Освоение

Ну что ж, пять лет — не пять минут. Примерно столько мне понадобилось, чтобы перестать вздрагивать от каждого хлопка бумажного взрывателя на уроках фуиндзюцу (спасибо, Изуми-сэнсэй, ты не знаешь, как укрепляешь мою психику) и не видеть в каждой тени на стене нарисованную кровью печать. Время, знаете ли, лучший лекарь. Если, конечно, этот лекарь — не какой-нибудь шиноби-медик, который лечит сломанную руку, ломая вторую для баланса. Короче, к концу Академии я более-менее вылез из этой трясины воспоминаний. Не сказать, чтобы забыл — такого не забывается. Скорее, научился жить с этим, как научился жить с вечным шепотом в затылке. Типа фоновый шум, только вместо радио «Ностальгия» у меня в голове круглосуточно вещает «Радио „Скиз“» с его хитами: «Убей и Возьми», «Кровь — Это Вкусно» и вечной классикой «Вырвусь-ка Я На Волю». Но, как выяснилось, кроме внутреннего демона-собседника, в жизни есть и другие люди. И некоторые из них оказались на удивление... нормальными. Ну, или настолько ненормальными, что на их фоне мой личный квартирант казался просто чудаковатым дядюшкой с нездоровым интересом к гематологии. Наруто, он же Рыжий Ураган. С этим парнем мы быстро нашли общий язык. А именно — язык кулаков и ног. Мы частенько спарринговали после уроков. Он — неутомимый, непредсказуемый, с дикой жаждой победы и странной привычкой кричать «Дататтебаё!» после каждого удачного приёма (что бы это ни значило). Я — более собранный, техничный, благодарный годам тренировок под чутким руководством Гая-сэнсэя, который вложил в меня не только силу, но и неистребимую веру в то, что бровь — это не просто часть лица, а состояние души. Наруто был как стихийное бедствие. Он носился, падал, поднимался, клонировал себя картонными копиями и вечно лез на рожон. Чаще всего — к Саске Учихе. Этому угрюмому эмобою с прической «я только что встал с дивана после просмотра трагедии». И моей постоянной работой, помимо учёбы, стало оттаскивание Наруто от Саске. Я стал чем-то вроде живого разделителя на детской площадке. «Наруто, нет! Он тебя не стоит! Он даже не оценит твоё внимание, он только хмыкнет и отвернётся! Иди лучше со мной потренируемся, я покажу тебе новый бросок!» Спасибо, Гай-сэнсэй, твои уроки тайдзюцу спасали не только мою шкуру, но и потенциально — лицо Наруто от излишнего знакомства с кулаком элитного клана. Шикамару, он же Облако в Штанах. Если Наруто — это ураган, то Шикамару — это зона антициклона. Полный штиль. Этот парень с прической, напоминающей то ли ананас, то ли недостроенное гнездо философствующей птицы, возвел лень в абсолют. Он спал. Везде. На уроках теории, на уроках практики (сидя, стоя, прислонившись к стене), на переменах, вероятно, даже во сне он видел сны о том, как хорошо поспать. И я нашёл в этом свою выгоду. Хочешь тишины и покоя? Садись рядом с Шикамару. Это место было магнитом для спокойствия. Громкие сорвиголовы обходили его стороной, видимо, боясь заразиться сонной болезнью. Я стал его тихим соседом-симбиотом. Он спал, я отдыхал от всего этого академического безумия, читая свитки или просто медитируя, заглушая внутренний шепот мирным посапыванием товарища. Однажды он, проснувшись, зевнул и сказал: «Эх, Рэдсель... Как же замечательно, что ты не кричишь, не носишься и не пытаешься меня вовлечь во что-то энергозатратное. Ты — как удобное облако. Очень хлопотно... но приятно». Я счёл это высшей похвалой. Чоджи, он же Ходячий Буфет. А вот это — мой пищевой напарник. Человек-пир, человек-праздник живота. Наша дружба началась с того, что он, увидев, как я в одиночестве доедаю свой скромный бэнто, молча протянул мне целую горсть барбарисовых чипсов. В его глазах я увидел не жалость, а чистый, неподдельный пищевой альтруизм. Священный жест: «Брат, ты голоден? Прими дар моей кладовой!». С тех пор мы стали обмениваться провизией, как два алхимика, открывающие новый мир вкуса. «Чоджи, попробуй это, маринованный корень лотоса по рецепту моей... по одному старому рецепту». «Рэдсель, держи, это новые онгири с тунцом и майонезом, мама сделала!». Мы обсуждали еду, как другие обсуждают дзюцу. Мы учили друг друга готовке. Я показал ему несколько хитростей с балансом специй, которые знал от матери, а он научил меня готовить идеальный рис и делать так, чтобы шашлычки из кальмаров не превращались в резиновые подошвы. Наши совместные трапезы были оазисом простой, грубой, но такой понятной радости. С ним не нужно было ни о чём думать, кроме соуса и степени прожарки. А Скиз в такие моменты обычно просто тихо бубнил что-то про «жирный, вкусный геном...», на что я мысленно отвечал: «Заткнись, это мой друг, а не обеденный набор». Хината, она же Тихий Ангел. И наконец, Хината. Если Шикамару — это облако покоя, то Хината — это тихий, тёплый лучик солнца, пробивающийся сквозь тучи. Девочка с невероятно добрыми, чуть грустными глазами и манерой говорить так тихо, что иногда приходилось читать по губам (что, кстати, отлично прокачивало навыки наблюдения). Мы часто сидели вместе. Не потому что было о чём громко кричать, а потому что было о чём поговорить тихо. О книгах, о природе чакры, о странностях учителей. Она была невероятно заботливой, всегда спросит, не устал ли я, не нужно ли воды. Её спокойная, глубокая энергия была как бальзам для моей вечно напряжённой души. Рядом с ней даже Скиз притихал, будто озадаченный такой концентрацией чистого, незамутнённого добрa. Помню, однажды на уроке биологии мы проходили клановые кэккэй гэнкай. Говорили про шаринган, про выводковых жуков Абураме... и дошли до бьякугана клана Хьюга. Учитель спросил: «Хината, может, расскажешь классу о возможностях своего додзюцу?» Она вся сжалась, покраснела и начала что-то беззвучно шептать в свой свитер. В классе послышались сдержанные хихиканья. А я, сидя рядом, тихо сказал, чтобы слышала только она: — Не волнуйся. Просто представь, что рассказываешь мне. Как вчера о том, как тренировалась с сестрой. Она посмотрела на меня, сделала глубокий вдох и... начала говорить. Тихо, но внятно. О всевидящем глазе, о поле зрения в 360 градусов, о видении системы чакры. Класс затих. А я слушал и думал: «Вот это да. У неё внутри целый рентген-радар. И она этим не хвастается. Она просто... есть». После урока она подошла и прошептала: «С-спасибо, Рэдсель-кун». А у меня в голове Скиз, лениво переваривая новую информацию, процедил: Интересный геном... зрячий. Полезно было бы... На что я мысленно рявкнул: «Заткнись. Это не геном. Это Хината». Вот такая, понимаешь, компания подобралась. Ураган, Облако, Буфет и Ангел. А я посреди них — бывший сосуд древнего духа, а ныне просто Рэдсель, парень с неплохим тайдзюцу, любовью к тишине и растущей коллекцией рецептов от Чоджи. Жизнь, как ни странно, налаживалась. Даже с вечно ворчащим радио "Скиз" в голове. Кстати, о тренировках. Если кто-то думает, что мои первые тренировки по тайдзюцу были чем-то вроде спокойной утренней йоги под пение птиц, то он жестоко ошибается. Нет. Это было что-то среднее между изощренной пыткой, актом самоистязания и попыткой вписаться в бушующий смерч, имя которому Сила Юности. Представьте: шесть утра. Я, семилетний парень, который только-только начал отходить от того, что сны бывают цветными и не всегда кроваво-красными. Встречаюсь с ними. С Майто Гаем. Человеком, у которого брови самостоятельнее и выразительнее, чем иные шиноби целиком. И с Роком Ли. Мальчиком в зелёном спандексе, чьи глаза горели огнём, способным спалить дотла даже самую стойкую лень Шикамару. Первое же утро началось с фразы, от которой у меня внутри даже Скиз притих в изумлённом молчании. — РОК! РЭДСЕЛЬ! — прогремел Гай так, будто хотел разбудить не только нас, но и спящих в соседних странах. — СЕГОДНЯШНИЙ ДЕНЬ НАПОЛНЕН СИЯНИЕМ ЮНОСТИ! А ЧТОБЫ ОНО СИЯЛО ЯРЧЕ, МЫ ПРОБЕЖИМ ПО КОНОХЕ... ТРИ КРУГА! Три круга. По Конохе. В шесть утра. Я посмотрел на Ли, ожидая увидеть хотя бы тень ужаса. А он сиял, как будто ему только что предложили бежать не три круга, а сразу в рай, и то исключительно с заднего входа и с тройным сальто. — ДА, СЭНСЭЙ! МОЯ ЮНОСТЬ ГОТОВА К ИСПЫТАНИЮ! — парировал Ли, и его крик был почти таким же громким. И мы побежали. Нет, правильнее сказать: они понеслись, а я, задыхаясь и пытаясь не умереть на первой же миле, поплёлся следом. Горло горело, ноги подкашивались, мир плыл перед глазами. А они... они неслись вперёд, выкрикивая свои девизы, подбадривая друг друга и — что самое удивительное — меня. — НЕ СДАВАЙСЯ, РЭДСЕЛЬ! В ТВОЁМ СЕРДЦЕ ТАКЖЕ БЬЁТСЯ ПУЛЬС ЮНОСТИ, Я ВИЖУ ЭТО! — орал Гай, бежав рядом со мной задом наперёд и не показывая ни единого признака усталости. — ВПЕРЁД, РЭДСЕЛЬ-КУН! КАЖДЫЙ ШАГ — ЭТО ПОБЕДА НАД ВЧЕРАШНИМ СОБОЙ! — кричал Ли, и его улыбка в тот момент казалась мне одновременно и спасательным кругом, и издевательством над моими горящими лёгкими. Это был ад. Ад в зелёном спандексе и с густыми бровями. Но... но чертовски эффективный. Через месяц я уже не плелся в хвосте. Через два — бежал рядом с Ли, и моё дыхание больше не срывалось на хрип. А ещё через полгода я и сам мог выдать что-то вроде: «Юность не знает преград!», правда, ещё без фирменного гайского объёма и драматизма. Но дело было не только в силе и выносливости. Дело было в... свете. Да, звучит банально, но это так. Бывали дни, особенно поначалу, когда я просыпался от кошмаров. Печать на животе ныла, в голове звучали эхо давнего рева Скиза и последний крик матери. Я приходил на тренировку мрачнее тучи, с головой, утонувшей в чёрных мыслях. И они это замечали. Всё. Гай не задавал лишних вопросов. Он просто клал свою тяжёлую, тёплую ладонь мне на плечо и говорил не своим обычным рёвом, а низким, твёрдым голосом: — Печаль — это тоже часть пути, Рэдсель. Но помни: даже самая тёмная ночь отступает перед утренней зарей. А твоя юность — это и есть твоя заря. Не дай тьме украсть её. А Ли... Ли был проще. Он просто садился рядом на корточки, совал мне бутылку воды и говорил: — Когда мне грустно, я делаю тысячу отжиманий! А потом ещё тысячу! И грусть убегает, потому что у неё не хватает сил догнать мою юность! Давай попробуем? И мы пробовали. Не всегда тысячу, конечно. Но мы делали. Мы бежали, отжимались, били по манекенам, пока боль в мышцах не вытесняла боль в душе. Они не лезли в моё прошлое с допросами. Они действовали. Они заливали ту пустоту, что иногда открывалась внутри, не словами, а криком, потом, упорством и этой безумной, заразительной, всепоглощающей верой — в себя, в товарища, в «Силу Юности». Они стали моим якорем. Моим живым, дышащим, кричащим антидепрессантом. Благодаря им я научился не просто терпеть и выживать. Я научился бороться — не только с врагом на тренировочном поле, но и с тенью внутри, с грузом памяти. Я научился улыбаться, даже когда не хочется. Просто потому, что они рядом, и их улыбки — самые искренние и оглушительные на свете. Скиз, кстати, к этому всему отнёсся с презрительным любопытством. «Бессмысленная трата энергии... но... интересно. Их воля... горячая. Грубая, но чистая. Как факел. От неё... становится... тише? Раздражающе». Что ж, милому духу могло и не нравиться. А мне — нравилось. Нравилось бежать на рассвете, чувствовать, как город просыпается под наши ноги. Нравилось падать без сил после тренировки, зная, что завтра сможешь больше. Нравилось быть частью этой безумной, зелёной, громкой семьи, которая не спрашивала, кто я был, а помогала мне стать тем, кем я могу быть. Так что да. Спасибо, Гай-сэнсэй. Спасибо, Ли. Вы не просто научили меня драться. Вы научили меня жить. И за это я готов пробежать ещё три круга. Ну, или хотя бы один. С большим энтузиазмом. Теперь о насущном. Вот и оно. День Икс. Тот самый, после которого либо ты — шиноби, либо… ну, либо снова идешь учить таблицу преобразования чакры, что, честно говоря, звучало как личный ад. Я стоял посреди нашего класса, и по спине пробегали мурашки — не от страха, а от предвкушения. В ушах до сих пор звенел утренний наказ Гая, который он выкрикнул мне на всю улицу, чуть не опрокинув продавца данго: «ТВОЯ СИЛА ЮНОСТИ ПЕРЕЛОМИТ ЛЮБЫЕ БАРЬЕРЫ, Я ВЕРЮ В ТЕБЯ, РЭДСЕЛЬ-КУН!» С такой поддержкой провалиться было бы не просто позором, а личным оскорблением всей концепции Зелёного Безумия. Скиз в глубине сознания флегматично заметил: «Барьеры... Переломим. Кости, например. Начнём с костей экзаменатора. Интересная мысль». Я вежливо попросил его заткнуться и сосредоточиться. Теоретическая часть прошла, как по маслу. Я даже умудрился сесть рядом с Наруто — в надежде, что моя аура спокойствия (или аура человека, который знает, что в нём живёт древний дух-паразит) как-то его утихомирит. Не сработало. Он корчил рожи Ируке-сэнсэю, нервно дёргал ногой и на всём тесте изрисовал поля маленькими клонами-каракулями. А я… я наслаждался. Вопросы по тактике, основам фуиндзюцу, географии? Да это же отдых после утренних забегов с Ли! Я обожал учиться, впитывать новые знания — это напоминало мне тихие уроки с матерью, только без риска, что твой учебник внезапно зашепчет тебе на ухо рецепт кровавого ритуала. Практика? Лепота. Метание кунаев. Десять целей, десять попаданий. Идеальные десятки. Не то чтобы я был каким-то вундеркиндом — просто, когда ты пять лет оттачиваешь контроль над телом, чтобы не дать внутреннему голосу схватить его на автоуправление, попасть в неподвижную мишень кажется детской забавой. Ирука-сэнсэй кивнул мне с одобрением, а Скиз зевнул: «Скучно. Можно было бы метать горящими и с печатями…» А потом началась вторая часть — демонстрация техник. Вот тут-то и начался настоящий драматический театр. Как я и слышал, многие спотыкались именно здесь. И главной жертвой, увы, стал Наруто. Его клоны выходили такими же жалкими и недоделанными, как его первый попытка нарисовать Хокаге мелом на заборе. Жалкое, корчащееся от усилия существо, которое тут же плюхлось на пол. Сердце сжалось. Парень вложил в это всё, что мог. Но то, что случилось дальше, заставило мою кровь слегка побежать быстрее. Не в хорошем смысле. Сакура. Розоволосая, умная, и, как оказалось, обладательница острого язычка, направленного строго в больное место. Увидев провал Наруто, она фыркнула и громко, с отвращением в голосе, бросила: — «Ну конечно, бездарность. Как вообще можно быть настолько бестолковым? Совсем ничего не можешь». Тишина в классе повисла тяжёлой тканью. Наруто сжался, его нарочитая улыбка сползла, как маска. А во мне что-то щёлкнуло. Это было не про технику. Это было про то, как один человек может бездумно растоптать старания другого. Воспоминания о поддержке Гая и Ли, о простом человеческом добросердечии Чоджи и Хинаты — всё это встало комом в горле, а потом переплавилось в холодную, тихую ярость. Я не кричал. Я не стал читать лекцию. Я просто встал, прошел пару шагов, оказался позади неё и… взял её за её идеальные розовые волосы. Не сильно, но достаточно, чтобы она резко обернулась, столкнувшись с моим взглядом. Я наклонился чуть ближе и сказал тихо, ледяным, гробовым шёпотом, который, как мне казалось, на пару градусов опустил температуру в классе: — Ты не имеешь права так говорить. Ни о ком. Пока сама не научишься чему-то, кроме как злорадствовать с безопасного расстояния. Заткнись. Сейчас же. В её глазах мелькнул сначала шок, потом страх, а потом злость. Но я уже отпустил её и отошёл, вернувшись на место. Внутри Скиз довольно заурчал: «Ха! Конфликт. Наконец-то что-то интересное. Нервная дрожь, запах страха… Продолжай.» Я его проигнорировал. Мне было не до него. Мне было жаль Наруто, и мерзко от поведения Сакуры. Дальше всё прошло как в тумане. Я без проблем показал требуемые клоны и трансформацию. Сдал. Получил свою повязку с символом листа. Сердце билось ровно и гордо. Завершающим актом были спарринги. Меня выставили против Чоджи. Мой друг, мой брат по желудку. Мы встали друг напротив друга, и в его глазах я увидел не соперничество, а озорной огонёк: «Давай покажем им, на что способны настоящие товарищи!» Бой был коротким. Чоджи силён, вынослив, но без права использовать свои клановые техники увеличения, он был как медведь, которого посадили на диету из капусты. Я же, вымуштрованный Гаем, был быстрее, резче, точнее. Парочка обманных манёвров, точный захват — и вот он уже лежит на полу, а я помогаю ему подняться. Мы обнялись, хлопнув друг друга по спинам. — В следующий раз, с техниками, я тебя размажу, — пообещал он, сияя. — Обязательно попробуй, — усмехнулся я в ответ. И вот он я — генин. С максимальным баллом. Гордость распирала изнутри, смешиваясь с лёгкой грустью от того, что детство официально закончилось. Вечер мы, конечно же, отметили. Где? В клане Акимичи, куда же ещё! Чоджи протащил меня к себе домой, и его родители устроили пир на весь мир. Было шумно, тесно, пахло жареным мясом и добротой. Я ел, смеялся, слушал байки клана и чувствовал себя… частью чего-то большого. Семьёй. А потом, глубокой ночью, когда я уже возвращался к себе, сытый и счастливо уставший, я увидел его. Наруто. Он пробежал по пустынной улице не не оборачиваясь и с очень широкой улыбкой на лице. И за его спиной был… огромный свиток. Такой большой, что он, казалось, тянул парня к земле. Я замер в тени, наблюдая. Куда это он, проваливший экзамен, тащит такую реликвию среди ночи? Интересно, любопытно и… тревожно. Скиз, дремавший до этого, медленно приоткрыл внутренний глаз. «Свиток… Старое… Сильное… Пахнет… обещанием. Или проблемой. Часто это одно и то же. Следуй?» Я покачал головой. Нет. Не сегодня. Сегодня был мой день. А у Наруто, похоже, только начиналась его ночь. Интересно, любопытно и... тревожно. Мысль «не сегодня» продержалась ровно три секунды. Потому что Скиз проворчал: «Трус. Побег от интересного — это слабость. Или ты боишься, что у оранжевого гремлина секрет круче твоего?» — Заткнись, — буркнул я про себя, но ноги уже сами понесли меня следом, бесшумно скользя по теням, как меня учили на курсах маскировки (спасибо, скучные лекции Ируки-сэнсэя!). Наруто, не подозревая, что за ним следует не только его огромная тень от луны, но и я, носился по крышам с такой радостью на лице, будто уже стал Хокаге. Он летел в лес, как на праздник. А я, как мрачный призрак прошлого, полз за ним сверху, ловя каждый его смешок и бормотание. В лесу он, запыхавшись, с грохотом свалился с дерева на мягкую траву. «Эх, акробатика не его конёк», — мелькнула мысль. Я же замер выше, слившись с веткой, наблюдая. И вот он начал. Его монолог, обращённый к пустоте, полный детской веры и наивного задора. «Покажу всем... Мизуки-сэнсэй выдаст повязку... стану крутым генином...» Каждое слово било по моим ушам, как треснувший колокольчик. Это невозможно. Так не бывает. Повязку не выдают в лесу по секрету от всех. В моей голове, отточенной годами обучения и подозрительности, загорелась красная лампочка. Мизуки... Он всегда казался немного слишком уж улыбчивым. Слишком гладким. Я не выдержал. Беззвучно спрыгнул с дерева, приземлившись в паре шагов от него. — Боишься, что проговоришься всему лесу, а не только Мизуки? — спросил я ровным голосом. Наруто вздрогнул, чуть не подпрыгнув на месте, и увидев меня, сначала нахмурился, а потом широко ухмыльнулся. — Рэдсель! Ты как здесь? Ты тоже за... секретным заданием? — Секретным заданием, за которым бегают по крышам, крича о нём на весь белый свет? Очень конспиративно, — я присел рядом. — Наруто, что происходит? Кто и что тебе пообещал? Он, сияя, выпалил историю про Мизуки, про свиток, про особую миссию. Чем больше он говорил, тем холоднее у меня становилось внутри. Это была ловушка. Примитивная, грубая, но для Наруто — идеальная. Он так жаждал признания, что готов был поверить в любую сказку. — Странно, — сказал я наконец, глядя ему прямо в глаза. — Очень странно. Но... раз уж мы здесь, давай глянем, что за сокровище ты тащишь. Мы развернули свиток. И тут... О, тут мой внутренний книжный червь и фанат фуиндзюцу взвыл от восторга. Это был не просто свиток. Это была энциклопедия запрещённых и высочайших техник Конохи! Печати, формулы, принципы... Мои глаза бегали по строкам, жадно впитывая информацию. И среди всего этого богатства... техника множественного теневого клонирования. «Требует гигантского количества чакры... но каждый клон — самостоятельная мыслящая единица... весь опыт, все знания возвращаются к оригиналу после рассеивания...» В моей голове что-то щёлкнуло. Громко. Это был не просто дзюцу. Это был ключ. Ключ к тренировкам, к учёбе, ко всему! Представь: я могу создать клона, чтобы он изучал теорию фуиндзюцу, другой — чтобы отрабатывал тайдзюцу с Ли, третий — чтобы медитировал и строил стены против Скиза... И ВЕСЬ этот опыт — мой. Это... это было гениально. Это меняло всё. Скиз внутри заворожённо прошелестел: «Множество... Много носителей... Много восприятий... Интересный хаос. Одобряю.» Мы с Наруто, уткнувшись в свиток, просидели недолго, но я успел запомнить основные принципы техники. И тут пришёл он. Мизуки. С его фальшивой улыбкой и ледяными глазами. И начал говорить. Сначала вроде бы обычные слова, а потом... Потом он начал рассказывать Наруто правду. Тяжёлую, уродливую правду о Девятихвостом. О том, что Наруто — не герой, а сосуд, монстр, причина всех бед. Он говорил это с таким сладостным ядом, что у меня сжались кулаки. Я знал о нападении Кьюби. Изучал в архивах. Видел, как на Наруто смотрят — с опаской, с ненавистью. Но я всегда думал, это просто из-за его дурацкого поведения. А оказалось... он нёс на себе такую же ношу. Только его демон был не тихим шепчущим паразитом, а легендарным чудовищем, которое разрушило половину деревни. И его за это ненавидели. Всю жизнь. В этот момент из кустов выскочил Ирука-сэнсэй, запыхавшийся, с лицом, искажённым яростью и болью. Он крикнул что-то, пытаясь остановить Мизуки, перекрыть его слова. А Мизуки... Мизуки просто бросил в него гигантский сюрикен. Холодно, без колебаний. Как в тренировочный манекен. Время замедлилось. Я видел, как лезвие вонзается Ируке в спину. Видел, как кровь тёмным пятном расползается по его жилету. Видел, как падает не просто учитель, а, кажется, единственный взрослый, который по-настоящему видел в Наруто человека. Мы рванули. Наруто, схватив свиток, я — следом. Глубже в лес, подальше от предателя и раненого сэнсэя. Мы бежали, пока у Наруто не перехватило дыхание от рыданий. Он рухнул на колени, трясясь, его вера в себя, в мир, в справедливость — всё было разбито вдребезги одним вечером. Я стоял рядом, чувствуя странную, жгучую связь с этим плачущим парнем. Он был как я. Только его печать была на весь живот и на всю судьбу. Я медленно присел перед ним. — Наруто, — сказал я тихо, но так, чтобы он услышал. — Он врал. Не во всём, но во главном — врал. Ты не монстр. Он поднял на меня заплаканное лицо. — Но... но он сказал... что из-за меня... — Ты — джинчурики. Как и я. В лесу наступила абсолютная тишина. Даже цикады смолкли. Наруто уставился на меня, не понимая. — Джинчурики, — повторил я. — Сосуд для могущественной сущности. У тебя внутри — Кьюби, Девятихвостый Демон-Лис. А у меня внутри... дух. Древний. Опасный. Его зовут Скиз. Он шепчет, пытается захватить контроль, жаждет силы. И у меня тоже есть печать, — я слегка приподнял майку, показывая алый узор на животе. — Она слабая. И я всю жизнь учусь с ним жить. Чтобы он не сломал меня. Чтобы я использовал его, а не наоборот. Глаза Наруто были огромными. В них мелькало непонимание, потрясение, а потом... слабая, дрожащая надежда. — Ты... ты тоже? И тебя... тоже так... — Меня не ненавидят всей деревней, — честно сказал я. — Обо мне почти никто не знает. Моя ноша... другая. Но она так же тяжела. И знаешь что? — Я неуверенно улыбнулся. — Мы выжили. Оба. И мы будем становиться сильнее. Не благодаря им, а вопреки. Чтобы доказать, что мы — не сосуды. Мы — мы. И наши демоны... они просто часть силы, которую мы однажды приручим. Он смотрел на меня, слёзы постепенно высыхали. В его взгляде появилась знакомая упрямая искорка. Та самая, что гнала его вперёд, несмотря ни на что. — Приручим... — пробормотал он. — Да... дататтебаё! В этот момент из чащи донёсся хруст веток. Мизуки шёл за нами. И у него на лице уже не было улыбки. Только холодная решимость убийцы. Но теперь мы стояли уже не просто мальчик с секретом и другой мальчик. Теперь это были два джинчурики. И один из них только что узнал, что он не одинок в своей личной войне. А это, как известно, уже половина победы. (Системное сообщение не стирается из поля зрения, плавает полупрозрачным интерфейсом прямо перед глазами. Я моргаю, трясу головой, но цифры никуда не деваются. Скиз внутри затих в ошеломлённом молчании.) Что… что это? Галлюцинация? Новый дзюцу Мизуки? Но нет, слишком детально, слишком… системно. Я вижу свои кости, свою кровь, разложенные на цифры и проценты. «Расчёт на основе геномов»… Значит, это… реально? Оно видит то, что внутри меня? «Интересно, — наконец прошептал Скиз, и в его голосе впервые за всё время слышится не презрение или голод, а чистое, неподдельное любопытство. — Кто-то… заглянул глубже, чем тот Яманако. Прямо в саму ткань. Это… новый игрок?» Я даже не успеваю ему ответить, потому что в этот момент Наруто, сжавшийся рядом со мной в комок боли и предательства, вдруг резко выпрямляется. Его лицо искажает не ярость, а какая-то абсолютная, титаническая решимость. Он смотрит на подходящего Мизуки, на раненого Ируку, и в его синих глазах зажигается огонь, которого я раньше никогда не видел. — Ты… ты смеялся над сэнсэем… Ты смеялся надо мной… — его голос дрожит, но не от слёз, а от сконцентрированной энергии. — Я тебе покажу… Я стану Хокаге! И чтобы это доказать… я не позволю таким, как ты, ходить здесь! Он рвёт печати. Не одну, не две. Целую серию, быструю, точную, такую, какую я от него никогда не видел. Воздух вокруг него начинает вибрировать, гудит от чудовищного количества чакры, которую он выплёскивает наружу — дикой, необузданной, оранжевой. — ТЕХНИКА МНОЖЕСТВЕННЫХ ТЕНЕВЫХ КЛОНОВ! Звук, как будто лопнула сотня воздушных шаров. И лес… ожил. Вокруг Наруто, на деревьях, на земле, повсюду материализуются они. Сотни. Пятьсот оранжевых фигурок с одинаковыми ожесточёнными лицами. Всё пространство заполняется Наруто. Я отшатываюсь, натыкаясь спиной на дерево, не веря своим глазам. В интерфейсе системы у меня в углу зрения почему-то мигает: [Наблюдение: Использование запрещённой техники S-ранга. Анализ чакры… ОШИБКА. Уровень превышает допустимые для анализа параметры.] Мизуки замер, его самоуверенная ухмылка сползла с лица, сменившись животным ужасом. — Э-это невозможно… Такое количество чакры… Это… Он не договорил. Потому что море Наруто нахлынуло на него. Это не было сражением. Это было стихийным бедствием, извержением оранжевого вулкана ярости и обиды. Его закричали, затоптали, забили кулаками. Я слышал только глухие удары, хруст костей и победные крики пятисот голосов: «Дататтебаё!» Это длилось меньше минуты. Когда клоны рассеялись в клубах дыма, на поляне лежал избитый до полусмерти, связанный своим же гигантским сюрикеном Мизуки. И стоял один-единственный Наруто, тяжело дыша, но с прямой спиной. И тут из кустов, превозмогая боль, выполз Ирука. Он был бледен, на спине — окровавленная повязка, которую он, видимо, наложил наскоро. Но его глаза смотрели только на Наруто. С гордостью. С облегчением. С той самой верой, которой так не хватало оранжевому парню. Он медленно, с трудом, снял с головы свою повязку генина — ту самую, с волнистой чертой, символ Конохи. — Наруто… — голос Ируки был хриплым, но тёплым. — Подойди сюда. И когда Наруто, всё ещё в шоке от содеянного, подошёл, Ирука своими руками повязал ему свою собственную повязку на лоб. — Поздравляю… ты стал генином. И… — он посмотрел на избитого Мизуки, потом снова на Наруто, — ты защитил меня. Спасибо. В глазах Наруто снова выступили слёзы, но на этот раз — другие. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и сжал повязку на лбу, как самый дорогой в мире трофей. А я стоял в стороне, всё ещё глядя на плавающий перед глазами интерфейс. «Сила: 15… Выносливость: 25… ХП: 563… Интеллект: 54 (Гениальный уровень)…» Цифры, которые описывали меня лучше, чем я сам себя знал. Завтра всё начнётся по-настоящему. С новой системой в голове, с новым пониманием себя, с новой командой… и с этим диким, непредсказуемым, невероятно сильным парнем в оранжевом, который только что одним ударом доказал, что в этой деревне ещё много всего, о чём мне предстоит узнать. И Скиз, кажется, был со мной полностью согласен. Он тихо хихикал в глубине сознания, глядя на цифры и на победу Наруто. «О, начинается… Начинается по-настоящему. Гены… данные… система… И этот оранжевый ураган с лисьей силой. Какая интересная игра предстоит. И мы в самой её сердцевине.»