Спасение

Кащей сплюнул под ноги вязкую слюну с привкусом крови. Какой-то борзый щегол из Разъезда всё-таки успел зацепить его по лицу в общей свалке, прежде чем отправиться в глубокий нокаут. Костяшки на правой руке ныли, а в голове до сих пор стоял этот тупой гул драки. «Разъезд, сука, совсем берега попутали», — зло подумал он, поправляя воротник куртки. Скорлупа эта универсамовская тоже хороша — смотрят в пол, когда их девчонок за локти по подворотням таскают. Если бы не он, Кащей, район бы давно превратился в проходной двор для всякой швали. А так — порядок. Кровавый, тяжёлый, но порядок. Ноги сами привели его к неприметной железной двери в подвале старой сталинки. Ни вывесок, ни гирлянд — только тусклый фонарь над входом и запах сырости, перемешанный с чем-то сладким, приторным. Бордель этот был местом «для своих». Сюда не забредали случайные люди, а если и забредали, то быстро исчезали, будто их и не было. У двери, подпирая косяк, стоял Барин. Кожанка лоснится, на шее цепь толщиной с палец, а в глазах — столько спеси, будто он не у входа в притон дежурит, а как минимум Кремль охраняет. Погоняло своё он оправдывал: ходил вечно, выпятив грудь, и смотрел на всех, как на говно под подошвой. — Опачки, Кащей, — Барин лениво отклеился от стены, преграждая путь. Голос у него был тягучий, неприятный. — А мы сегодня по записи. Тут, знаешь ли, уважаемые люди отдыхают, тишину любят. Ты бы это… шёл, умылся сначала. Весь в юшке какой-то. Кащей медленно, почти лениво, достал из кармана пачку сигарет и чиркнул спичкой. Огонек на секунду высветил его лицо: острые скулы, злой прищур и свежую ссадину на губе. Он глубоко затянулся, выпустив дым прямо в сытую морду Барина. — Уважаемые люди, говоришь? — Кащей усмехнулся, и эта усмешка не предвещала ничего хорошего. — А я, по-твоему, мимо проходил? Слышь, Барин, ты погоняло своё в карман спрячь, пока я тебе его вместе с зубами в глотку не затолкал. Барин напрягся, рука невольно дернулась к карману, но Кащей сделал шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство. От него вехло холодом, табаком и той самой опасной энергией, которая заставляла пацанов на районе затихать при его появлении. — Я сегодня за вечер троих таких «уважаемых» из Разъезда в асфальт закатал за то, что они на моей территории лишнего себе позволяли, — тихо, почти шепотом проговорил Кащей. — И если ты мне сейчас не откроешь дверь, я решу, что ты тоже… лишний. Барин сглотнул. Спесь с него слетела быстро, как шелуха с семечек. Он знал, что Кащей слов на ветер не бросает. Если скажет — пришьёт, и рука не дрогнет. — Ну чего ты сразу… — Барин поспешно достал ключи, звеня ими в тишине подворотни. — Я ж по протоколу. Порядок должен быть, сам знаешь. Проходи, Кащей. Тебе как обычно? — Мне так, чтоб я ни одной рожи знакомой не видел, — отрезал Кащей, отталкивая плечом дверь. — И водки. Холодной. Он вошел внутрь. За дверью ударила в нос смесь запахов: дешевый парфюм, табак, пот и какой-то дешёвый коньяк. В коридоре было темно, только из комнат пробивался неровный свет. Где-то смеялась женщина — натужно, по-деловому. Кащей шел по коридору, чувствуя, как злость потихоньку сменяется глухим безразличием. Ему не нужны были ласки, ему нужно было просто выключить голову, в которой до сих пор крутились косяки скорлупы и борзость Разъезда. В конце коридора Барин услужливо открыл перед ним дверь в отдельную комнату. — Сейчас всё организуем, Кащей. И девчонку пришлю… самую тихую, как ты любишь. Кащей сел на обшарпанный кожаный диван и закрыл глаза. — Вали уже, Барин. И дверь закрой с той стороны. Ему нужно было заземлиться. Потому что завтра снова будет Универсам, снова будут терки, и снова нужно будет быть тем самым Кащеем, у которого вместо сердца — кусок арматуры. А сегодня… сегодня пусть будет водка и тишина подвального притона. Кащей опрокинул стопку, даже не поморщившись. Ледяная водка обожгла горло, на секунду вытесняя из головы гул недавней драки и вопли скорлупы. Он занюхал хлебом, не сводя взгляда с девчонки.

***

Даша. Имя-то какое… домашнее. От него пахло не подвалами и асфальтом, а чем-то из другой, нормальной жизни, где по вечерам смотрят телевизор, а не выбивают зубы за косой взгляд. — Чего трясешься, Дашенька? — Кащей откинулся на спинку дивана, вытянув затекшие ноги. — Я вроде не кусаюсь. Если не просят. Он похлопал ладонью по дивану рядом с собой. Девчонка вздрогнула, будто её током ударило, но послушно сделала два шага. От неё пахло чем-то сладким, цветочным — духи, наверное, дорогие, Барин на своих «сотрудницах» старался не экономить, чтобы марку держать. Даша присела на самый край, сжав коленки. Халатик чуть разошелся, приоткрывая кружево и бледную кожу. Кащей мазнул взглядом по её тонким ключицам, по нежной шее. Она была какая-то… не отсюда. Слишком чистая для этого гадюшника, слишком хрупкая. — Ты тут давно? — спросил он, наливая вторую. — Или Барин тебя в лесу нашел, подснежницу? — Неделю… — почти шепотом ответила она, не поднимая глаз. — Неделю, — Кащей хмыкнул, рассматривая свои сбитые костяшки. — Значит, еще не поняла, куда попала. Тут, Даша, люди разные ходят. Есть такие, что за рубль удавятся, а есть такие, что за косой взгляд полрайона разнесут. Ты вот на меня посмотри. Он протянул руку и нагло, но не грубо, взял её за подбородок, заставляя поднять голову. Глаза у неё были огромные, испуганные, как у олененка под светом фар. Кащей почувствовал странный укол где-то под ребрами — не то жалость, не то проснувшийся азарт хищника. — Красивая ты, сука, — выдохнул он вместе с табачным дымом. — Аж зло берет. На районе такие долго не живут — либо замуж за авторитета, либо… Ну, ты сама выбрала. — У меня не было выбора, — вдруг выдавила она, и в голосе её прорезалась не обида, а какая-то глухая, мертвая тоска. Кащей замер. Ему всегда было плевать на «трагические истории». Каждая вторая здесь пела про долги родителей или больную бабушку. Но Даша смотрела прямо, и в её взгляде не было игры. Только усталость, которая была Кащею слишком знакома. Он отпустил её лицо и залпом выпил вторую стопку. — Выбор есть всегда, Даш. Просто иногда он такой, что лучше сразу в петлю. Но ты вот здесь. И я здесь. Он подвинулся ближе, чувствуя исходящее от неё тепло. В кабинете было душно, а водка начала приятно туманить сознание. Кащей протянул руку и медленно, кончиками пальцев, провел по рукаву её халатика, спускаясь к запястью. — Давай так, Дашенька. Работать ты сегодня не будешь. В плане… ну, ты поняла. Будешь со мной сидеть. Водку мне наливать, слушать, как я на жизнь злюсь. Барину скажу, что всё было по высшему разряду, он не вякнет. Он посмотрел на неё в упор, ожидая радости, но она лишь сглотнула, всё еще не веря своей удаче. — Почему? — спросила она. — Потому что я сегодня добрый, — оскалился Кащей, и в этом оскале было больше угрозы, чем в любом предупреждении. — И потому что мне тошно на рожи эти смотреть. На пацанов своих, на врагов… А ты молчишь красиво. Наливай давай. Даша дрожащими руками взяла бутылку. Горлышко звякнуло о край стопки, и этот звук в тишине кабинета показался оглушительным. Кащей наблюдал за её движениями, и впервые за вечер злость внутри него начала утихать, уступая место чему-то другому — тяжелому, темному, но не такому колючему. За дверью слышались крики Барина и громкий хохот, а здесь, в полумраке, было только двое: усталый бандит и девчонка, которой не должно было быть в его жизни.

***

Кащей даже жевать перестал. Огрызок яблока так и замер в руке, а в голове на мгновение наступила тишина, прерываемая только приглушенным смехом за стеной. Дочь мента. Вот это ирония, сука, высшего порядка. Он, человек, который этих «граждан начальников» в гробу видал в белых тапочках, сидит в борделе и приобнимает наследницу системы. В любой другой вечер он бы, может, и поржал. Сказал бы что-то едкое, типа «яблоко от яблони». Но сейчас, глядя на её дрожащие плечи и то, как она судорожно вцепилась в свой халатик, зубоскалить расхотелось. В его мире были свои законы, жестокие, кровавые, но понятные. А то, что она рассказала — это был чистый беспредел. Гниль. — Значит, мусорская дочка… — выдохнул он вместе с остатками табачного дыма. — М-да, Дашенька. Жизнь тебя, конечно, через колено переломала. Он притянул её ближе, чувствуя, как она вся сжалась, ожидая удара или насмешки. Но Кащей лишь тяжело положил свою широкую, мозолистую ладонь ей на затылок, прижимая её голову к своему плечу. Куртка его пахла холодом, бензином и дешевым одеколоном, но для Даши это был первый запах безопасности за всю неделю. — Ты не реви, слышишь? — голос его стал хриплым, без привычного стёба. — От слез в этом городе только сырость разводится. Твоего отца я не знал, и, честно сказать, вряд ли бы мы с ним за одним столом сидели… Но то, что с твоими стариками сотворили — это не по понятиям. Это крысиная тема. Даша всё-таки не выдержала. Она уткнулась ему в плечо, и Кащей почувствовал, как его кожанка намокает. Он скривился — не любил он этих телячьих нежностей, но руку не убрал. Наоборот, начал медленно, почти неуклюже поглаживать её по волосам. — Эти «шишки», Даш… они хуже нас, — продолжал он, глядя в мутное зеркало на стене. — Мы хоть в открытую бьем, а эти твари за законами прячутся, а сами девчонок в подвалы продают. Мрази, что с них взять. Он резко отстранился, взял бутылку и плеснул себе еще водки. Выпил залпом, не закусывая. Внутри начала закипать та самая холодная ярость, которая обычно заканчивалась для кого-то в реанимации. — Значит так, — он посмотрел ей прямо в глаза, и Даша увидела в его зрачках что-то такое, от чего стало одновременно страшно и спокойно. — Спать ты сегодня будешь здесь. Одна. Дверь изнутри на засов закрой. Я сейчас пойду к Барину, перетру. — Вы... вы уходите? — в её голосе послышался неподдельный ужас. — Я ухожу порядок наводить, — Кащей встал, поправляя ремень и накидывая куртку. — Выкуплю я тебя, Даш. Нахер тебе тут киснуть? У меня на районе есть хата одна, пустая. Поживешь там, пока пыль не уляжется. А там решим, куда тебя пристроить, чтоб эти твои «знакомые» тебя не вычислили. Он подошел к двери, но обернулся. — И это… если Барин будет вякать — плюнь ему в морду. Скажи, Кащей теперь за тебя спрашивает. Кто пальцем тронет — живым в землю закопаю. Поняла? Даша только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Кащей вышел в коридор, громко хлопнув дверью. Барин, как чувствовал, уже терся неподалеку, потирая свои пухлые ручонки. — Ну что, Кащей? — масляно улыбнулся он. — Как девчонка? Стоит своих денег? Кащей подошел к нему вплотную. Он был выше Барина на голову и сейчас казался воплощением самой смерти. Он схватил «хозяина» за воротник его пижонской кожанки и притянул к себе так, что тот клацнул зубами. — Послушай меня, Барин, внимательно, — прошипел Кащей, и от его дыхания, пахнущего водкой и злостью, Барин побледнел. — Девчонка эта — неприкосновенная. Если я узнаю, что ты к ней хоть кого-то впустил, или сам свои грабли распустил… Я тебе этот бордель на башке закрою. Вместе с тобой внутри. — Кащей, ты чего… Она ж денег стоит… — прохрипел Барин. — Я тебе занесу, сколько надо. И еще сверху, чтоб рот не открывал, когда те, кто её продал, спросят. Скажешь — сбежала, сдохла, мне плевать. Девчонку я забираю. Кащей оттолкнул его, так что Барин врезался в стену, и зашагал к выходу. На улице было морозно, изо рта шел пар. Он закурил, глядя на темные окна сталинки. «Дочь мента, — еще раз пронеслось в голове. — Ну и дела. Пацаны не поймут… Да и хер с ними. В этом мире должно же быть хоть что-то, что не продается». У Кащея весь день всё шло через задницу. Универсамские опять закусились с Хади Такташ, на базе протекла крыша, а в голове всё время крутилась вчерашняя девчонка с её «мусорской» историей. Он сам не понимал, какого хрена он о ней думает. Но вечером, когда город накрыл липкий серый туман, его снова потянуло в тот подвал. Барин встретил его на входе, и Кащей сразу почувствовал — что-то не так. Жирный боров суетился больше обычного, глаза бегали, как у таракана под тапком, а масляная улыбка превратилась в какую-то кривую судорогу. — Кащей, дорогой! А мы… это… не ждали сегодня, — Барин вытирал пот со лба грязным платком. — Захлопнись. Дашу веди, — бросил Кащей, проходя в знакомый кабинет. Когда дверь открылась и Даша вошла, Кащей невольно сжал зубы. Она была похожа на тень. Если вчера в ней еще теплилась какая-то искорка, то сегодня она погасла окончательно. Она стояла у двери, вцепившись пальцами в подол своего халатика так, что костяшки побелели. Ноги дрожали, а взгляд был пустой, мертвый. — Че случилось? — Кащей медленно встал с дивана, чувствуя, как внутри начинает ворочаться тяжелый, злой зверь. — Даш, я кому говорю? Кто тронул? Даша подняла на него глаза. В них не было слез, только какая-то бесконечная, выжженная пустыня. — Кащей, не приходи больше… — её голос надломился, стал совсем сухим. — Расчехлили меня, Кащей. Не чистая я больше. Всё. Не выкупишь ты теперь… такую. Грязная я. Тишина в комнате стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Кащей замер. Слова девчонки ударили его сильнее, чем любая арматура в драке. «Расчехлили». Сука. Он же ясно сказал. Он слово свое поставил. — В смысле? Когда? — Кащей сделал шаг к ней, его голос упал до опасного шепота. — Я же Барину… я же этой падали сказал, чтоб волоса с твоей башки не упало. Даша только всхлипнула, закрывая лицо руками. — Пришли… — выдавила она сквозь рыдания. — Сказали, им плевать на твои терки. Барин… он дверь сам открыл. Сказал, что «шишки» приехали, те самые, которые меня сюда отдали. Что он им отказать не может. Кащей почувствовал, как кровь прилила к голове. В ушах зашумело. Это был не просто «косяк» — это был плевок ему в лицо. Ему, Кащею, королю этого района. Какая-то жирная тыловая крыса решила, что его слово — это пустой звук? — Кто это был? — Кащей схватил её за плечи, заставляя посмотреть на него. — Имена, сука! Номера машин! Хоть что-то! — Я не знаю… — захлебывалась она. — Высокие, в костюмах… смеялись всё время. Говорили, что ты — просто шпана подзаборная, и скоро тебя самого в этот подвал загонят. Кащей отпустил её так резко, что она едва не упала. Он развернулся и одним ударом ноги снес тяжелый журнальный столик. Бутылка водки разлетелась вдребезги, заливая ковер. — Шпана, значит? — Кащей оскалился, и это был оскал мертвеца. — Ну, сейчас мы посмотрим, кто тут шпана. Он вылетел из кабинета, как пуля. Барин, увидев его, попытался было шмыгнуть в свою каморку, но Кащей был быстрее. Он поймал борова за загривок и с размаху приложил его мордой об обшарпанную кирпичную стену. Раздался хруст — это сломался баринский нос. — Я тебе что вчера сказал, гнида? — Кащей прижал его к стене, вдавливая предплечье в жирное горло. — Я тебе что обещал? — Кащей… помилуй… они приехали, с ксивами… — хрипел Барин, заливаясь кровью. — Сказали, девка их собственность… я не мог… они бы меня закрыли! — А я тебя сейчас пришью, сука! — Кащей выхватил из кармана нож, и холодное лезвие прижалось к глазу Барина. — Ты моё слово на ксивы променял? Ты меня перед мусорами опустил? — Кащей, не губи… — Барин заскулил, как побитая собака. — Я скажу, кто это… скажу! Это из управления, из тех, что папашу её пасли… Кащей чуть ослабил хватку, но нож не убрал. — Говори. Каждое имя, каждую должность. Если хоть в одной букве соврешь — я из тебя жир вытоплю и в этом же подвале оставлю. Понял? В коридор вышла Даша. Она смотрела на всё это, и в её глазах впервые промелькнуло что-то похожее на надежду. Безумную, страшную надежду на месть. — Даш, иди в кабинет, — бросил Кащей, не оборачиваясь. — Собери шмотки. Любые. Мы уходим. И больше ты сюда не вернешься. Никогда. — Но я же… — она запнулась, вспоминая свое «не чистая». — Заткнись, — отрезал Кащей. — Мне плевать, кто там по тебе топтался. Ты — под моим прикрытием. А те, кто это сделал… они уже не жильцы. Я их из-под земли достану. Слово пацана. Он снова посмотрел на Барина и вогнал нож в стену в миллиметре от его уха. — Пиши имена, мразь. Живо! Старая «девятка» натужно ревела мотором, разрезая фарами ночную изморось. В салоне пахло дешёвым бензином, сигаретами и тем самым мёртвым холодом, который всегда сопровождает большую беду. На приборной панели лежал клочок бумаги, вырванный из баринского блокнота. Три фамилии. Три «шишки» с ксивами и высокими кабинетами. Кащей смотрел на дорогу, но перед глазами крутились кадры будущей расправы. Он не боялся их должностей. Для него они были просто кусками мяса, которые посмели вытереть ноги об его слово. В его мире за такое полагался только один исход — сырая земля. Даша сидела рядом, вжавшись в дверцу. Она накинула его куртку прямо поверх тонкого халатика, и в этом огромном кожаном доспехе казалась совсем крошечной, почти прозрачной. Она смотрела в окно на мелькающие фонари, и в отражении стекла Кащей видел её пустые, выжженные глаза. — Кушать не хочешь? — спросил Кащей, на секунду оторвав взгляд от дороги. Голос прозвучал непривычно мягко, будто он сам испугался своего тона. Даша даже не повернула головы. Только плечи едва заметно дрогнули. — Нет, — прошелестела она. — Тошнит. Кащей хмуро кивнул и крепче сжал руль. Руки до сих пор зудели от желания свернуть кому-нибудь шею. — Надо, Даш. Ты на привидение похожа, — буркнул он. — Вон, на заднем сиденье пакет, там колбаса, хлеб… Барин подсуетился, гнида. Поешь, силы нужны будут. — Зачем? — она наконец повернулась, и Кащей увидел на её лице такую горькую усмешку, что у него внутри всё перевернулось. — Зачем мне силы? Чтобы завтра другой пришёл и снова трахнул? Кащей, ты не понимаешь… они сказали, что я теперь их игрушка. До смерти. Кащей резко ударил по тормозам. Машину занесло на скользкой дороге, и она замерла у обочины, под мигающим фонарём. Он развернулся к ней всем корпусом, и в тесном салоне сразу стало тесно от его ярости. — Слушай меня сюда, Даша. И слушай внимательно, — он схватил её за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Пока я жив, никто, слышишь, НИКТО к тебе не прикоснётся. Эти трое… — он кивнул на листок, — они уже покойники. Просто они об этом ещё не знают. Я их не просто убью, я их на ремни порежу за то, что они с тобой сделали. Поняла? Даша смотрела на него, и в её глазах мелькнул испуг, перемешанный с каким-то диким, первобытным узнаванием. — Ты из-за меня на рожон лезешь… — выдохнула она. — У них власть, Кащей. Тебя же самого прикопают. — Власть у того, кто боли не боится, — отрезал он, отпуская её лицо. — А я её давно не боюсь. У меня на этом районе кроме пацанов и этой гнили ничего нет. А теперь ты есть. И я за своё зубами глотку рвать буду. Он снова завел мотор. Через десять минут они приехали к серой пятиэтажке на окраине. Квартира была «тихая», оформленная на какого-то дальнего родственника скорлупы, про которую никто из ментов не знал. Внутри было пыльно и неуютно. Кащей щёлкнул выключателем — тусклая лампочка под потолком осветила обшарпанные обои и старую железную кровать. — Располагайся, — Кащей бросил ключи на стол. — Ванна там, за углом. Вода, вроде, должна быть. Помойся… смой с себя всё это дерьмо. Даша стояла посреди комнаты, не решаясь снять его куртку. — А ты? — спросила она, глядя на него с затаённой тревогой. — Ты уходишь? Кащей посмотрел на листок с именами, который он уже успел смять в кулаке. — Мне надо дела обкашлять. С пацанами перетереть, — он замолчал, глядя на её дрожащие руки. — Не бойся. Подъезд на замке, внизу мой человек сядет, комар не пролетит. Отдыхай. Он уже шагнул к двери, но Даша вдруг сделала шаг вперёд и схватила его за рукав. — Кащей… — она запнулась, подбирая слова. — Спасибо. За то, что не посмеялся. Он посмотрел на её тонкие пальцы на своей кожанке. В голове пронеслась мысль, что завтра начнётся настоящая война. Мусора, управление, проверки… Но глядя на эту сломленную девчонку, он понял — он бы сделал это снова. — Не за что пока, — буркнул он, накрывая её руку своей ладонью. — Колбасу съешь. И дверь запри. Я вернусь под утро. Кащей вышел в подъезд, закуривая прямо на ходу. Впереди была долгая ночь. Нужно было найти стволы, собрать самых верных и решить, с кого из этой троицы начать. Его личный список смертников открыт, и Кащей не собирался его закрывать, пока последняя фамилия не будет зачеркнута кровью. Холодный, как забвение, воздух казематов лишь скребся по бронзовым цепям, свисающим с низких, закопченных сводов. Кащей, погруженный в трон, высеченный, казалось, из самого обсидиана, лениво перелистывал пожелтевший пергамент. Список барина. Длинный, витиеватый почерк выводил имена тех, кто чем-то насолил, предал, или просто оказался на пути. Мелкая шушера, в основном. Шелуха. Его острый взгляд, привыкший проникать сквозь плоть и время, остановился на первой строчке. Самый низкий по званию, самый ничтожный в этой пищевой цепочке, как и следовало ожидать. Степанов Анатолий Владимирович. Адрес, пара сухих строк про его грехи – мелочная коррупция, стукачество, подставы. "Хмм. Пидорасина," – беззвучно прошептали сухие губы Кащея, и в этом единственном слове было столько брезгливого презрения, сколько в иных проклятиях не бывает. Он не стал тратить на него ни секунды своего драгоценного времени, ни капли своей древней силы. Просто подумал. И где-то далеко, в серой панельке на окраине города, поперхнувшись дешевым пивом, Степанов Анатолий Владимирович внезапно почувствовал, как сердце, что годами нажирало жирок, сдавило невидимой титановой клешней. Глаза вылезли из орбит, хрип вырвался из глотки, и тело сползло на пол, оставляя вокруг лужицу пролитого пива и мелкую, ничтожную жизнь, закончившуюся так же бесславно, как и прожитую. Ни крика, ни стона. Просто исчез. Кащей не почувствовал даже легкого удовлетворения. Очередная букашка раздавлена. Он закрыл глаза, и мертвенная тишина его обители наполнилась совсем другими образами. Образами Дашки. Он не знал, почему он ей помог. Не мог объяснить себе этой слабости, этой странной, новой трещины в его вековой, непробиваемой броне. Он не должен был. Он никогда не поступал так. Но когда ее загнанные, но упрямые глаза посмотрели на него, когда ее тонкие плечи дрожали от холода и страха, но она не сломалась – что-то внутри него дрогнуло. "Не для нее это место, не для нее," – эхом звучало в его голове. Не для нее эта грязь, эта кровь, этот запах лицемерия и гнили, которым пропитан весь мир барина и его шестерок. Не для нее эта вечная борьба за кусок власти, за жалкие гроши, за право унижать других. Она была слишком живой, слишком настоящей, слишком... светлой. Да, черт возьми, светлой. Как лучик солнца, пробившийся сквозь вековые тучи его собственного существования. Зацепила. Заворожила, будто. Он, Кащей Бессмертный, кто видывал цариц и колдуний, кто ломал волю великих и заставлял дрожать целые народы, оказался пойман на крючок одной девчонки. Дашки. И ему это не нравилось. Совсем не нравилось. Но еще больше ему не нравилась мысль о том, что он мог бы просто пройти мимо, оставить ее на растерзание этой своре. Нет. По-другому он и не мог. И это было самым пугающим открытием за последние... да даже за последние несколько веков, пожалуй. Он открыл глаза. Образ Дашки не исчез, он лишь отступил, растворяясь в тенях, но оставляя за собой тонкий, едва уловимый след – то ли запах полевых цветов, то ли привкус свободы. Кащей провел костлявым пальцем по пергаменту. Следующее имя. Рангом повыше, не такой ничтожный, как Степанов. Какой-нибудь чинуша, или мелкий воротила, или оборотень в погонах. Не важно. Все они были одним и тем же для него – мясом. Но теперь, глядя на очередную строчку, Кащей ощутил нечто новое. Он не просто чистил список. Он чистил мир для нее. Для Дашки. Чтобы этой грязи стало хоть чуточку меньше, чтобы она могла дышать свободнее. Даже если он никогда больше не увидит ее, даже если она забудет его, даже если он был для нее лишь мимолетным кошмаром. Он сделает это. И горе тому, кто встанет на его пути. "Ну что ж," – прошептал он, и его голос, сухой как шепот ветра в скелете, эхом прокатился по казематам. "Продолжим, пожалуй." И взгляд его упал на следующее имя, а в глубине его древнего сердца, где-то под толщей льда и камня, тлела крохотная, но такая живая искра, подаренная одной девчонкой. И эта искра делала его опаснее вдвойне.

***

Дверной косяк скрипнул, будто жалуясь на незваных гостей, но Даша уже не слышала. В ушах звенело от пережитого, а тело ноющей болью напоминало о минувшей ночи. Она оглядела комнату, в которой оказалась. Чисто. Аккуратно. Даже слишком. Ни пылинки, ни следа прошлой жизни, словно здесь все было готово для нее, как для принцессы. Но принцессы, пережившие самые жуткие кошмары. Она не могла поверить, что все закончилось. Что те трое, чьи лица до сих пор стояли перед глазами, больше не причинят ей зла. Что она в безопасности. Хоть и не знала, где именно. И кто ее спас. Кащей. Само это имя звучало как тайная мантра, как эхо забытых легенд. Он появился из ниоткуда, темный, молчаливый, сильный. В его глазах, что казались бездонными колодцами, не было ни злобы, ни жалости – лишь какая-то древняя, всепоглощающая сила. И когда он, одним движением, устранил ее мучителей, Даша почувствовала, как внутри нее что-то оборвалось и одновременно – родилось. Она не думала о том, почему он это сделал. Не пыталась найти логику в его поступках. В тот момент ей было все равно. Он был ее спасителем. И что-то в его образе, в его холодном спокойствии, в том, как он смотрел на нее, пронзило ее насквозь. Словно он увидел то, что скрывалось под слоями страха и отчаяния. Увидел ее. Настоящую. Когда ее, полуживую, перевезли в этот новый дом, она была в полуобмороке. Но даже сквозь туман боли и смятения, она чувствовала его присутствие. Незримое, но ощутимое. Как будто он был рядом, охраняя ее сон, оберегая от кошмаров, которые все еще пытались пробраться в ее сознание. Она провела рукой по гладкой поверхности стены, почувствовав прохладную гладкость. Здесь не было ничего от прежнего мира, от его грязи и жестокости. Здесь было тихо. И безопасно. И это было так непривычно, так волнующе. Она вспомнила, как ее трахали. Это слово, такое грязное, такое болезненное, все еще вызывало дрожь. Она думала о них, о своих насильниках, и чувствовала только отвращение. Но потом, сквозь эту пелену, прорывалась другая мысль. Мысль о Кащее. Он был совсем другим. В его молчании было больше страсти, чем в их грубых криках. В его взгляде – больше огня, чем в их пошлых шуточках. И когда он, одним своим присутствием, заставил их раствориться в воздухе, Даша почувствовала, как ее сердце, до этого забитое страхом, вдруг застучало иначе. Быстрее. Сильнее. Он покорил ее сердце с первого взгляда. Да, это было так. Безумно, иррационально, но так. Он был темным, загадочным, опасным. И в то же время – он спас ее. Он показал ей, что мир может быть другим. Что есть сила, которая стоит выше насилия и подлости. Даша выдохнула. Она знала, что ей предстоит еще многое пережить. Прийти в себя, залечить раны, как физические, так и душевные. Но одно она знала точно: она больше не одна. И где-то там, в своем темном, непостижимом мире, был он. Кащей. Человек, который стал ее спасителем. И, возможно, чем-то большим. Она подошла к окну. И Даша подумала, что, возможно, здесь, в этом уединении, она сможет обрести покой. А может быть, и что-то еще. Что-то, что связано с той темной, завораживающей силой, что исходила от Кащея. Она улыбнулась. Это была слабая, неуверенная улыбка, но она была. Улыбка девушки, которая пережила ад и, возможно, нашла своего ангела-хранителя. Ангела, чьи крылья были черны, как ночь, а глаза горели, как угольки. И эта мысль, как ни странно, давала ей силы. Второй ушел через три дня. Этот, сука, пытался бежать — забился в какую-то подвальную конуру, обложился стволами, трясся, как сука подзаборная. Кащей нашел его под вечер. Не было ни пафосных речей, ни криков. Только тяжелые шаги по бетонному полу и ледяной блеск в глазах. Тварь молила, обещала деньги, клялась матерью, но Кащей смотрел сквозь него. Смерть была быстрой, но такой же беспощадной, как удар обухом. Третий, самый жирный и наглый, продержался неделю. Он думал, что его прикроют «свои», что связи решат. Кащей выждал, пока тот останется один, в своей роскошной тачке. Когда стекло лопнуло под кулаком Кащея, жирдяй даже пискнуть не успел. Кащей просто смотрел, как жизнь уходит из этих поросячьих глазок, и чувствовал лишь одно — пустоту, которую нужно было заполнить чем-то другим. Не кровью. Каждую ночь, закончив «универсамовские» дела — перетирки с пацанами, дележку территории, разборки с наглыми залетными — Кащей ехал к ней. Он открывал дверь своим ключом, стараясь не шуметь. В доме пахло чистотой и чем-то неуловимым, девичьим — мылом, шампунем, теплом. Он сбрасывал тяжелое кожаное пальто, пропахшее табаком и зимним холодом, и тихо проходил в спальню. Даша всегда лежала, отвернувшись к стене, свернувшись калачиком под тяжелым одеялом. Кащей присаживался на край кровати. Матрас прогибался под его весом. Он ложился рядом, прямо в одежде, не решаясь обнять, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину. Слушал ее дыхание. Мерное, спокойное, иногда с легким всхлипом во сне. «Посапывает, — думал он, и внутри что-то странно сжималось, будто старый шрам заныл. — Маленькая совсем. Как я вообще в это вляпался?» Он привязался к ней, сам того не замечая. Эта девчонка стала его якорем. Среди грязи, мата и вечной грызни за власть, этот дом и эта сонная фигурка были единственным настоящим местом. Даша не спала. Она слышала, как щелкал замок, как шуршала его куртка. Она замирала, прислушиваясь к каждому звуку. Когда он ложился рядом, ее обдавало запахом улицы и его резкого, мужского парфюма. Она знала, что он смотрит на нее. В этом взгляде не было той похоти, которую она видела у тех троих. Там было что-то другое. Тяжелое, собственническое, но... бережное. Она привыкла к нему. Этот страх, который сковывал ее в первую ночь, сменился странным чувством защищенности. Кащей был монстром для всех остальных, но для нее он стал стеной. Иногда он заезжал днем. Грохотал сапогами в прихожей, вываливал на стол пакеты. — На вот, жри давай. Совсем прозрачная стала, — бурчал он, выставляя банки с тушенкой, свежий хлеб, фрукты, которые в это время года было не достать. Он привозил ей одежду: теплые свитера, какие-то платья, белье, за покупку которого, наверное, готов был перестрелять всех продавщиц в округе от неловкости. Даша выходила к нему, заспанная, в его же старой футболке, которая была ей до колен. — Приехал? — тихо спрашивала она. — Приехал. Базар есть? Садись кормить, — Кащей опускался на стул, закуривал, не глядя на нее, но она видела, как он следит за каждым ее движением. Она ставила перед ним тарелку горячего супа. Кащей ел жадно, по-мужски, а Даша сидела напротив, подперев щеку кулаком. — Ты опять в крови, — негромко говорила она, заметив пятнышко на рукаве его рубашки. Кащей замирал, глядя на рукав, потом переводил взгляд на нее. — Не твоя забота, Даш. Твое дело — быть здесь. В тепле. Поняла? — Поняла, — улыбалась она краешком губ. В этот момент он готов был сжечь весь мир, лишь бы она продолжала так улыбаться. Но вместо этого он просто молча доедал суп, чувствуя, как ледяная корка вокруг его сердца дает еще одну трещину. Это было опасно. Это было неправильно для такого, как он. Но ему было похуй. Она была его. А он — ее. — Ты ж не спишь, красавица, — голос Кащея в густой ночной тишине прозвучал неожиданно низко, с той самой хрипотцой, от которой у Даши по коже пробежали мурашки. Это не был вопрос. Он знал. Он всегда всё знал. Даша вздрогнула, дыхание на секунду перехватило. Она медленно, почти боясь разрушить этот момент, разомкнула веки. В комнате было темно, лишь бледный свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в занавесках, рисуя на лице Кащея резкие, ломаные тени. Она перевернулась на бок, оказавшись с ним лицом к лицу. Их взгляды встретились. В его глазах, обычно холодных, как лед в проруби, сейчас плескалось что-то иное — тяжелое, мутное, но странно родное. В этой близости не было грязи, не было того ужаса, который она пережила. Было только два одиночества, сцепившихся друг за друга посреди ледяного мира. — Кащей... — едва слышно выдохнула она. Ее взгляд зацепился за свежий багрово-синий кровоподтек под его левым глазом. Кожа там припухла, рассеченная бровь едва схватилась корочкой. Опять. Опять эти «универсамовские» терки, делёжка асфальта, тупые группировки, которые лезли на рожон, не понимая, с кем связываются. Для всего города он был дьяволом, вожаком стаи, а здесь, на смятых простынях, он казался просто смертельно уставшим мужиком. Даша замерла на мгновение, а потом, поддавшись внутреннему порыву, придвинулась ближе. Она уткнулась лбом в его жесткое плечо, вдыхая запах кожаной куртки, горького табака и морозного воздуха, который всё еще исходил от его волос. Она прижалась к его груди, слушая, как там, внутри, глухо и мощно, будто молот по наковальне, стучит его сердце. Тук-тук. Живой. Кащей на секунду окаменел. Он не привык к нежности. В его мире нежность была слабостью, за которую вскрывали горло. Он ожидал чего угодно — слез, просьб, даже того, что она раздвинет ноги, лишь бы отблагодарить за спасение. Но это... Это тихое, доверчивое «прижаться» выбило из него воздух почище любого удара под дых. — Сука... — едва слышно выругался он, но в этом мате не было злости. Его длинная, узловатая рука, привыкшая держать нож или сжиматься в кулак, тяжело легла ей на лопатки. Он притянул её к себе, почти вминая в свое тело, будто пытаясь спрятать, закрыть собой от всего того дерьма, что осталось за стенами этого дома. Они не трахались. В эту ночь секс казался чем-то мелким, почти оскорбительным. Кащей гладил её по волосам — неумело, грубовато, цепляясь мозолями за пряди, но Даша чувствовала в этом жесте такую силу и защиту, какой не знала никогда в жизни. — Спи, — прошептал он ей в макушку. — Пока я здесь, никто не подойдет. Ни одна падла. Поняла? — Поняла, — ответила она в его ключицу. Она знала, что завтра он снова уйдет убивать, решать вопросы и быть тем самым Кащеем, которого все боятся. Знала, что он, возможно, придет с новыми шрамами. Но сейчас, в этой темноте, они были самыми близкими людьми на всей этой проклятой земле. Души, испачканные миром, нашли друг друга и затихли, зализывая раны в объятиях, которые были ценнее любых слов. Даша закрыла глаза, и впервые за долгое время сон был глубоким, без кошмаров и лиц тех троих. Был только мерный стук сердца Кащея и его тяжелая рука, охраняющая её покой.