Обещание

В ту ночь дверь открылась с таким надрывным скрипом, что Даша подскочила на кровати, сердце заколотилось где-то в горле. Она знала, что это он, но звук был слишком… неправильным. Не просто тяжелое дыхание или шорох одежды, а какой-то стон, сдавленный, будто из человека выбили всё дерьмо. Когда она вошла в гостиную, Кащей стоял, прислонившись к дверному косяку, как сломанное дерево. Его кожаная куртка, которую он так не хотел снимать, была порвана в нескольких местах, а из-под неё сочилась темная, густая кровь. Одна рука прижимала к окровавленному боку, пальцы были сжаты добела. Лицо, обычно бледное, теперь было землистого цвета, а под глазами залегли глубокие тени. Даша застыла. Это было не просто «побитый». Это был разгром. Словно его пропустили через мясорубку. — Кащей… — её голос сорвался, превратившись в жалкий писк. Накопившиеся за ночь слезы хлынули неудержимым потоком, застилая обзор. — Что случилось? Он поморщился, скривив губы. Взгляд его, обычно такой пронзительный, сейчас был мутным, но цепким. Он смотрел на неё, и в этом взгляде была какая-то странная мольба, которую он никогда бы не произнес вслух. — Дашка… ну не плачь, — хрипло выдохнул он, стараясь говорить как можно ровнее. — Всё со мной хорошо. Ну… почти. Зашивать умеешь? Она моргнула, пытаясь стереть слезы. Зашивать? Она? Что за дурацкий вопрос. — Я… Я не пробовала ни разу, — прошептала она, чувствуя, как дрожат губы. — Что… что с тобой? — Да хуйня, — процедил он, упираясь здоровой рукой в стену и медленно, будто каждый шаг давался ему ценой невероятных усилий, двигаясь к дивану. — Глупые твари. Думали, раз я один, то можно. Не учли одного… — он тяжело рухнул на диван, откинув голову назад. — Я всё равно вернусь. И за всё отвечу. Он выдохнул, боль исказила черты его лица. — Всё будет хорошо, — сказал он, но это звучало скорее как приказ себе, чем как успокоение. — Не трясись. Принеси… — он запнулся, собираясь с мыслями. — Иглу с ниткой. И спирт. Или водку. Что есть. И тряпку, ебать. Чистую. Даша, всё ещё дрожа, но уже не от страха, а от какого-то нового, странного адреналина, кинулась выполнять его указания. Она знала, что это дико. Значение этого всего — он, раненый, просит её, девчонку, которую он сам же и вытащил из ада, помочь ему. И он верит, что она справится. Она нашла в старом ящике с нитками самую крепкую, черную. Налила в стакан почти полную порцию водки, так, что пальцы скользили от ужаса. Нашла чистое кухонное полотенце. Когда она вернулась, Кащей уже расстегнул окровавленную рубашку. Рана была глубокой, рваной, словно от клыков или плохо заточенного ножа. Кровь пропитала ткань, и казалось, что разорванное мясо пульсирует вместе с его болью. — Давай сюда, — коротко бросил он, протягивая руку. Даша осторожно взяла его за руку. Она чувствовала его дрожь, его боль. Но и его силу. Силу, которая не давала ему сломаться, которая заставляла бороться даже в таком состоянии. — Будет щипать, — предупредила она, отрывая уголок полотенца и смачивая его водкой. Он только глухо промычал в ответ, сжимая зубы. Когда она приложила смоченную тряпку к ране, он вздрогнул так, что едва не выбил иглу из её рук. Его глаза расширились от боли, но он не закричал. Только стиснул челюсти и уставился в потолок. — Терпи, — едва слышно прошептала Даша, и сама не ожидая от себя такой решимости. — Терпи, Кащей. Я рядом. Игла, тонкая, но такая грозная в её дрожащих пальцах, казалась огромной. Даша вдела в неё нитку, стараясь не смотреть на рану, а только на остриё. Её ладони вспотели. Никогда. Ни разу в жизни она не держала иглу для чего-то более серьезного, чем пришить пуговицу. А тут – живое мясо, её Кащей, распластанный на диване, истекающий кровью. — Готова? — его голос был сухим, как песок, но в нём не было нетерпения. Он просто ждал. Даша кивнула, сглотнув ком в горле. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоить бешеное биение сердца. Её взгляд опустился на рваный край раны, где мышцы зияли красным, а кожа была багровой и распухшей. Запах крови, железистый и тяжелый, ударил в нос. Она чувствовала, как подступает тошнота, но отступать было нельзя. — Будет больно, — прошептала она, словно прося прощения. Первый прокол. Игла прошла сквозь кожу со странным, влажным шорохом. Кащей дернулся, глухо простонал, но не издал ни звука. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели, а на лбу выступили капли пота. Даша видела, как напряглись жилы на его шее. Её собственные руки дрожали так сильно, что нить едва не выскочила из иглы. — Блядь… — вырвалось из него, жестко, сквозь стиснутые зубы. Даша сосредоточилась. Сквозь толщу страха, отвращения и ужаса, она чувствовала только одно: надо сделать. Нужно, чтобы он жил. Он спас её, теперь её очередь. Она протаскивала нить, связывая края раны, как когда-то зашивала порванные игрушки в детстве. Только сейчас это было не плюшевое брюхо зайца, а живой, дышащий человек, в котором было столько боли и столько силы. Каждый стежок давался ей с трудом. Мышцы Кащея под её пальцами были твёрдыми, как камень. Иногда она чувствовала, как он вздёргивается, но он ни разу не убрал её руку, не оттолкнул. Он просто терпел. Терпел ради неё, терпел эту дикую, невыносимую боль, доверив ей свою жизнь. Её глаза затуманились от слёз, но она продолжала. Стежок за стежком, неровные, но крепкие, соединяли рваные края. Наконец, последний узел. Даша обрезала нить дрожащими ножницами. Сделано. Она откинулась назад, тяжело дыша. На её лице выступил холодный пот. Руки не слушались, тело было ватным. Она посмотрела на рану. Это выглядело жутко, но края были стянуты. Кровь больше не текла так сильно, лишь медленно сочилась. — Всё, — выдохнула она, и этот единственный звук был смесью облегчения и полного истощения. Кащей медленно открыл глаза, которые до этого были закрыты, устремлённые в небытие. Он посмотрел на рану, потом перевёл взгляд на Дашу. В его глазах что-то изменилось. Что-то, что было глубже, чем благодарность. Глубже, чем простое доверие. — Молодец, — прохрипел он, и в этом слове было столько веса, столько силы, что у Даши снова навернулись слёзы. Это была похвала от человека, который не хвалил никого. Никогда. Он протянул здоровую руку, почти не касаясь, провёл по её волосам. Жест был таким неуклюжим, таким несвойственным ему, но от этого ещё более пронзительным. Даша, чувствуя, как ноги подкашиваются, взяла чистую тряпку и осторожно обмотала ею его бок, закрепляя бинтом. Она видела, что Кащей изо всех сил держится, чтобы не потерять сознание. — Спать надо, — сказала она тихо, укладывая его голову на подушку. Он не сопротивлялся. Его тело было обессилено, но глаза оставались открытыми, устремлёнными на неё. Даша легла рядом, положив голову ему на плечо. Он был весь израненный, пропахший кровью и водкой, но для неё сейчас он был самым надёжным убежищем в мире. В эту ночь Кащей не просто смотрел, как она спит. Он чувствовал её тепло, её дыхание, её маленькую, но такую сильную руку, которая спасла ему жизнь. Он закрыл глаза, и впервые за очень долгое время, его разум был свободен от мыслей о мести и власти. Была только она. Его Дашка. И это было всё, что имело значение. Утро пришло тихо. Не было грохота двери, привычных шагов. Даша проснулась от ощущения чужого тепла рядом. Кащей спал. Он лежал, откинув голову на подушку, тяжело дыша. Повязка на боку была немного смещена, но рана, кажется, не кровоточила. Его лицо, даже во сне, казалось высеченным из камня, но теперь в нём читалась такая усталость, такая измождённость, что у Даши снова защимило сердце. Она осторожно приподнялась, глядя на него. Солнечный луч, пробившись сквозь занавеску, упал на его лицо, высветив бледность кожи и темные круги под глазами. Он выглядел… хрупким. Насколько вообще мог быть хрупким такой человек. Её страх, который она сдерживала всю ночь, накатил новой волной. Если бы не она, если бы не эта перевязка… Что было бы с ним? А если это повторится? Что, если однажды она не сможет ему помочь? Мысль о том, что его могут убить, ранить смертельно, парализовала её. — Кащей… — тихо прошептала она, когда он начал шевелиться, явно пробуждаясь. Он открыл глаза. В них ещё плескалась дрёма, но быстро сменилась привычной настороженностью. — Уже утро, — глухо сказал он, пробуя повернуть голову. — Кащей, — Даша прижалась к нему, осторожно, стараясь не задеть рану. Её голос дрожал, и слёзы снова навернулись на глаза. — Тебе надо уехать. Отсюда. Кащей замер. Его рука, всё ещё лежавшая на её плече, напряглась. Он смотрел на неё, и в его глазах читалось удивление, смешанное с чем-то вроде… недоумения. — Уехать? — переспросил он. — Ты о чём? — Ты же видишь! — она смахнула слезу тыльной стороной ладони. — Они тебя найдут. Те, кто это сделал, они… они не успокоятся. Они найдут тебя, и тогда… Тогда что? Я не смогу тебе помочь, Кащей! Я не смогу… Она не смогла договорить, всхлипнув. Её страх был так реален, так осязаем. Она боялась потерять его. Вот так просто, в один миг, после всего, что произошло. Кащей смотрел на неё, и на его обычно непроницаемом лице промелькнуло что-то похожее на смятение. Он, Кащей, которого боялись, которого уважали, которого ненавидели, был… спасён. Почти. Девочкой. И теперь она просила его уехать, потому что боялась за него. Это было так… неожиданно. Так не вписывалось в его мир. Он отвёл взгляд, уставившись в потолок. Минута тишины повисла между ними, наполненная несказанными словами и тревогой. — Уехать… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Отсюда. Он повернул голову, снова встретившись с ней взглядом. Его глаза, обычно полные холодной решимости, сейчас были… другими. В них мелькала то ли растерянность, то ли размышление. — Ты боишься, — констатировал он. Это не было обвинением, скорее наблюдением. — Да, — выдохнула Даша. — Боюсь. За тебя. Он смотрел на неё ещё несколько долгих секунд. Потом, медленно, он притянул её к себе, нежно, насколько позволяла рана. — Хорошо, — сказал он, и в этом простом слове было больше, чем в любом обещании. — Хорошо, Дашка. Уедем. Её сердце забилось быстрее. Уедем? Вместе? — Но… — он чуть отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. — Я тебя отсюда увезу. От всего этого. От всех этих ублюдков, что тебе жизнь испортили. Я тебя увезу. И там… — он снова запнулся, ища слова. — Там всё будет по-другому. Поняла? Даша кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В его глазах, пусть и всё ещё уставших, но теперь горел новый огонь. Огонь решимости. И обещание. Увезти её. Отсюда. Подальше от всего этого дерьма. И это обещание, данное им, таким опасным и таким… её Кащеем, было для неё самой дорогой вещью на свете. На кухне пахло жареной картошкой и немного — дезинфекцией. Даша поправила край повязки, которая неприятно зудела под кофтой. Рана стягивалась, колола, напоминая о том, что еще недавно всё висело на волоске, но сегодня эта боль была почти приятной — она значила, что Даша жива. И не просто жива, а стоит на пороге новой жизни. Она то и дело поглядывала на старые настенные часы. Кащей обещал быть пораньше. В «Универсаме» сейчас творился сущий ад: нужно было не просто собрать «общак» и свои доли, но и встряхнуть пацанов, подготовить почву для нового вожака. Кащей не хотел оставлять за собой пепелище, он хотел уйти красиво, чтобы в спину не прилетело ничего тяжелее завистливых вздохов. Финляндия. Даша произносила это слово про себя, как заклинание. Там, за границей, не будет серого асфальта, вечного запаха дешевого табака и страха, что за следующим углом тебя отшьют или примут менты. Замок щелкнул. Даша вздрогнула, но тут же расплылась в улыбке. В коридоре послышалось тяжелое сопение и шорох куртки. Кащей зашел в кухню, неся на плечах холодный ноябрьский воздух и усталость, которую не скроешь даже за его фирменным прищуром. Он бросил на табурет тяжелую сумку — деньги. Те самые, на которых будет строиться их тихая скандинавская жизнь. Увидев Дашу, он замер на секунду, и его лицо, обычно жесткое, как подошва сапога, вдруг дрогнуло. Он сиял. Не так, как сияют от удачной сделки, а как-то по-человечески, глядя на её радостное лицо. — Как ты? — спросил Кащей, грузно садясь за стол. Он сразу схватился за вилку, набивая рот домашней едой, которую она с такой любовью готовила. — Если с тобой всё хорошо, то и со мной, — ответила Даша, присаживаясь напротив и подпирая щеку ладонью. — Заживает всё, Кащей. Как на собаке. Он жевал, глядя на неё в упор, и в его глазах читалась какая-то бешеная, отчаянная нежность. — Три дня, Даш, — прохрипел он, проглотив кусок. — Три дня — и пускай этот район ебется как хочет. Нашел я, на кого всё оставить. Адидас. Молодой, дерзкий, но понятливый. В рот мне заглядывает, пока я его натаскиваю. Долю ему обрисовал, пацанам представил. Вроде съели. Он протянул руку и накрыл её ладонь своей — мозолистой, со сбитыми костяшками. — Я сегодня, когда деньги из сейфа выгребал, думал только об одном: как мы там, в тишине, спать будем. Ты прикинь, Даш, ни разборок, ни делюги, ни этой вечной гнили под ногами. Зайдем на паром, и всё — кончилось кино. Даша почувствовала, как к горлу подступил ком. — А если они узнают? Если за нами поедут? — Хуй они что узнают, — отрезал Кащей, и в его голосе снова прорезался тот самый авторитет, которого боялись на трех районах. — Я все концы в воду обрубил. Для всех я уехал «по делам» на север, а там — ищи ветра в поле. Мы с тобой, маленькая, заслужили этот покой. Ты за меня столько натерпелась, что я тебе теперь всю Финляндию к ногам положу, если захочешь. Он резко встал, подошел к ней сзади и уткнулся носом в макушку, вдыхая запах её волос, смешанный с ароматом ужина. — Потерпи еще немного. Соберем шмотки завтра, только самое нужное. Чтобы лишнего веса не было. Главное — мы сами. Даша закрыла глаза, прижимаясь к его рукам. Через три дня серое небо Казани сменится на что-то другое. Главное — что Кащей рядом. Главное — что они уходят живыми. А раны... раны заживут. На чистом воздухе они всегда заживают быстрее. На экране старого «Горизонта» мелькали какие-то напудренные рожи, гремела безвкусная музыка — очередная развлекательная передача, от которой за версту веяло фальшью. Но Кащею было плевать. Этот «ящик» работал просто как фон, чтобы тишина в квартире не давила на уши своей непривычностью. Он сидел, широко раскинув руки по спинке дивана, чувствуя себя хозяином этой маленькой крепости. Слева к нему прижималась Даша. Она закуталась в колючий шерстяной плед, выставив наружу только аккуратный носик и копну волос, которые сейчас отливали золотом в свете экрана. Кащей не смотрел телевизор. Его взгляд замер на её профиле. Он вспоминал тот день в борделе — вонючем, прокуренном притоне, где пахло дешевым спиртом и безнадегой. Он зашел туда злой, готовый сорваться на ком угодно, а встретил её. Случайность? Хуй там. Теперь он был уверен — это был его последний шанс остаться человеком. Он вытащил её оттуда, а она, сама того не зная, вытащила его из той ямы, которую он называл своей жизнью. Его тяжелая ладонь, со сбитыми и огрубевшими костяшками, осторожно, почти невесомо, перебирала её пряди. Он боялся нажать сильнее, будто она была сделана из тончайшего стекла, которое может треснуть от одного его «пацанского» жеста. Даша шевельнулась. Она чувствовала его взгляд — горячий, тяжелый, пробирающий до костей. Она медленно повернула голову, и плед немного сполз с её плеча. В её глазах не было страха, который Кащей привык видеть у окружающих. Там была только бесконечная, тихая преданность. Она вдруг потянулась к нему. Секунда — и он почувствовал её дыхание на своих губах. Это был их первый поцелуй. Не тот жадный и грязный, к которому Кащей привык за годы жизни на районе, а другой. Мягкий, робкий, со вкусом чая и чего-то такого чистого, что у него на мгновение перехватило дыхание. Кащей замер, боясь даже вздохнуть. Его сердце, которое, казалось, давно превратилось в кусок черствого гранита, вдруг болезненно и мощно толкнулось в ребра. Он ответил на поцелуй, притягивая её ближе, сминая этот дурацкий плед. В этом жесте было всё: и клятвы, которые он не умел произносить вслух, и обещание, что через три дня всё старое сгорит к чертям собачьим. — Даша… — прохрипел он, оторвавшись от её губ всего на миллиметр. — Ты понимаешь, что я тебя теперь никуда не отпущу? Вообще никуда. Даже если весь мир против встанет. Она улыбнулась, не размыкая глаз, и снова прижалась лбом к его колючей щеке. — А я и не собираюсь уходить, — прошептала она. — Мы уедем. Вместе. Кащей крепче сжал её плечо. Где-то там, за окном, жил своей жестокой жизнью район, пацаны делили территорию, а в коридоре стояла сумка с «кровавыми» деньгами. Но здесь, на этом промятом диване, под свет дебильной передачи, он впервые за тридцать лет почувствовал, что он — дома. И что за этот дом он готов грызть глотки до самого конца. — Уедем, — подтвердил он, и в его голосе не осталось ни капли сомнения. — Обязательно уедем. И пусть этот Универсам горит синим пламенем. Мы свое отвоевали. Эта робкая нежность, что была секунду назад, вдруг вспыхнула и превратилась в настоящий пожар. Даша, которую Кащей привык видеть тихой и напуганной, вдруг подалась вперед с такой силой и уверенностью, что он на мгновение одурел. Она не просто целовала его — она забирала его дыхание, сминая его губы своими, глубоко и жадно. Кащей, который в жизни привык всё держать под контролем, почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не сопротивлялся — да и как тут сопротивляться, когда внутри всё выжигало каленым железом от одного её прикосновения? Даша перебралась к нему на колени, легко, почти невесомо, несмотря на тяжелый плед, который теперь валялся где-то в ногах. Она обхватила его шею руками, впиваясь пальцами в загривок, будто боялась, что он исчезнет, испарится, как мираж. Кащей, чьи руки обычно сжимали либо баранку, либо чью-то глотку, поначалу растерялся. Его ладони, огромные и тяжелые, замерли на её тонкой талии. Он осторожно сжал пальцы, чувствуя, как под тонкой тканью перекатывается тепло её кожи. — Черт... — выдохнул он в её губы, когда она оторвалась, чтобы переместиться к его шее. Даша начала покрывать его кожу короткими, жаркими поцелуями, оставляя после себя заметные, горящие отметины. Кащей откинул голову на спинку дивана, закрыв глаза. В горле пересохло. Каждый её засос отдавался внизу живота тугим узлом. Он чувствовал себя так, будто его, матерого волка, приручили одним касанием губ. «Блядь, как же хорошо», — пронеслось в голове. Вся эта грязь района, все терки, деньги и кровь — всё это вылетело из башки, оставив только запах её волос и вкус кожи. Его руки стали смелее. Он скользнул ладонями ниже, по изгибу бедер, и уверенно накрыл её попу, притягивая девушку к себе еще плотнее, чтобы не оставалось ни миллиметра лишнего пространства. Даша в ответ только тише выдохнула ему в ухо, и это был звук, от которого у Кащея окончательно снесло крышу. Её пальцы, тонкие и ловкие, нащупали пуговицы его кофты. Кащей чувствовал, как она расстегивает их одну за другой, обнажая его грудь. Холодный воздух комнаты коснулся кожи, но он его не заметил — жар, исходящий от Даши, был сильнее любого мороза. — Даш, ты че со мной делаешь... — прохрипел он, перехватывая её лицо ладонями и заставляя посмотреть себе в глаза. В его взгляде сейчас не было «главаря», не было «авторитета». Там был просто мужик, который до смерти изголодался по теплу и который за эту девчонку сейчас порвал бы любого, не задумываясь. — Я тебя люблю, Кащей, — прошептала она, и её руки окончательно справились с его одеждой, скользя по широким плечам. Он ничего не ответил — слова застряли в горле. Он просто подхватил её под бедра, легко поднимаясь с дивана вместе с ней. Телевизор всё так же орал какую-то чушь, но для них мир сузился до размеров этой комнаты и трех дней, которые отделяли их от новой жизни. Кащей нес её в спальню, и в каждом его шаге была такая решимость, будто он шел на свой самый главный бой. И этот бой он проигрывать не собирался. Воздух в комнате, казалось, превратился в густой, обжигающий сироп — тяжелый, пропитанный запахом его терпкого парфюма и ее разгоряченного тела. Кащей, обычно такой хладнокровный и расчетливый, сейчас чувствовал, как остатки самообладания вылетают в форточку вместе с холодным ночным воздухом. Он оторвался от ее шеи всего на секунду, чтобы взглянуть в глаза. Даша выглядела одурманивающей: зрачки расширены так, что почти не видно радужки, губы припухли от поцелуев, а на щеках горел лихорадочный румянец. Когда она обхватила его бедра ногами, притягивая ближе, он глухо зарычал, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно струна перед обрывом. — Тише ты, — выдохнул он ей в самые губы, хотя сам едва справлялся с дрожью в руках. Его ладонь, привыкшая к грубости и холоду улиц, теперь обжигала ее нежную кожу. Когда он вошел вторым пальцем, Даша резко выгнулась, впиваясь ногтями в его напряженные плечи. Звук, который она издала — смесь всхлипа и мольбы — ударил его прямо в солнечное сплетение. — Еще… пожалуйста, — прошептала она, теряя связь с реальностью. Ее пальцы запутались в его волосах, хаотично и жадно притягивая его лицо к себе. — Маленькая моя, всё получишь, — прохрипел Кащей. Его голос стал совсем низким, вибрирующим где-то в грудной клетке. Он начал двигаться быстрее, задавая ритм, от которого у обоих кружилась голова. Свободной рукой он переплел свои пальцы с ее, прижимая ее ладонь к подушке, словно фиксируя ее в этом моменте, не давая ускользнуть. Каждый ее судорожный вдох, каждое движение бедер навстречу его руке сводили его с ума. Кащей чувствовал, как она буквально плавится под ним. Он не выдержал и снова накрыл ее рот своим, заглушая очередной стон. Поцелуй был со вкусом отчаяния и дикого, первобытного желания. — Посмотри на меня, — приказал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы поймать ее плывущий взгляд. — Даш, смотри на меня. Она с трудом сфокусировалась, ловя его горящий, властный взгляд. В этот момент между ними не было ничего, кроме этой бешеной химии. Кащей медленно вывел пальцы, чувствуя, как она невольно потянулась за ним, и навис над ней всем телом, упираясь локтями в кровать. — Я сейчас сдохну, если не… — выдохнула она, не в силах закончить фразу. — Не сдохнешь, — коротко бросил он, и в его глазах блеснул знакомый опасный огонек. — Я тебя держу. Он медленно, давая ей привыкнуть к его весу и напору, начал входить в нее. Даша зажмурилась, закусывая губу до крови, но Кащей тут же большим пальцем потянул ее нижнюю губу вниз. — Не прячься от меня. Кричи, если хочешь. Стонай. Мне нужно слышать, как тебе сносит крышу так же, как и мне. С этим словом он толкнулся глубже, заполняя ее собой до предела. Даша вскрикнула, запрокидывая голову, и мир вокруг них окончательно перестал существовать, рассыпавшись на миллионы искр. Теперь существовал только этот ритм, тяжелое дыхание и кожа, ставшая единым целым. Они окончательно потеряли связь с реальностью, проваливаясь в этот вязкий, обжигающий омут. Кащей больше не сдерживался — его движения стали резкими, мощными, почти животными. Он входил в нее глубоко, до самого предела, заставляя кровать жалобно скрипеть в такт их сумасшедшему ритму. Даша едва успевала хватать ртом воздух. Ее затуманенный взгляд блуждал по потолку, а пальцы судорожно сжимали простыни, скомканные под ней в тугие узлы. Каждый его толчок отзывался во всем теле электрическим разрядом, выбивая из легких остатки кислорода. Она не успевала за его темпом, захлебывалась в этих ощущениях, но именно эта неконтролируемая мощь заставляла ее выгибаться навстречу, требуя еще больше. — Черт... Даша... — прохрипел он, и в его голосе слышалось почти болезненное наслаждение. Пот градом катился по его напряженной спине, мышцы на плечах перекатывались тугими канатами. Кащей чувствовал, как внутри него всё стягивается в одну тугую точку, готовую вот-вот взорваться сверхновой. — Кащей... я сейчас... всё... — Даша зажмурилась, ее тело задрожало в мелкой конвульсии, а из горла вырвался надрывный, хриплый стон. В последний момент, когда сознание окончательно помутилось от экстаза, он резко отстранился. Тяжелое, рваное дыхание заполнило комнату. Через секунду горячее семя окропило ее подтянутый, вздрагивающий живот. Кащей замер на мгновение, глядя на нее — растрепанную, обессиленную, чертовски красивую в этом хаосе, — и только потом рухнул рядом. Тишина, наступившая в комнате, казалась оглушительной после того шторма, что они только что пережили. Слышны были только два бешеных сердца, которые постепенно пытались вернуться в нормальный ритм. Кащей перевернулся на бок, тяжело дыша, и притянул Дашу к себе. Она, словно податливая восковая фигурка, прижалась к его мокрой груди, уткнувшись носом в изгиб шеи. Он чувствовал, как ее дрожь постепенно утихает, сменяясь мягкой, ватной расслабленностью. Он запустил руку в ее спутанные волосы, осторожно перебирая пряди. На губах Кащея застыла странная, нетипичная для него полуулыбка. Он, привыкший воевать за каждый кусок территории и не доверять никому, сейчас чувствовал себя так, будто наконец-то нашел свой настоящий дом. Даша засопела, ее дыхание стало ровным и глубоким — сон накрыл ее мгновенно, как только ушел адреналин. Кащей поправил сбившееся одеяло, укрывая ее до самых плеч, и поцеловал в макушку. «Судьба, не иначе, — пронеслось у него в голове. — Моя. И хрен я ее кому теперь отдам. Зубами загрызу любого, кто ближе чем на метр подойдет». Он еще долго лежал в темноте, слушая ее дыхание и глядя в окно, где начинал брезжить серый зимний рассвет. Впервые за долгое время ему не хотелось никуда бежать, не хотелось ничего решать. Ему просто хотелось, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. С этой мыслью он и сам не заметил, как провалился в тяжелый, но спокойный сон, крепче прижимая девушку к своему сердцу.