Эпилог

Каникулы начались как передышка, но очень быстро превратились в падение. Итори почти не возвращалась в общежитие. Сначала она говорила себе, что это временно, что просто задержится на ночь, потом на две, потом оставит часть вещей, чтобы не носить их туда-сюда. Через неделю в ванной уже стояла её зубная щётка, тут и там валялась одежда, на подоконнике появилась её заколка. Пространство медленно подстраивалось под двоих. Они спали мало. Иногда вообще не спали. Ночи были густыми, как то вино, которое они открывали одну бутылку за другой. Красное стекало по бокалам медленно, оставляя тёмные следы, а потом его вкус смешивался с поцелуями, с дыханием, с кожей. Всё происходило не торопясь, но жадно. Не игра, не лёгкий флирт — тяжёлое притяжение, от которого сводило мышцы. Она могла сидеть у него на коленях, пока он что-то рисовал, прижимаясь щекой к его груди, чувствуя, как напрягается его спина под её ладонями. Он отвлекался, проводил пальцами по колену, по внутренней стороне бедра, будто проверял, реальна ли она, и карандаш выпадал из руки. Тогда они не возвращались к работе. Иногда она оказывалась на рабочем столе среди эскизов и металлических инструментов. Холод поверхности под лопатками, его ладони — горячие, уверенные. Он снимал с неё одежду так, будто распускал сложный узел, медленно, не глядя вниз, потому что знал её уже на ощупь. Она цеплялась за его плечи, царапала спину, смеялась хрипло, когда он прижимал её к себе слишком сильно, словно хотел вдавить в собственную грудную клетку. Они были как зависимые, только их наркотик был не порошком и не иглой, а чужим телом и чужим дыханием. Если он отходил к столу, она всё равно тянулась за ним, садилась рядом, босыми ногами касаясь его бедра. Если она уходила в душ, он через минуту оказывался за дверью, слушая звук воды, как будто боялся, что тишина проглотит её. Они не говорили «мы вместе». Они не говорили «это серьёзно». Они просто жили так, словно кроме них ничего не существовало. И постепенно мир начал исчезать. Итори не вернулась в университет, когда закончились каникулы. Просто не пошла. Сначала пропустила одну пару. Потом весь день. Потом перестала считать. — Ты не собираешься сегодня? — спросил он как-то утром, не глядя на неё. — Не хочу, — ответила она, лежа поперёк дивана, в его футболке на голое тело. Ута тоже почти не работал. Эскизы оставались незаконченными, иглы лежали в стороне. Иногда он садился за стол, начинал что-то выводить, но через несколько минут она подходила, обнимала его со спины, проводила губами по затылку, по шее, и мир снова сужался до двоих. Они сходили с ума не громко, а тихо, изнутри. Итори становилась легче, прозрачнее, словно всё остальное в жизни отваливалось за ненадобностью. Она не вспоминала про друзей, про лекции, про «нормальную жизнь». В студии было тепло, темно, безопасно. Там был он. Этого казалось достаточно. Но Ута видел иначе. Он замечал, как она перестаёт отвечать на сообщения, как всё реже выходит на улицу. Как её взгляд начинает задерживаться на нём слишком долго, будто кроме него больше ничего не существует. Он чувствовал то же самое в себе — раздражение, если она отходит, глухую тревогу, когда она засыпает слишком тихо, потребность касаться её постоянно, иначе внутри поднимается что-то вязкое. Это было красиво. И это было опасно. Однажды ночью, когда она сидела на столе, свесив ноги, а он стоял между ними, прижимаясь лбом к её лбу, он вдруг замер. Его руки всё ещё держали её за бёдра, пальцы впивались в кожу, но движения исчезли. — Итори, — произнёс он хрипло. Она улыбнулась, не понимая, что происходит, поцеловала его. Он отстранился. Это было первое настоящее отстранение за всё время. — Ты не была в университете, — сказал он тихо, но в голосе уже чувствовалась жёсткость. — Сколько? Она пожала плечами. — Какая разница? — Большая. Он отошёл на шаг, и ей стало холодно. — Ты перестала выходить отсюда, — продолжил он. — Ты живёшь здесь. — Ты же сам этого хотел. — Нет, — он посмотрел на неё прямо. — Это неправильно. Её лицо потемнело. — С тобой — это неправильно? — Со мной — это тонуть. Слова повисли в воздухе тяжёлыми каплями. Она слезла со стола, подошла к нему, обняла, будто могла силой вернуть прежний ритм. — Мне хорошо, — прошептала она. — Мне достаточно тебя. И в этом была правда. Самая опасная. Он закрыл глаза на секунду, прижал её к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание. Поцеловал жадно, почти грубо, словно в последний раз, будто хотел запомнить вкус её кожи, изгиб губ, звук её выдоха. Потом резко отстранился. — Одевайся, — сказал он. Она моргнула. — Что? — Ты возвращаешься в университет. Сегодня. В его голосе не было сомнений. Он отыскал собственные брюки и натянул их. — Ты выгоняешь меня? — тихо. Он долго молчал. Потом кивнул. — Да. Это слово прозвучало так, будто он вырвал его из собственного горла. Она смотрела на него, не веря. — Ты говорил, что хочешь чтобы я осталась здесь. Навсегда. — Говорил. Но я не знал к чему это может привести. Он прошёл мимо неё, начал собирать её вещи. Аккуратно. Слишком аккуратно. Складывал одежду, как будто собирал доказательства преступления. Не смотрел в её сторону. — Ты ненавидишь меня? — спросила она. Он остановился. Плечи дрогнули. — Если бы ненавидел, оставил бы. Это было самое честное, что он мог сказать. Она подошла к нему, попыталась снова коснуться, но он отступил, и это движение ударило сильнее пощёчины. — Итори, — его голос стал почти спокойным, пугающе ровным. — Ты должна жить. Не здесь. Не мной. — А ты? Он усмехнулся без радости. — Я и так живу не совсем правильно. Когда она наконец надела пальто, её руки дрожали. В студии было тихо, будто всё уже знало, что сейчас произойдёт. У двери она остановилась. — Это конец? — спросила она. Он не подошёл ближе. — Это пауза, — ответил он после долгой паузы. — Если ты вернёшься — пусть это будет не так. У тебя должен быть выбор, своя жизнь. Она смотрела на него, как на того, кто только что вырвал у неё сердце и держит его в ладонях. И в каком-то смысле так и было. Когда дверь закрылась, он не двинулся. Только через несколько секунд позволил себе опереться рукой о стол, согнуться, будто удар пришёлся в солнечное сплетение. Она ушла и вместе с ней из студии ушла половина его дыхания. Когда Итори вернулась в университет, мир не обрушился. Он просто продолжал жить, как ни в чём не бывало. Коридоры были теми же, доски объявлений пестрели теми же афишами, студенты смеялись так же громко. Только она шла по этим коридорам так, будто ступала по воде. Сначала было физически тяжело. Утром вставать. Надевать аккуратную одежду вместо его футболок. Собирать волосы. Смотреть на себя в зеркало и видеть осунувшейся лицо, с синяками под глазами, которые упорно замазывались консилером, а здоровый цвет придавали румяна. Когда её спросили, где она пропадала, она не придумала легенду. Это был семинар, аудитория почти пустая. Преподаватель, мужчина лет пятидесяти с усталым внимательным взглядом, задержал её после занятия. — Итори-сан, вы понимаете, что у вас критическое количество пропусков? Она кивнула. — Понимаю. — Тогда объясните. Она смотрела на свои руки. — Я влюбилась. И позволила этому заменить всё остальное. Тишина в аудитории стала плотной. — Вы осознаёте последствия? — Да. Теперь да. Она не оправдывалась. Не говорила о сложных обстоятельствах. Не перекладывала вину. Просто признала, что добровольно утонула. Преподаватель долго молчал. Потом сказал: — Если вы действительно вернулись, а не просто боитесь отчисления, я дам вам шанс закрыть долги. Но только если увижу, что вы старетесь. И она старалась. Почти яростно. Как тот, кто выныривает и жадно глотает воздух. Ночи теперь проходили за конспектами. Иногда она засыпала на книгах, и во сне её тело всё равно тянулось к пустоте справа. Однажды её перехватил Цукияма. Он был без своей театральной бравады, слишком тихий. — Где ты пропадала? — спросил он. Она посмотрела прямо на него, слегка склонила голову, размышляя над ответом. — С ним. Ни стыда. Ни вызова. Шу улыбнулся уголком губ, но глаза выдали укол. — И каково это? Она выдержала паузу. — Приятно и... Разрушительно. — И ты ушла? — Нет. Он меня прогнал. В этих словах не было жалобы. Только факт. Шу рассмеялся коротко. — Великолепно. Ты выбрала его, а он — тебя прогнал. — Он выбрал, чтобы я жила дальше, — тихо сказала она. Цукияма смотрел на неё долго, потом неожиданно серьёзно произнёс: — Тогда, возможно, он впервые в жизни поступил правильно. А в студии стало пусто. Не «тихо». Именно пусто. Её запах выветрился медленно. Чашка, из которой она пила, стояла на полке, и он не трогал её, будто это был маркер времени. Рабочий стол казался слишком большим. Диван — холодным. Ута вернулся к работе, почти с ожесточением. Иглы снова зазвенели. Эскизы стали чётче, холоднее. Клиенты приходили, уходили. Он улыбался, шутил, двигался легко, как раньше. Только ночью в студии появлялась дыра. Он ловил себя на том, что прислушивается к шагам у входа. Что оборачивается на звук двери. Что почти чувствует, как кто-то садится рядом, босой ногой касаясь его бедра. И каждый раз, когда понимал, что это иллюзия, внутри поднималась глухая злость. На себя. Он знал, в какой момент всё сломалось. Не тогда, когда они переспали. И не тогда, когда она осталась. А в тот день, когда он позволил себе смотреть на неё не как на равную, не как на друга, а как на единственный источник тепла. Он нарушил границу. И сделал это добровольно. «Мы могли остаться друзьями», — думал он иногда. Крепкими. Непробиваемыми. А теперь каждый взгляд стал опасным. Разговор с Йомо случился вечером в «Антейку». В кафе было почти пусто. Йошимура ушёл в подсобку. Тоука протирала столы. Йомо сидел за стойкой, как всегда — прямой, молчаливый. Ута сел рядом. Несколько минут они просто молчали. — Ты выглядишь хуже, — наконец сказал Йомо. — Спасибо, — усмехнулся Ута. — Она вернулась в университет? — Да. Но ей тяжело. — Ты рад? Йомо ответил не сразу. — Это правильно. И то, что ты её отпустил тоже. — Знаю. Йомо помолчал еще немного и снова заговорил. — Это не закончится, — тихо сказал он. — Ты прав. — Тогда держи дистанцию. Ута посмотрел в чашку, будто там можно было найти инструкцию по спасению. — Я пытаюсь. Йомо кивнул. Не осуждал. Но в его молчании было предупреждение. — Если ты снова её притянешь, убедись, что это не ради того, чтобы заполнить свою пустоту. Это не было обвинением. Это было предупреждением. Итори и Ута не прекратили общаться. Сначала это были короткие сообщения. Потом случайные встречи. Потом снова ночь, проведённая слишком близко. Каждый раз всё начиналось осторожно. Кофе. Разговоры. Смех. Потом пауза становилась длиннее. Взгляд — тяжелее. И всё повторялось. Она снова оказывалась в студии. Не на недели. На дни. Иногда на одну ночь. Иногда на месяц, когда её жизнь снова трескалась. Он притягивал её, как магнит, и каждый раз говорил себе, что это последний раз, что он держит дистанцию, что он не позволит себе снова раствориться. Но стоило ей коснуться его руки, как внутренние стены начинали крошиться. Он мог быть холодным, отстранённым, почти жестоким. Мог исчезать на недели, не отвечая. А потом внезапно появляться, словно ничего не произошло, и смотреть на неё так, будто весь мир снова сужается до двоих. Она принимала это. Это стало их ритмом. Сближение. Перегрев. Страх. Разрыв. Возвращение. Годы шли, а название этому так и не появилось. Они не произносили «отношения». Не говорили «вместе». Не делали заявлений. Но каждый раз, когда Итори чувствовала, что теряет опору, она знала, где находится студия. И каждый раз, когда Ута начинал ощущать, что мир становится слишком пустым, он знал, чьё имя первым всплывёт в тишине. Они не разрушили друг друга окончательно. Но и не спасли. Они научились жить с этим маятником. И, возможно, именно это и было их настоящей связью.