В тени прощания

Среди обугленной плоти, с каменным сердцем, я встала на ноги. Всё внутри было тяжёлым, как свинец. Ни боли. Ни крика. Ни жизни. Только звон пустоты. Поле выло в огне. Колосья, раскачиваемые бешеными порывами ветра, хлестали по моему телу, перехватывая пламя с обугленной плоти. Ветер не приносил спасения — он раздувал костёр, словно сам мир жаждал сгореть вместе со мной. Пламя текло по коже, жадно облизывая каждый стебель, и воздух вокруг трещал, как старые кости. Земля под ногами стонала от жара, а небо расползалось трещинами, будто не выдерживая этой агонии. Я шла сквозь пламя, неся в себе его ярость, его ненасытную жажду — живая, горящая, обречённая стать пеплом. Я всмотрелась вдаль уставшим, невидящим взглядом — и увидела Врата. Те самые. Те, что я жаждала увидеть больше всего на свете. Сколько раз я молила их появиться, сколько раз ползла, царапая землю, в поисках пути домой, и всё впустую. А теперь они просто были. Стояли передо мной, как дверь в дом. Я могла бы войти. Но не пошла. Я отвернулась. Без сожаления. Без надежды. Я была слишком мертва, чтобы желать возвращения. И тогда я оказалась в Холхельведе. Не телом — тенью. Шаг за шагом, я шла не к свету — к Деннице. Я не знаю, как добралась. Ноги шли сами, будто всё уже случилось. Будто я была тенью себя, без плоти, без веса. Без Света. В груди пусто. Где-то должно быть сердце, но оно, наверное, осталось там, под ударами, под сапогами. Я шла, и боль оставалась позади. Больше не болело. Ни тело. Ни душа. Ничего. Только гул. Дверь отворилась. Я не стучала. Я не могла. Просто стояла. Она — Денница — стояла посреди чертога, и её лицо светилось, как в детстве, когда я возвращалась домой. Она шагнула ко мне, и застыла. Потому что поняла. Всё поняла. До слов, до прикосновений. Я увидела, как умирает её надежда. Как в её глазах гаснет Солнце. — Доченька… Я не ответила. Я не могла. Слова были слишком тяжёлыми. Всё, что было — это усталость. Слишком много боли, чтобы плакать. Слишком много одиночества, чтобы просить тепла. Но я всё ещё стояла. И она обняла меня. Тихо. Не спрашивая. Не осуждая. Просто обняла. И начала покачивать — так, как в детстве. Как будто я всё ещё та малышка, которая не могла уснуть без колыбельной. Её руки дрожали. В её волосах солёный запах слёз. Она гладила меня по спине, как раньше, и шептала не слова, а прощения, и мольбы, и сожаления. Что не увидела. Что не спасла. Что не была рядом. Но было поздно. Она убаюкивала не меня, а свою вину. Своё горе. Свой страх. Я не чувствовала сна. Я чувствовала её — отчаянную, сломанную, готовую отдать всё, чтобы повернуть время вспять. Но время не поворачивалось. Я закрыла глаза. Не чтобы уснуть, чтобы забыть. И встретила Денница свою дочь с распростёртыми объятиями, но в её глазах была не радость, а лишь глубокая тоска, как тень от неведомой утраты. Даница вернулась, но вернулась не целая, не такая, какой она была прежде. В её теле не было жизни, а в душе разочарование и усталость, которая затмевала всё. Даница не улыбнулась, не сказала ни слова. Она просто прижалась к матери, и холод её тела прошёл через Денницу, как ледяной ветер. Она не плакала, ибо слёзы давно высохли, а сердце её было так тяжело, что почти не билось. Денница прижала голову дочери к своей груди, и, чувствуя этот холод, её сердце сжалось. Всё, что могла она сделать — это провести пальцами по чёрным волосам дочери, пытаясь вернуть в них хоть крошечку тепла. Она почувствовала её боль, которую не могла ни забрать, ни залечить. Она шептала: — Доченька моя… ты вернулась... Ты дома... Всё будет хорошо... Но Даница лишь тихо вздохнула, и этот вздох был как взрыв, разорвавший весь её мир. Денница увидела её глаза, и в них не было ни света, ни тепла. Это были глаза, которые видели слишком много, и теперь не могли поверить в то, что они снова видят дом, видят мать. Всё, что она могла сделать — это молчать, удерживая её в своих руках, как самое ценное, что у неё было, и при этом чувствовать, что она не может спасти её, не может вернуть ту, что когда-то была её светом. — Я так устала… — прошептала Даница, и это было всё, что она могла сказать. Её слова не несли ни жалобы, ни просьбы. Они просто были признанием того, что она не могла больше бороться. Денница ничего не ответила, потому что не было слов, которые могли бы утешить или облегчить боль. Её душа была переполнена виной. «Как я могла не увидеть, как я могла не спасти тебя?» — молила она в своём сердце. Но теперь уже не было пути назад. Всё, что оставалось — это провести дочь в её последний Путь. Даница побрела к своей колыбели. Мать, не отрываясь, следила за ней, но не могла помочь, не могла остановить её. Колыбель, та, в которой она когда-то спала, была пуста, но теперь она стала её последним пристанищем. Легла она в неё, скривив лицо от усталости, и прижала колени к груди, как в том далёком детстве, когда не было боли и не было утрат. Села рядом Денница, не зная, что делать. Она смотрела на свою дочь, и в её глазах не было ни страха, ни гнева. Только бесконечная печаль и сожаление. Она обняла Даницу, наклонилась к ней и, едва слышно, затянула колыбельную: — Засыпай моё Дитя. Больше никогда не заболит твоя душа. Больше не будет тебе одиноко. Тоски холодная рука никогда не коснётся тебя. Горечь потери безвкусною станет, Когда навсегда ты закроешь глаза. Во Тьме найдёт покой твоя душа, Ведь ты не проснёшься уже никогда. Наступают Последние Сумерки; Солнце становится чёрным; Гаснут ясные звёзды; Дуют холодные ветры; Бушуют моря; Пылает земля; Багровеет луна; Плачет небо; Молнии слепят; Оглушает гроза; Навсегда засыпает Дитя; Соткан узор; Надорвалась нить жизни; Узлами спутана пряжа; Слишком поздно её расплетать; Нить оборвётся; Дитя не проснётся; Спи крепко, Дитя, скоро Рассвет; Вечность уже распахнула объятья; Следуй за Тьмой; Не бойся, я рядом, Я буду с тобой до конца; Растворилась Дитя в Забвении; Навсегда упокоилась душа. В этой колыбельной не было утешения, только безмолвное принятие, будто сама Тьма уже пришла, обняла и забрала. Но мать всё продолжала петь, убаюкивая, пока не почувствовала, как холод, исходивший от дочери, начал заполнять её сердце. Денница держала Даницу в своих руках, ощущая, как плоть её становится тяжёлой, а тело постепенно теряет всякое тепло. Оставалось только ждать, пока всё не закончится. И, в конце концов, тело Даницы обмякло, её губы застыли в едва заметной полуулыбке. Душа её рассыпалась хронами, и больше не было боли. Денница сидела неподвижно у колыбели, взгляд её был пустым, как сама ночь, и сердце как тяжёлая, бездушная пустота. Внутри неё было столько сожалений, раздиравших её изнутри, но не было уже никого, кто мог бы облегчить эту боль. Она терзала себя вопросами, которые больше не имели ответов. «Почему я не заметила, почему не спасла?» — мысли эти, как острые камни, поднимались и опускались в её душе, мучая её, но Денница знала, что нет слов, которыми можно было бы вернуть то, что ушло. Её руки были пусты, и внутри пустота была такой глубокой, что казалось, она в ней сгинет. Она потеряла свою дочь. И, возможно, она потеряла себя в том же моменте, когда позволила этому случиться. Горечь утраты была не просто болезнью, она проникла в каждую клеточку её существа, разрывая её на части. Но самой страшной была тишина. Тишина, которая не только заполонила всё вокруг, но и заполнила её душу. Теперь она оставалась одна, и всё, что могла делать — это сидеть в этом безвременье, ощущая, как холодное дыхание пустоты всё больше и больше затягивает её в свою Бездну. Кажется, всё это было сном — сном, из которого нужно было вырваться, проснуться, но не было уже той, кто могла бы её разбудить. Всё было слишком настоящим, слишком жестоким, чтобы быть просто иллюзией. В её памяти ещё жила картина маленькой дочери, которая, как раньше, своими тёплыми и нежными касаниями будила её в холодные утренние часы. Дочка смеялась, её смех был как музыка, беззаботный и звонкий, а Денница брала её на руки, ощущая, как Дитя уютно прячется в её объятиях. Руки, что обнимали, казались такими знакомыми, такими родными, а тёплый взгляд таким безопасным. Казалось, она могла бы обнять её за шею, коснуться рогов, прижать к щеке, и навсегда забыть о боли, что терзала её сердце. Но этого больше не было. И не будет. Словно за горизонтом, где когда-то была её дочь, теперь лишь пустота. Боль оставалась, но память об этих нежных прикосновениях была единственн ым, что Денница могла удержать в своей душе, в исчезающей памяти.