким неподдельным восторгом, что несколько человек обернулись. Он сгреб девушку в свои мозолистые руки, пахнущие бензином и пылью, поднял на полсекунды над полом и рассмеялся, будто выиграл не гонку, а целую войну. — Ты серьёзно приехала? Я думал, тебе такое не по душе. — его голос гремел, как мотор его же машины, и в нём звенело искреннее, но такое радостное удивление. Винтер улыбнулась — не той натянутой полуулыбкой, которой она отгораживалась от мира, а настоящей, мягкой. Она выбралась из его хватки, побоявшись, что Саблезуб сглупит на пике своего дофаминового передоза и поцелует её. — Я не могла не прийти, раз для тебя это важно. — Ага, как же, — стройная змеиная фигура Руны материализовалась рядом. — Если бы я не разбудил её, она бы сейчас сладко досматривала свои психоделические сны. Начо, перехватив взгляд Винтер, мягко увёл своего колючего и слегка накуренного друга в сторону, чтобы тот не успел выпустить ещё одну иглу в её сторону. Начо был там, где не должно было быть Руны, а Руна был едким напоминанием того, что реальность ядовита и в ней мало таких, как Начо. Саблезуб, удачно пропустив мимо ушей слова приятеля, уже сиял, расправив плечи, как мальчишка, который впервые завоевал песочницу. Он пожирал Винтер своими серыми, как тучи, глазами, так и требуя к себе внимания, притягивая, поглощая и присваивая всё, на что они смотрели. — Ты видела второй поворот? — начал он, размахивая руками. Его гоночная куртка протяжно поскрипывала и шуршала при каждом движении. — Я думал, меня вынесет к чёртовой матери! Там гравий, как лёд — чуть газ не отпустил. Но я поймал её, поняла? Поймал! Она сначала ушла хвостом, а потом — бах! — и я на прямой. Этот придурок на «Скае» думал, что обойдёт меня на выезде, но я дал чуть раньше, и он остался глотать пыль. Я им всем дал сполна глотнуть пыли! Он говорил быстро, сбивчиво, хлопая пальцами в неприличных уличных жестах, глаза его горели, как золотистые огни на приборной панели машины, отражая пламя из костров. В них плясало столько неудержимых бесов, что казалось — вот-вот и Саблезуб взлетит на своей «Тойоте» на шабаш. Винтер слушала и вдруг ловила себя на том, что умиляется. Как этот закалённый улицами, грубоватый мужчина, связанный с опасными и незаконными вещами, может с таким детским наивным восторгом рассказывать о том, как едва не вылетел с трассы и не размазался о бетон? В его голосе не было бравады — только чистая, живая радость. И это было неимоверно трогательно. Взгляд Винтер невольно скользнул дальше, к противоположной стороне зала, где у припаркованных мотоциклов стояли «Койоты». Чёрные фигуры, которые в туннеле казались воронами, теперь снимали шлемы и маски, стряхивали с волос пыль, смеялись. Мужчины и женщины — молодые, задорные, с удивительно тёплыми, почти наивными улыбками, так странно не сочетающимися с их зловещими силуэтами на трассе, которые Винтер наблюдала этим же утром. — Я сейчас вернусь, — бросила Винтер Саблезубу, не дожидаясь ответа. — Хочу поздороваться со старым знакомым. — Девушка подарила ему редкое проявление интереса и надёжности, на секунду сжав ладонь мужчины, как бы говоря: «Ты мне очень интересен, но мне нужно тебя покинуть». И прежде чем она успела заметить оценил ли Саблезуб инициированный ею же этот тактильный жест, ушла прочь. Она уже двигалась сквозь толпу, огибая чужие плечи, протискиваясь между телами. Некоторые из «Койотов» поднимались по металлической лестнице на крышу, и среди них она выцепила фигуру, державшую в руке шлем с серебристым черепом пса на боку. Сердце её дрогнуло, упало, а затем забилось лихорадочней. Пока Винтер пыталась растолкать людей, чтобы добраться до ступеней, Шонто уже исчез из поля зрения, растворившись в людском потоке, как тень, уходящая за угол. Только не снова. Не в этот раз. В этот раз всё должно быть по-другому. Лестница вела на крышу — и воздух там был совсем другим. Рыжее небо нависало над городом, солнце уже заканчивало свою повседневную дугу, лениво склоняясь на запад, а свет его сквозь проплешины сотканного из городского смога облаков казался густым, как медь. Тёплый ветер тянул с пустыни терпкий запах песка, раскалённого железа и пустоты. Люди стояли группами, звенели бутылками, выпускали никотиновый дым, который смешивался с пылью и становился частью вечернего марева. Их слоистые лбы блестели от пота, виски серели от пыли из тяжелого, густого воздуха. Чуть поодаль от всех, в стороне от смеха и криков, стоял молодой мужчина в чёрном. Он облокотился о ржавые перила, будто о границу между этим шумным грязным миром и чем-то другим, вырванным из снов. Винтер готова была поклясться, что на той стороне, которую он охранял, еще существовали звезды. Из заднего кармана его брюк небрежно торчали кожаные байкерские перчатки; на парапете рядом лежал шлем с тем самым серебристым черепом. Балаклава была спущена с головы, и ветер трепал его пушащиеся каштановые волосы, но нижняя часть ткани всё ещё скрывала лицо, оставляя лишь намёк на черты. Ещё никогда Винтер так ясно и почти болезненно не чувствовала его присутствие. Оно было плотным, как в ту ночь у дивана, и в то же время пугающе реальным. Стоит ей протянуть руку и она ощутит его плотность, мягкость одежды, твердь худого тела и, возможно, теплоту кожи. И всё же внутри неё жила боязнь — что стоит ей моргнуть, и он снова растворится, как остаток заканчивающегося сна, как галлюцинация утомленного солнцем разума. Не думая о том, что она может сказать и насколько странной она ему покажется, Винтер быстро подошла к нему, почти боясь опоздать к моменту, который мог исчезнуть так же внезапно, как и возник. Она остановилась в шаге от него, будто боялась пересечь невидимую границу. Неужели он снова растворится и оставит её без ответов: кто он? Почему он ей снится? Почему она помнит и одновременно не помнит его? Ветер трепал его волосы, и на фоне рыжего неба он казался вырезанным из другого слоя реальности — не из этой шумной крыши с бутылками и смехом, а из той ночи, что терзала Винтер в ее воспоминаниях. Но его волосы шевелились на знойном ветру, а по виску текла капелька пота — он действительно существует. Здесь и сейчас, прямо рядом с ней. Шонто, как представили его Начо и Руна, не обернулся сразу. Словно знал, что она стоит за его спиной. — Ты пришла не ради гонок, — сказал он тихо, чуть повернув голову. Голос был спокойным, глубоким, шелестящим — так звучала ночь, звучал пустынный ветер, звучали звезды и невесомая поступь одинокого странника, который не раз пересекал пустыню. У Винтер заболело в груди, стоило ей услышать этот голос. В нём не было вопроса — только знание. Она хотела возразить, отмахнуться, бросить что-то колкое, чтобы не дать ему право так точно попадать в самую середину её мыслей. Она не хотела, чтобы он знал так много, а она — ровным счетом ничего. Она была ущемлена его всезнанием, его жуткой склонностью быть в её снах, в его могуществе владеть её ночами. Винтер была беззащитна перед ним со своими бесконечными вопросами, а он имел над нею власть со своими ответами. — Тебя зовут Шонто? — хрипло спросила она. Её голос подводил ее предательской дрожью и страхом перед потусторонним. Она не могла позволить слабость сказать, что он снится ей каждую ночь — она как минимум покажется сумасшедшей. Он всё-таки повернулся. Балаклава закрывала нижнюю часть лица, но глаза — те самые, усталые, тёплые, слишком родные — смотрели на неё мягко, тягуче. В этом взгляде не было ни хищности, ни игры. Только поволока и какое-то странное постижение. — А тебя Винтер? — опять звуки его голоса бросили Винтер в объятия снов и непостижимых тайн. — И в этот раз твой отец выбрал для тебя красивое имя. Сердце Винтер пропустило удар. Она ощутила внезапный холод, будто пустынное солнце над крышей погасло. Он говорил так, словно знал её отца, словно был частью её далёкого прошлого, когда она еще не знала о существовании города среди пустыни. Но ей отчетливо вспомнился город среди секвой, где она родилась и выросла, где сформировалось её естество и сплелась паутина её дальнейшей судьбы. — Мы знакомы? — резко выпалила она. — Откуда ты меня знаешь? Ты жил в моем родном городе? Или… — она запнулась, сама чувствуя, как нелепо это звучит, — может, мы знали друг друга в детстве? Он чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнула тень сожаления. — Ты не вспомнила меня? Он звучал печально. Неимоверно печально. Его туловище, которое неосознанно склонялось к ней, отдалилось, и он даже сделал шаг назад. Как ребёнок, которому отказали в объятиях. — А ты напомни, — выдохнула Винтер и, не выдержав, сама сделала шаг вперёд. Шонто был высоким, он смотрел на неё, чуть опустив голову. Густые тёмные брови оттеняли глаза, выразительно и чувственно, словно привыкшие хмуриться. — Тут очень душно. Почему бы тебе не снять это? — Она говорила о дурацкой маске, которая каждый чертов раз блокировала все её попытки рассмотреть и вспомнить лицо этого человека. — Если я тебя знаю, я вспомню тебя сразу. — Воспоминания, как плотина. — Ответил он, натягивая нижнюю ткань балаклавы повыше на переносицу. — Лучше разбирать её неспешно, чем взрывать. Иначе можешь захлебнуться. — Чушь какая, — Винтер не согласилась. — Нет ничего опасного в том, чтобы показать старой знакомой свое лицо. — Рука её сама потянулась к ткани, к чёрной линии, скрывающей его лицо. Он перехватил её запястье легко, но уверенно, не причиняя боли, и отступил на полшага. В этом движении не было грубости — только осторожность. Глаза мужчина остановились на её руке, которую он удерживал. Сквозь маску отчетливо слышалось, как его дыхание сбилось, словно он не ожидал тех ощущений, которые вызовет соприкосновение их рук. — Не всё нужно узнавать сразу. Она смотрела на него, не понимая. Почему ей начали мерещиться его глаза задолго до того, как она увидела его по-настоящему? Почему в них было что-то такое родное, будто она годами искала именно этот взгляд? Перед ней стоял незнакомец, который был опасно близок к тому, чтобы пересечь все уровни узнаваемости и мигом стать тем самым, кто был и будет неотъемлемой частью ее жизни. И её тянуло к нему безудержно, необузданно, на подсознательном и инстинктивном уровне. — Посмотри на звёзды, — сказал он вдруг. — Обычно они помогают вспоминать прошлое. Она машинально подняла голову. Рыжее небо над городом было пустым, выжженным светом и смогом. Он усмехнулся — едва заметно. Его брови приподнялись в драматичном изломе, а синяки под глазами от недосыпа стали казаться еще темнее, еще глубже. — Забыл. Здесь их не видно. Слова повисли между ними, истязая, мучая незаконченными фразами. Где-то внизу, у лестницы, раздался знакомый гул моторов, вырывающих из их маленького снаподобного диалога. Байкеры собирались, кто-то уже надевал шлем, кто-то кричал в сторону парковки. Шонто взглянул вниз, нарастающий рёв двигателей отразился в его глазах. Он выпустил руку Винтер, которую нежно держал все это время. Было очевидно, как нехотя он это сделал. — Мне пора. Он взял с парапета шлем с серебристым черепом, и посмотрел на Винтер так, как смотрел каждый раз в её снах. — Мы ещё увидимся? — спросила Винтер прежде, чем он успел отвернуться. В её голосе прозвучало то, чего она сама от себя не ожидала — не требование, не насмешка, а тихая просьба. Он задержался на мгновение. — Во сне и наяву. И, не добавив ничего больше, шагнул к лестнице. Ветер подхватил пыль, солнце блеснуло в стекле шлема, и через несколько секунду он уже растворялся в движении, среди чёрных фигур и гудящих мотоциклов. Винтер осталась стоять у ржавых перил, чувствуя, как внутри неё медленно поднимается та самая вода за плотиной, о которой он говорил. Она не понимала его. Не понимала себя. Но знала одно — теперь гонки были лишь фоном. Настоящая скорость начиналась совсем в другом месте.