Часть 6. Руна Дракона

      Валтор не сразу заметил, что на них смотрят.       Слишком много глаз — Трикс, застывшие в отдалении с выражением почтительного недоумения. Винкс, прижавшиеся друг к другу на краю выступа. Даже те, кто ещё минуту назад яростно сражался, теперь замерли, парализованные зрелищем, которого никто не мог предвидеть. Воздух давил — густой, вязкий, как смола. Ни звука. Только тишина, такая плотная, что её можно было резать ножом.       — Ты любишь её, Валтор.       Голос Айси прозвучал тихо, но в мёртвой тишине его услышали все.       Она стояла в стороне, скрестив руки на груди. Поджатые губы, стеклянный взгляд — смесь обиды, ревности и того усталого, горького знания, которое она носила в себе всё это время. Она смотрела на него — и видела то, что он сам отказывался признать.       — Счастья горе любовникам, — произнесла она.       Последнее, что он увидел, — её закатившиеся глаза. Глубокий вздох, словно сбрасывала тяжёлую ношу. И она ушла, растворившись в тенях, оставив после себя только тишину и недосказанность.       Стелла дёрнулась вперёд, готовя атаку, — но Сторми резким жестом остановила её, даже не глядя. Будто та мешала смотреть интересный фильм, развязку которого нельзя пропустить.       Валтор не слышал их.       Он снова прижал пальцы к её шее — холодная, тихая, безжизненная. Прижался ухом к груди — ни удара. Схватил за запястье — пульса нет. Тряхнул за плечи — голова мотнулась, безжизненная, чужая, кукольная.       Он то шептал заклинания — древние, забытые, те, что не использовал тысячу лет, — то просто звал её по имени. Отчаянно. Бессвязно. Впервые в жизни не зная, что делать. Впервые в жизни чувствуя, как мир уходит из-под ног.       — Я больше не могу на это смотреть, — дёрнулась Лейла, вскинув водную атаку.       Водный луч должен был ударить ему в спину — но он, даже не обернувшись, отбил его ладонью. Механически. Не глядя. И встал, заслонив тело Блум собой.       Валтор медленно обвёл взглядом всех, кто ещё осмеливался на него смотреть. Готовых атаковать. Готовых растерзать. Готовых вырвать у него то единственное, что вдруг стало важнее всех завоеваний мира.       Винкс рванули вперёд — все разом.       И в этот момент воздух разорвал крик.       Не заклинание. Не проклятие. Дикий, слепой, животный вой, вырвавшийся из самой глубины его существа. В нём не было слов — только боль, такая огромная, что она не могла вместиться в груди.       Кулак обрушился на каменную землю.       Всё вокруг сотряслось. Трещины разбежались паутиной, жадно пожирая камень и пепел, уходя вглубь, в самое сердце скалы. Огненная волна — не чёрная, не багровая, а золотая, ослепительная, первородная — ударила во все стороны разом, отбрасывая прочь и друзей, и врагов.       Кого-то из девушек впечатало в стену, кто-то кубарем покатился в сторону Трикс. Все зажмурились, закрываясь от вспышки, от этого невыносимого света, рождённого отчаянием.       — Валтор! Сзади! — крикнула Дарси, едва поднявшись.       Тело Блум парило в воздухе.       Она висела в метре над землёй — руки безвольно опущены, голова запрокинута, волосы медленно колышутся в невидимом течении, будто под водой. Из груди, из самого сердца, бил ослепительно-белый свет — чистый, абсолютный, невыносимый.       И вдруг из этого света вырвался он.       Огненный дракон. Не призванный, не рождённый её волей — первородный, древний, тот, что спал в её крови с момента сотворения миров. Он вырвался наружу, разорвав тишину рёвом, от которого заложило уши, от которого задрожали стены пещеры, от которого у каждого присутствующего остановилось сердце.       Золотая фигура чертила в воздухе пылающие линии — сложные, пульсирующие, складывающиеся в узор, которого никто никогда не видел. Руна. Новая. Живая. Она горела в воздухе, впитывая свет, исходящий от тела Блум, и становясь всё ярче, всё отчётливее. Дракон описал круг — медленный, величественный, торжественный. И нырнул вниз.       В её сердце.       И вдруг свет погас.       Блум рухнула на колени, едва успев выставить руки. Крылья за спиной вздрагивали — мелко, часто, как у бабочки, только что выбравшейся из кокона.       Тишина.       Она медленно подняла голову. Обвела взглядом пещеру — подруг, врагов, чёрную от огня, выжженную угольную гладь, на которой только что разворачивалась драма, не укладывающаяся в сознании. Остановилась на нём.       — Что это было?       Валтор смотрел на неё. На её лицо — живое, тёплое, снова способное улыбаться и злиться и смотреть на него с этим проклятым, неукротимым вызовом. На глаза, в которых больше не было той пустоты, что ещё минуту назад заставляла его сердце останавливаться.       Внутри, там, где только что бушевала ледяная пустота, вдруг стало тепло. И от этого облегчения — потому что это была не смерть, не потеря, не конец — уголки его губ дрогнули.       — Идиотка.       В его голосе не было насмешки. Не было яда. Только усталость, облегчение и что-то ещё — чему он отказывался давать имя. Что-то, от чего у Блум перехватило дыхание.       — Только ты могла умереть, чтобы вернуться ещё сильнее.       Валтор поднялся. Медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Отряхнул плащ. Вернул лицу привычное, холодное выражение — ту самую маску, за которой прятал всё.       — На сегодня всем хватит.       Он окинул присутствующих долгим, тяжёлым взглядом. Ледяным. Чужим. В этом взгляде читалось: «Я мог бы вас уничтожить. Но не сегодня».       — Но знайте…       Пауза. Всего секунда. Достаточно, чтобы она снова встретила его глаза.       — …это не конец. — И тьма сомкнулась за его спиной, поглотив его фигуру без следа.       Лазарет Алфеи утопал в стерильной белизне.       Стены, потолок, простыни на койках — всё было белым, чистым, правильным. Таким правильным, что казалось ненастоящим. Ровный гул магических стабилизаторов заполнял тишину, не нарушая её, а скорее подчёркивая.       Блум лежала на койке у окна, глядя в потолок, и не двигалась. Её грудь ровно вздымалась и опускалась — слишком ровно, слишком спокойно для той, кого всего несколько часов назад считали мёртвой. На запястьях — ни следа от его хватки. Ни царапины, ни синяка, ни даже намёка на то, через что она прошла.       Она не спала. Просто смотрела в одну точку, и взгляд её был пустым, отсутствующим, будто она находилась где-то далеко отсюда.       Флора сидела справа, сжимая в пальцах её неподвижную ладонь. По щекам феи природы бесшумно текли слёзы — она даже не пыталась их вытирать. Они падали на белую простыню, оставляя тёмные пятна, и Флора не замечала этого.       Муза застыла у окна, скрестив руки на груди. Её пальцы бессознательно отбивали дробь по плечу — нервный, сбивчивый ритм, похожий на похоронный марш.       Текна не отрывалась от ноутбука. Глаза её лихорадочно бегали по строкам данных, пальцы замерли над клавиатурой, не решаясь печатать. Она собирала информацию — магический фон, показатели Энчантикса, очертания руны, частоту пульса. Всё, что можно измерить. Всё, что нельзя объяснить.       Она сидела в ногах койки, обхватив колени руками, и смотрела на Блум. Её лицо было бледным, спокойным, чужим. В этом лице не осталось ничего от той легкомысленной принцессы, которая ещё утром выбирала наряды. Блум была её самым близким человеком. Потерять её было не то что больно — смертельно.       В кармане Лейлы отчаянно завибрировал телефон.       Она вытащила его, глянула на экран — и побелела так, что даже стерильный свет лазарета показался цветным.       — Набу... — голос сорвался, превратившись в хрип. — Набу ранен. Он в Андросе. Мне нужно…       Она не договорила. Вскочила, заметалась между койкой и дверью, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Её глаза метались от подруг к двери, от двери — обратно.       — Я не могу… я не оставлю её…       — Лейла. — Голос Стеллы прозвучал твёрдо, почти жёстко. В нём не осталось места для сомнений. — Мы справимся.       — Но…       — Мы здесь. — Флора подняла на неё заплаканные глаза. В них была боль, но была и решимость. — Мы будем с ней. А Набу нужна ты.       Лейла замерла. Посмотрела на Блум — та даже не моргнула, всё так же глядя в потолок.       — Она… она придёт в себя, — выдохнула Лейла, словно пыталась убедить саму себя. — Она сильная. Она всегда…       Фея не договорила. Резко наклонилась, коснулась губами лба подруги, развернулась и выбежала из помещения.       Дверь захлопнулась, отрезая её от них.       Тишина стала ещё гуще, ещё тяжелее. Казалось, сам воздух давил на плечи..       Спустя где-то час в лазарет вошла Фарагонда.       Она не стучала. Не спрашивала разрешения. Просто появилась в дверном проёме — высокая, прямая, с лицом, высеченным из камня. Винкс замерли, чувствуя, как напряжение в комнате достигает предела.       Директриса смотрела на Блум.       Долго. Тяжело. Так, будто видела не свою лучшую ученицу, а разверзшуюся пропасть, на краю которой та стояла. В её глазах читалось то, что она никогда не говорила вслух — сомнение, страх, надежда.       — Оставьте нас, — произнесла она.       Никто не посмел возразить.       Флора медленно разжала пальцы, выпуская ладонь Блум. Муза отлипла от окна, бросив последний взгляд на подругу. Текна захлопнула ноутбук, собрав разбросанные бумаги. Стелла поднялась с кровати — и на выходе задержалась на секунду, встретившись с Фарагондой взглядом.       В этом взгляде было всё: вина, страх, отчаяние и безмолвная мольба.       «Не навреди ей».       Дверь закрылась. Фарагонда осталась одна с Блум.       Тишина длилась минуту. Две. Три.       Блум не повернула головы. Фарагонда молчала. Она стояла неподвижно, глядя на девушку, и в её глазах мелькали тени давно забытых решений, ошибок, потерь.       А потом, не сказав ни слова, развернулась и вышла.       Не смогла.       В коридоре ждали Винкс. Флора подалась вперёд, готовая умолять, спрашивать, требовать ответов. В её глазах стояли слёзы, но она сдерживала их.       Фарагонда остановилась. Обвела их всех долгим, усталым взглядом. Никто никогда не видел директрису такой — постаревшей на сотню лет, растерянной, почти человеческой.       — Ей нужен покой, — сказала она. — И время.       — Но…       — Время, — повторила Фарагонда, и в её голосе прозвучала сталь, знакомая каждой ученице Алфеи. — И тишина.       Она ушла, чеканя шаг по каменному полу, и эхо её шагов ещё долго звучало в пустом коридоре.       Винкс остались стоять, глядя на закрытую дверь лазарета.       Никто не знал, что Фарагонда решила на самом деле.       Никто не знал, что в эту ночь она не сомкнула глаз — сидела в своём кабинете, перебирая старые свитки, и смотрела на портреты основательниц Алфеи с выражением, которого у неё не было уже сотни лет.       Сомнение.       А Блум всё так же лежала в белой палате, глядя в белый потолок.       В её груди ровно пульсировала новая, целая магия. Она чувствовала её — тёплую, спокойную, послушную. Не ту, дикую и нестабильную, что мучила её последние месяцы.       Настоящую. Свою. Полный, всецелый Энчантикс.       И тонкая, холодная нить, тянущаяся в темноту.       К нему.       Дни в лазарете тянулись медленно, вязко, как мёд.       Флора приходила каждое утро — приносила свежие цветы, меняла воду в вазе и молча сидела рядом, изредка поглаживая Блум по руке. Стелла появлялась реже — ссылалась на тренировки, но Блум видела, как она задерживается в дверях, грызёт ноготь и уходит, так ничего и не сказав. Текна заглядывала с планшетом, бормотала что-то о магических показателях, о стабильности нового Энчантикса, о руне, которую никто не мог расшифровать, и исчезала до следующего раза. Лейла звонила по кристаллу каждый вечер — Набу шёл на поправку, и в её голосе слышалось облегчение, смешанное с виной за то, что её не было рядом.       А Валтор молчал.       Ни атак, ни теней, ни намёка на его присутствие. Магические барьеры Алфеи больше не вздрагивали по ночам, Трикс словно сквозь землю провалились. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.       — Может, он понял, что проиграл? — осторожно предположила Муза, когда они собрались в комнате Блум в один из вечеров.       — Он не проигрывает, — тихо ответила Блум, глядя в окно. — Он просто ждёт. Никто не нашёл, что возразить.       На третий день лекарь объявил, что Блум здорова и может вернуться к обычной жизни. Она вышла из лазарета, щурясь на солнце, и впервые за долгое время почувствовала, как ветер касается лица, не обжигая.       Всё было как прежде. Те же коридоры, те же лица, те же запахи из столовой. Но что-то неуловимо изменилось. Будто мир замер в ожидании.       Блум пыталась тренироваться — пламя вырывалось, не слушалось, но она упрямо возвращалась на поляну тренировок снова и снова. Пыталась есть — кусок застревал в горле. Пыталась спать — просыпалась от собственных кошмаров, сжимая в руках пустоту.       Она не знала, где он и что он задумал. Но чувствовала каждую секунду — эту тонкую, холодную нить, пульсирующую где-то под рёбрами. Она тянулась в темноту и не обрывалась. Значит, он жив. Значит, он где-то там.       И значит, это затишье — лишь передышка перед новой бурей.