Соната №21 I

      Плеск.       Горящую щёку чуть остудило. София Верещагина ещё несколько раз ополоснула её, морщась то ли от холода, то ли от справедливого негодования. Руки в ледяной воде закоченели, покрылись неровной краснотой и уже начали болеть. Стиснув зубы, девушка усерднее принялась умываться. И где только мёрзлую воду нашли в летние дни, когда зной и духота во всём институте стояли такие, что хоть в одном корсете бегай? Правда, в нём побегаешь! Обтрёпанный, истончившийся в нескольких местах казённый корсаж ужасно натирал. И всю мягкую талию Сони покрывали мелкие ранки и ссадинки от металлических пластин, из которых это орудие пыток было собрано. Девушка поёрзала в неудобном облачении. Она не под мостом жила до своих восемнадцати и к корсетам привычна, но к обычным, добротно сделанным, из приятного на ощупь хлопка и китового уса, слегка утягивающим талию. А не к этим недоразумениям, в которых не вздохнёшь и не согнёшся толком, вынуждена всё время прямо стоять как жердь проглотив. С нечеловеческим усилием Соня скрючилась над тазом для умывания. Твёрдые пластины будто врезались в самый желудок, и девушка боялась, что её вот-вот вывернет прямо в набранную воду.       — София! Чего копаешься? — послышался громкий сварливый голос классной дамы, m-me Ильинской или просто Кочерги, как её за глаза звали воспитанницы из-за похожего на инструмент костлявого телосложения, — Это что такое?       Женщина больно дёрнула Соню за распущенные, слегка растрёпанные со сна волосы. Девушка ещё не успела убрать их в полагавшуюся по форме косу, и тёмно-русые кудряшки свободно лежали по плечам.       — Ай! — пискнула от боли Соня.       — Почему ты ещё не заплетена? — требовательно спросила Кочерга.       Соня, решив не пререкаться, тут же принялась мокрыми руками делать причёску. Пряди заплясали между девичьими пальцами, быстро складываясь в до тошноты знакомое плетение. Точно такое же красовалось на голове у каждой воспитанницы института.       — Неаккуратно! — безжалостно заявила Кочерга, схватила сухими пятнистыми пальцами невидимый волосок и вытянула из косы целую прядь, растрепав всю работу Сони, — Ты так собираешься идти на молитву?       — Нет, m-me, конечно нет, — быстро пробормотала девушка, выдохнув, распустила волосы, парой движений прочесала их и принялась переделывать плетение.       — Мы должны все тебя ждать? — мелкие глазки женщины за толстыми линзами очков неприязненно сузились, — Я тебе делаю поблажки ввиду твоих обстоятельств, но это пока! Как только пройдёт месяц или два, более твоей расхлябанности не будут потакать и прощать твои проступки! За такое, — Соня едва успела перевязать тёмным шнурком законченную работу, как Кочерга схватила толстую пушистую косу девушки и злобно потрясла ею в воздухе, — у нас наказывают. Ты меня поняла?       “За что? За то, что вы же мне волосы и растрепали?” — хотелось уточнить девушке. Но за полторы недели, проведённые в этом мерзком месте, Соня уже поняла, что язвить классной даме бессмысленно. Вообще спорить, доказывать и пререкаться бессмысленно. А жаловаться некому, да и тоже бессмысленно. Бессмысленно любое действие кроме беспрекословного молчаливого подчинения всем вокруг — классным дамам, учителям и неприятным одноклассницам, больше напоминавшим гадин разного рода, жрущих друг друга за хвосты, чем сестёр по несчастью, оказавшихся вместе в столь скверном положении.       — Поняла, — тихо отозвалась девушка, нервно забирая косу обратно.       Кочерга отпустила волосы, но тут же резко и намеренно больно щипнула Соню за здоровую щёку.       — За медлительность, — прошипела женщина и развернулась к остальным.       “Остальные” были представлены теми самыми одноклассницами, ещё не успевшими умыться и стоявшими в очереди за Соней к тазу для умывания. На разыгравшееся зрелище они не отреагировали никак. Их стылые лица отображали лишь следы давно остывших чувств: раздражения от заминки, неприязни к новенькой, скуки и усталости. Если бы одноклассницы изредка не моргали, Соня подумала, что за ней в ряд стоят куклы, причём до ужаса унылые.       — И вам наука! Быстрее, не то опоздаем к утренней молитве, — скомандовала Кочерга и слегка пихнула Соню в плечо, как бы говоря ей отойти и не мешаться остальным. Девушка повиновалась, вылила грязную воду в предназначенную для этого кадку и придвинулась к паре уже умытых одноклассниц, смиренно ждущих молитвы. Те не одарили её и взглядом.       Теперь обе щеки Сони горели от болезненных щипков. Один она получила сейчас, а второй утром за то, что долго одевалась. Собственно, это и была причина её справедливого негодования, терзавшего её во время умывания. Соня бы и на новый щипок крайне возмутилась, если бы не была уже возмущена до предела.       Другие же воспитанницы будто подобных чувств не испытывали, и все тяготы и унижения с них сходили, как с гуся вода. Хотя, глядя на голубушек, учениц младшего класса, неуправляемых девчонок раннего пубертата, воевавших со всеми подряд — учителями, воспитателями и друг с другом, Соня подозревала, что время бунтов за справедливость у её “серых” соратниц просто прошло. Сизушки нынче вместо неистовых войн сидели смирно и романтизировали свою меланхолию, вызванную местными ужасами. Но Соне до такого уровня просветления, видно, ещё ужасаться и ужасаться.       В сие чудесное заведение, именуемое Августинским институтом благородных девиц, Соня попала совершенно недавно. Этот прецедент противоречил всем правилам, ведь сюда принимали только маленьких девочек, которым на протяжении девяти лет было запрещено видеться с семьёй. Но опекуны Сони уж слишком хотели от неё избавиться, а потому уговорами словесными и денежными старых знакомых в руководстве обеспечили ей здесь место. Девушка была приемлемо образована и за скандалами не замечена, так что без лишних вопросов её взяли сюда, сразу в средний класс. Соня уже поняла, от чего родственники с самого начала не рассказали ей в подробностях о месте, куда её определили. Знай она о том, что её здесь ждёт, никогда бы не поехала по доброй воле.       Наконец, весь класс Сони умылся, и кувшин с ледяной водой опустел, а кадка заполнилась почти до краёв. Девушки синхронно встали парами, словно вымуштрованные солдаты, и двинулись в классную комнату для утренней молитвы. Соня предпочла бы сразу направиться к чаю и пусть скудной, но еде, однако, выбирать не приходилось.       Соню поставили к худой блондинке, имени её она пока не выучила. Помнила только кличку — Берёзка. Берёзка шла очень плавно, строго по прямой и смотрела исключительно на затылок впереди идущей одноклассницы. Соня, как ни старалась, не могла подстроиться под её шаг, шла то быстрее, то медленнее, от чего постоянно норовила врезаться то в девушку сзади, то в ту, что впереди. Со стороны Соня наверняка выглядела взбесившейся селёдкой в выверенном косяке своих сородичей. Наконец, бросив попытки приладиться к общей скорости, Соня, понадеявшись, что идущая впереди Кочерга не заметит рассинхрон, слегка высунулась из строя, дабы никого не задеть, и пошла в своём темпе, оглядывая длинный коридор.       Высокие плотно закрытые окна проплывали мимо. В них стояло серое облачное раннее утро. Такое же, как и каждый день. Под низким небом лежал пустой институтский двор, а за ним стена из тёмного непроглядного леса. И где-то там в десятке вёрст начинался шумный Натанбург, родной и манящий. Обычная, даже скучная картина очередного облачного утра теперь виделась Соне символом такой желанной свободы. Ни о чём более она не мечтала, кроме как вновь бродить по гудящим пыльным улочкам, мощённым набережным. Вдыхать солёный бриз, летящий с Андольского залива, кататься на лодке по бегущей Хетте. Даже ходить по ресторанам, театрам и светским вечерам, пусть Соня отродясь и не была любительницей подобных развлечений.       Соне хотелось и дальше глядеть вдаль, мечтая о том, чтобы вернуться в дом, который никогда ей домом не был, но она не посмела и взгляда задержать дольше положенного. Коли бы одноклассницы заметили её воздыхания, подняли бы на смех, как поднимали всех, скучавших по прошлой жизни. У них самих не было ничего кроме института, а у Сони хотя бы чувство тоски ещё оставалось.       — Соня, куда ты отошла так далеко? В окно глазеть? — нарочито громко вдруг спросила Берёзка.       Соня резко повернулась и встретилась с бесстрастным выражением бесцветного лица девушки. Несмотря на показное равнодушие одноклассницы, будто, просто поинтересовавшейся, куда направилась Соня, Соня сразу заметила мелькнувшее в светлых глазах злорадство и чуть зубами от злости не заскрипела. Берёзка нарочно повысила голос, чтобы Кочерга услышала!       — Стоять! — раздался приказ Кочерги откуда-то спереди.       Строй воспитанниц встал как замороженный. Соня застыла вместе с ним, чертыхнувшись про себя. Теперь было очень заметно, как сильно она отошла от остальных. Кочерга, стуча каблуками, появилась из-за спин одноклассниц и встала перед Соней.       — София! Опять доставляешь хлопоты! — грозно нависла над ней Кочерга, — Почему ты не идёшь вместе с остальными? Ты направляешься не туда, куда мы? Ты не собираешься молиться?       — Собираюсь. Простите, m-me, я всего лишь задумалась, — промолвила Соня.       — Молодым девицам думать вредно, — отрезала Кочерга, — Пойдёшь прямо за мной. И чтобы ни шагу в сторону!       Соня покорно склонила голову. Кочерга хмыкнула, развернулась и также оглушительно стуча каблуками, направилась обратно в начало строя. Соня, бесшумно вздохнув, побрела за ней. Обернувшись, девушка вновь столкнулась взглядом с Берёзкой. Уголки бледных губ одноклассницы едва заметно искривились в усмешке.       “Мерзавка!” — мелькнуло в голове Сони, и она еле сдержалась, чтобы не высказать всё вслух; не хватало ей ещё наказаний за сквернословие.       Поджав губы, Соня отвернулась от ненавистной Берёзки. Девушка встала за спиной Кочерги, потеснив первую пару одноклассниц, и строй молча двинулся вновь. Соня сосредоточенно попадала ногу в ногу со всеми, страшась того, что произойдёт, если она наступит на пятку классной дамы.       Ещё одна истина, которую Соня успела усвоить: здесь такое поведение в порядке вещей. Подставлять, жаловаться и стучать на остальных за малейшие глупые нарушения. И каждая была сама за себя, готовая загрызть другую, причём неясно, за что. Наверное, такими местных воспитанниц делали годы проведённые в институте. Соня и сама не была уверена, что не стала бы подобной гнусной змеёй, будь она здесь с детства. Даже сейчас у неё в голове промелькнула мысль отомстить Берёзке её же оружием, как единственным доступным. Соня мгновенно погнала эту идею прочь. Ей было тошно думать о том, чтобы вести себя так же, как эта бледная поганка.       Наконец, в нужном коридоре нашлась цель их шествия. Девушки вошли в высокие двери и оказались в классной комнате — тесном помещении, обставленном примитивной железной мебелью. Там их уже ждал священник — плотный, невысокий мужичок с всклокоченной бородой и рябыми щеками по прозвищу Тетерь. За неимением альтернатив, по нему, как и по всем редким учителям мужского пола, часть воспитанниц прямо-таки сходила с ума. Теперь они благоговейно любовались на свой предмет обожания, а Соня любовалась на них и гадала, дойдёт ли она когда-нибудь до такой степени отчаяния, чтобы влюбиться во что-то похожее на волосатый белый гриб. Ещё Соня вспоминала, что Тетерь, так-то, был женат, ведь холостых сюда не брали, и думала о том, что уж лучше обожать какую-нибудь старшеклассницу — такой вариант, как слышала девушка, в стенах института тоже имелся. У старшеклассницы хотя бы гладкое лицо, нет жены и нечёсаной бороды.       — Сущий Всемилостливый образом своим нас, людей, украсивший, — священник начал молитву, как только все встали по местам.       —...нас, людей, украсивший, — тихо и сбивчиво повторила Соня вместе со всеми, опустив глаза на руки, аккуратно сложенные на сером фартуке.       Молились здесь чаще и дольше, чем девушка делала это дома, и арсенал молитв был богаче. Соня старалась учить новые для себя псалмы, но пока так хорошо, как принято в институте, у неё не выходило, от того она уже пару раз успела получить от Кочерги, когда та замечала, что Соня пропускала слова или говорила не те.       “…Духа Истины, дарующего смысл, открой ума и сердца рабов Твоих…”       —...ума и сердца рабов Твоих… — Соня пыталась отвлечься от утреннего голода, уже явственно дававшего о себе знать; её грела мысль о предстоящем после молитвы чае.       “...дабы внемлить закону и гласу Твоему…”       Соня старательно повторяла все “Твоих-Твоему-Твоей”, а сама украдкой поглядывала вокруг. Одноклассницы умело прятали желание поесть, сонливость и скуку за благонравными лицами. Соня была готова спорить, что ни у одной из них в голове сейчас не происходило возвышенного взывания к Сущему. Особенно у Галеоны, удивительным образом пухлой при местном-то питании девицы, одной из самых ярых воздыхательниц Тетеря, которая бормотала себе под нос что-то явно бессмысленное, краснела всё пуще и так и норовила засмотреться из-под дрожащих ресниц на священника.       “...и понятливости, дабы уразуметь преподаваемое им полезное учение…”       Оторвавшись на секунду от раскрытого Элеостеона в руках, Тетерь безразлично оглядел свою паству. Случайно встретившись глазами со смотрящей на него Галеоной, он даже не заметил этого и вернулся к фолианту. А девушка скорее непроизвольно, чем намеренно ему улыбнулась. Соня сдержалась, чтобы тоже не улыбнуться этой наивно милой картине, отвела взгляд и тут же чуть не дёрнулась, наткнувшись глазами на Кочергу.       “…избави от всякой скверны и спаси, Отец, души наши…”       Классная дама в свою очередь была бледна от негодования, что никогда ничего хорошего не предвещало, и сверлила стёклами своих очков румяную Галеону. Желание веселиться мгновенно пропало, и Соня посильнее уставилась зелёными глазами на стёртые доски пола, больше не отрываясь от них до самого конца молитвы. Не хватало ещё вместе с Галеоной случайно попасть под эти злобные огни, горящие за толстыми линзами.       “…во славу родителям, отечеству и Тебе, Творцу нашему. Аминь.”

***

      Шаги нескольких десятков девичьих каблучков, гулко отдававшиеся от стен коридора, почти одновременно затихли у входа в столовую. Кочерга остановила всех у самых дверей.       — Зинаида! — резко позвала Галеону Кочерга.       — Да, m-me, — боязливо откликнулась девушка и вышла вперёд; налёт влюблённости уже прошёл, и она выглядела бледной и уставшей, как и все остальные воспитанницы.       — Ты наказана, — бесспорным тоном заявила классная дама, — За рассеянность на утренней молитве. Чаёвничать будешь стоя!       — Я же тогда не смогу поесть, — негромко даже не возразила, а просто заметила Галеона.       Соня уже выучила, что одно из видов местных наказания, “трапеза на ногах”, было в действительности всё равно, что лишение этой самой трапезы. Есть стоя считалось “по-мещански”, и даже другие воспитанницы могли начать насмехаться над той, кто так делает.       — И хорошо! — без капли сочувствия выдала Кочерга, — Видишь какая ты огромная разрослась? Поголодаешь, может, схуднёшь чутка. А то такую страшную ни один приличный господин в жёны не возьмёт. И зачем я тогда тут стараюсь? Зачем твои родители платят деньги? Чтобы ты осталась старой девой?       — Я…нет…да. Хорошо, m-me, я не буду садится, — обречённо согласилась Галеона.       — Но Галеона же не страшная, — Соня хотела выразить своё мнение шёпотом стоящей рядом однокласснице, но в гробовой тишине её слова услышали все, в том числе Кочерга; Соня испуганно замерла.       — София? Ты что-то хочешь сказать? — подняла редкие брови классная дама, оборачиваясь к Соне.       — Non, m-me, — сглотнула девушка, понадеявшись, что женщина от неё отстанет.       — Нет уж, договаривай. Я слышала возражение, — прицепилась Кочерга.       — Я лишь сказала, что Зина не страшная. Она просто очень полная, но лицо-то красивое, — Соня решила, что лгать будет хуже, а потому честно ответила, как думала.       — То есть ты считаешь, я не права? — сощурила глазки классная дама.       — Я ничего не считаю, — попыталась защититься Соня.       — Умница, тебе считать и не надо, — на мгновение по-змеиному улыбнулась Кочерга, и эта жуткая улыбка сразу же сползла с её сухого лица, — Постоишь с Зинаидой.       Соня промолчала, лишь крепче стиснула зубы и поглядела снизу вверх на долговязую Кочергу.       — Что ты смотришь на меня как на врага народа? — хмыкнула женщина, — Я вас учу для вашего же блага. Это у меня ты просто постоишь да поголодаешь, а коли бы ты мужу своему поперёк сказала, ещё и норовистому, он и поколотить тебя мог. И был бы прав!       Закончив своё высказывание, “враг народа” приказала всем входить в столовую. Соня, отбросив размышления на тему того, какой это ужас — быть замужем в мире Кочерги, поплелась за остальными. Желудок заурчал, и она непроизвольно схватилась за него, слегка смяв ткань фартука. Придётся терпеть несколько часов до завтрака.       Соня тяжко вздохнула. Какое же это всё-таки гнусное место.

***

      — Агрх! — Соня издала злобный крик и приняла тереть ещё усерднее.       А ржавчина на проклятом тазу не поддавалась. Её белые руки были по локоть в золе. Грязные пятна виднелись даже на лице, открытой шее и ключицах. Выданный девушке дурно пахнущий фартук кого-то из прислуги не спасал, и перед форменного чёрного платья уже замарался. Благо, рукава у него не доходили до локтя, не то и все манжеты были бы в этой гадости. Соня догадалась против правил снять светло-серую пелерину и такого же цвета форменный фартук, так что страдало одно платье.       Девушка уже больше часа перемывала все тазы для умывания, ютясь в тесной душной прачечной. Зольная щёлочь неприятно стягивала и сушила мягкую кожу, от неё уже шелушились руки, лоб взмок от усердия, а голова кружилась, то ли от спёртого воздуха, то ли от голода. Соня ничего не ела со вчерашнего вечера, а сейчас её лишили ещё и долгожданного завтрака. Уже второго приёма пищи за день. А всё из-за очередной “провинности”, за коими классная дама следила страшно бдительно, словно казначей за ярцарами, и даже вела учёт. У Кочерги была целая тетрадь, в которую она записывала проступки воспитанниц, а потом читала их вслух при всём классе. Для кого-то это был невыносимый позор, но для Сони многочисленные местные унижения уже слились в одно. Но сегодняшний случай она, конечно, запомнит.       А Соня всего-то задремала на уроке географии. Причём не по своей воле, просто случайно. Соня не спала как следует уже несколько дней. Ночами она непрестанно ворочалась по кровати, не в силах достаточно расслабиться, чтобы сон пришёл. И с каждым днём всё чаще клевала носом. Вот и сегодня на секунду задумалась, уронила голову на руку и…тушите свет. Кочерга опять плевалась желчью и кричала, как на базаре. И во второй раз — первый был дня два назад — уже не записала в тетрадку, а наказала со всей строгостью, заставив заниматься неблагодарной работой — перемыть тазы для умывания и избавить их от ржавчины. Плоды трудов Кочерга обещала проверить после завтрака. И вот Соня, из последних сил, чувствуя, что ещё чуть-чуть и отбросит копыта в этой тухлой, воняющей горьким мылом, грязным бельём, сыростью и плесенью дыре, натирала ненавистный таз, в котором, по ощущениям умывалась ещё Розалина Великая, и там всё проржавело до такой степени, что ржавчину можно оттереть только вместе с самой стенкой таза. А Кочерга точно же заставит переделать, если найдёт хоть малюсенький рыжий след!       — Грх! — Соня перехватила жёсткую щётку и вновь принялась пытаться отскрести неотскребаемое.       Она в жизни не занималась подобной тяжёлой работой, она не умела, не знала, как это делается правильно, но с неё потребуют чистые тазы, словно она залихватская горничная. А если не справится, снова накажут, снова накричат, снова лишат еды, снова унизят. И любой даже не бунт, а лишь мелкое неповиновение будет пресечено, любой ничтожный, самый безобидный проступок не останется безнаказанным. Тут так всегда, было вчера, есть сегодня, будет и завтра. И Соня волей тех, кого и семьёй не назовёшь, оставлена здесь совсем одна на многие года, словно в темнице. И для чего все эти мучения? Чтобы сделать из неё “мадмуазель”?       “Ведь вы молодые мадмуазели. Вы должны страдать, дабы стать покорными и смирными, вы должны бороть себя силой воли.” И голодать, и молчать, и терпеть, и тереть чёртовы тазы.       Да какая же это сила воли! Это мучение зазря! И полный идиотизм!       Злостное пыхтение Сони незаметно превратилось в жалобное шмыганье носом. На жестяной таз капнула слеза. И ещё одна. И ещё, и ещё. Скоро таз размылся, расплылся и исчез из вида. Глаза застелила влага. Соня отбросила щётку не в силах бороться с ржавчиной и собственным отчаянием. Девушка запрокинула голову наверх, будто собираясь завыть во весь голос, но лишь сдавленно заскулила. Вздрагивая всем телом от рыданий, она медленно обняла себя руками и сжалась в комочек, сидя на отсыревшем стуле. Лоб уткнулся в перепачканные золой колени, глаза оставляли мокрые пятна на грязном вонючем фартуке. Пальцы до белизны костяшек сжимали ткань платья по бокам, будто норовя его порвать. Волосы выбились из косы и теперь торчали во все стороны стоячими кудрявыми прядями. Лицо покраснело, опухло и пропиталось солью. Из свербящего носа текли водянистые сопли, перемешивались с пузырящимися слюнями и нескончаемыми слезами. Соня едва ловила рваные вдохи между всхлипами.       Таз, оставленный у колена, слегка покачнулся и с грохотом перевернулся на дно, ударившись о плесневелый пол.       “Ржавый таз. Какая глупость, чтобы рыдать” — подумала девушка, но остановиться уже не могла. Скопившиеся за проведённое здесь время чувства наконец вышли наружу в первую за много дней минуту одиночества и теперь лились нескончаемым безутешным потоком.       Соня плакала и плакала, потеряв счёт времени. Почти бесшумно. Лишь редкие тихие всхлипы раздавались в гробовой тишине институтской прачечной.