Весна.

После Рождества время будто потекло ровнее. Лондон остался позади, чемоданы — разобраны, школа снова заняла своё место, и Итори почти сразу смирилась: разговор с родителями будет сложнее, чем перелёт. Они не обрадовались её решению остаться в Токио. Слишком далеко. Слишком опасно. Слишком окончательно. Но и спорить не стали. Приняли — сдержанно, с привычной английской вежливостью и скрытой тревогой, которую никто не озвучивал вслух. Это было не одобрение, но разрешение. Этого оказалось достаточно. Она выбрала международное право — осознанно, без романтики. Специальность, которая давала дистанцию, влияние и возможность оставаться в тени, если потребуется. Будущее, где она могла быть полезной и при этом защищённой. Первые недели после праздников отношения с Йомо почти не менялись. Тот же ритм: совместные вечера, спокойные разговоры, привычная близость без лишних слов. Он по-прежнему был рядом, по-прежнему держал пространство — надёжно, ровно, как всегда. Казалось, что зима их пощадила. Но затем Итори начала готовиться к поступлению по-настоящему. Экзамены перестали быть чем-то отдалённым. Дни заполнялись конспектами, тестами, расписаниями. Всё чаще она оказывалась у Уты — не потому, что хотела сбежать, а потому что там было легче сосредоточиться.  Поддержка без давления. Присутствие без требований. Параллельно Йошимура стал всё чаще привлекать Йомо к делам, о которых в Антейку не говорили вслух. Ночные выходы, осторожные поручения, разговоры за закрытыми дверями. Йомо всё реже выходил в зал, всё реже надевал фартук. Усталость стала другой — глубже, тяжелее. А потом появились Тоука и Аято. Не сразу. Не как событие, а как новая реальность, которая тихо встроилась в его жизнь. Сначала — внимание, потом — ответственность, затем — привязанность, которую он не позволял себе называть вслух. Днём парк рядом с Антейку выглядел почти обычным. Лавочки, в тени голых деревьев и редкие прохожие. Итори пришла раньше — сидела, закинув ногу на ногу, и разглядывала людей вокруг, когда заметила Ренжи. Рядом с ним шли двое детей, двочка и мальчик, очень похожие друг на друга. Он остановился без колебаний. — Это Итори, — сказал он просто. — Моя подруга. Без уточнений. Без объяснений. Этого оказалось достаточно. Тоука посмотрела на неё внимательно, чуть настороженно, словно прикидывая дистанцию. Аято бросил быстрый, равнодушный взгляд — и тут же отвернулся, потеряв интерес. — Привет, — первой сказала Итори, улыбнувшись Тоуке. — Рада познакомиться. — Привет, — ответила та сдержанно. Разговор сначала шёл неровно. Ренжи говорил больше — о кофейне, о том, что Йошимура-сан разрешил им сделать перерыв, о том, что погода наконец-то стала нормальной. Аято молчал, скрестив руки, явно не считая происходящее чем-то важным. Всё изменилось, когда Итори повернулась к Тоуке напрямую. — А тебе что нравится? — спросила она просто. — Книги, музыка… что угодно. Тоука моргнула, явно не ожидая вопроса. — Я… — она замялась. — Мне нравится бегать. И… рисовать иногда. — Правда? — Итори оживилась. — Я всегда хотела уметь рисовать, но у меня терпения не хватает. Зато я много читаю. Правда, в последнее время — в основном учебники. Плечи Тоуки чуть опустились. Взгляд стал мягче. — Ты учишься? — Почти закончила школу. Собираюсь поступать в университет, — ответила Итори. Потом, чуть тише: — Я тоже довольно долго была одна. Так что, если хочешь, можем иногда гулять. Или просто болтать. Тоука посмотрела на неё уже без настороженности. С интересом. — Было бы… здорово, — сказала она тихо. Ренжи наблюдал за этим молча. Он не вмешивался и ничего не добавлял. Аято по-прежнему держался в стороне — ему было всё равно, и это было честно. Когда они разошлись, Итори махнула Тоуке рукой. — Увидимся, ладно? — Да, — ответила та и впервые улыбнулась. И это не исчезло потом. Иногда Итори заглядывала в Антейку — не к Ренжи, а к ней. И в этих редких, тихих разговорах было то, чего не отняло ни время, ни обстоятельства: понимание и поддержка. Тоука и Аято. Ренжи смотрел на них — и видел слишком много знакомого. Не только в движениях, не только в резких взглядах или привычке держаться настороже, но в самой пустоте, оставшейся после утраты. Он знал, кем была их мать. Знал, кто стоит за этим отсутствием. Решение оставить родство в тайне было сознательным. Ради их безопасности. Ради хрупкого равновесия Антейку. Но это не означало отстранённости. Он взял на себя больше, чем позволял себе признать: — тренировки, — наблюдение, — контроль, — защиту. После Йошимуры именно он стал для них второй точкой опоры. Итори почувствовала это почти сразу: Йомо стал реже появляться. Реже писать. Реже смотреть ей в глаза так, как раньше. Их разговоры сделались короткими, осторожными — будто они оба чувствовали: любое лишнее слово может нарушить хрупкое равновесие. Разговор, который назревал, случился поздно — когда Антейку уже закрылся. Не случайно. Итори знала: так будет легче не отступить. Йомо вышел из подсобки, снял перчатки и, увидев её, сразу понял. Не по словам. По тому, как она стояла — ровно, собранно, словно внутри всё уже решено и осталось только произнести это вслух. — Ты хотела поговорить, — сказал он спокойно. — Я слушаю. Она вдохнула медленно, почти незаметно. — Я не могу согласиться на паузу. Он не перебил. Лишь едва заметно напряг плечи. — Итори… — Нет, — она подняла руку. — Дай мне закончить. Голос дрогнул, но она удержала его. Не сейчас. — Если мы сделаем паузу, я буду ждать. Думать. Надеяться. Проверять телефон. Возвращаться сюда мыслями, даже когда мне нужно быть в другом месте. А у меня нет на это ни времени, ни сил. И, если честно… — она сжала пальцы, — я не хочу мучить тебя и себя. — Я не прошу ждать вечно, — тихо сказал он. — Я просто прошу переждать. — Для тебя это «переждать», — резко ответила она, впервые позволив себе злость. — А для меня — застрять. Между. В неопределённости. Я так не хочу. Он смотрел на неё дольше, чем обычно, словно искал трещину — что-то, за что ещё можно было бы зацепиться. — Я нужен здесь, — сказал он снова. — Сейчас — больше, чем где-либо ещё. — Я знаю, — ответила она сразу. И тише добавила: — Но и мне ты тоже нужен. Она выдохнула. — Поэтому так будет честно. Когда каждый из нас сможет сосредоточиться на том, что действительно важно, а не рваться на части. Тишина стала плотной. — Ты думаешь, мне не больно? — вырвалось у неё. — Думаешь, я делаю это легко? Она сделала шаг ближе, почти шёпотом: — Я люблю тебя. Но я не буду жить в ожидании, что однажды у тебя появится место и для меня. Итори опустила глаза, сдерживая слёзы. Он медленно кивнул. — Я надеялся, — признался он после паузы. — Что ты согласишься. Вот здесь и появилась обида. Не в словах — в самой надежде. В том, что он надеялся, и она это увидела. — Прости, — сказала она тихо. — Я не могу. Он выдохнул. — Я принимаю твоё решение. Принял — да. Отпустил — нет. Они не обнялись. Не потому, что не хотели — потому что тогда не смогли бы разойтись. Итори ушла первой. До Уты она добралась глубокой ночью, выдернув его из сна. Он впустил ее, Итори прошла вглубь комнату и без сил сползла на пол, спиной к дивану, обхватила колени. Не плакала. Но и без этого было видно ее отчаянье. — Мы расстались. Он замер — ещё не до конца проснувшийся. Не ожидал. Хотя, возможно, должен был. — Совсем? — спросил осторожно. — Да. Тишина. — Он просил подождать, — продолжила она глухо. — А я… я не могу жить в паузе. Я либо иду вперёд, либо стою. А стоять сейчас — значит проиграть. Ута сел рядом, не касаясь. — Это смело, — сказал он после долгой паузы. — И, если подумать… правильно. Она усмехнулась криво. — Мне от этого не легче. — Знаю. Он не стал говорить «всё будет хорошо». Не стал говорить «ты справишься». Вместо этого молча встал, включил свет, убрал со стола лишнее, разложил тетради. — Покажи, что у тебя завтра, — сказал он ровно. — Начнём отсюда. Она посмотрела на него удивлённо, почти растерянно. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Он приготовил кофе, пододвинул чашку. Не обнял. Не стал утешать. Просто остался. В следующие недели он был рядом именно так. Проверял конспекты. Исправлял ошибки. Ставил таймеры. Заставлял делать перерывы. Иногда молча забирал телефон, когда она начинала прокручивать одни и те же мысли. И это работало. Потому что он не просил её быть сильной. Он просто помогал ей не развалиться. Ута будто был заинтересован в её поступлении даже больше, чем она сама. Он проверял решённые тесты, находил ошибки быстрее, чем она успевала их объяснить, задавал вопросы — много, подряд, иногда так, будто сам собирался сдавать экзамены вместо неё. Мог внезапно вытащить тему, к которой она не готовилась, и спокойно ждать, пока она соберётся с мыслями. — Думай, — говорил он ровно. — У тебя это получается лучше, чем ты считаешь. Он был рядом ненавязчиво — присутствием. Чаем. Разложенными тетрадями. Короткими комментариями, которые всегда попадали точно в цель. И при этом — ни одного лишнего шага. Между ними больше не возникало тех личных моментов, которые раньше проскальзывали сами собой. Никаких полутонов, никаких случайных касаний, никаких взглядов дольше положенного. Ута так же сознательно, как и она, убрал всё это в сторону. Как будто они молча договорились: сейчас — только будущее. Без чувств, которые могут сбить фокус. Без вопросов, на которые нет времени отвечать. Он поддерживал её своей тихой, упрямой верой — не в «них», а в неё. В то, что она справится. Что поступит. Что выберется туда, куда так долго шла. Где-то в Антейку Ренжи учил Тоуку держать равновесие. Где-то на другом конце города Итори готовилась к экзаменам, чтобы остаться в Токио.