Волчий след

— Ты спишь. Но только глаза твои закрыты. Всё остальное открыто до кости. Тьма не была полной. Что-то в ней шевелилось, будто стены дышали. Даница не проснулась, просто оказалась внутри пробуждения, как в кожу вошла. Лежала, глядя вверх, и не видела потолка. Воздух был тяжёлым, как мокрое одеяло, придавившее грудь. Кожа казалась чужой, туго натянутой, как пергамент, слипшийся с чем-то липким, влажным, неотмываемым. Она медленно подняла руки. Повернула — чисто. Обратно — всё ещё её. Но с оговорками. Руки двигались, как кукольные: податливо, послушно, и всё же не своим движением. Чужое дыхание под кожей, а не голос, шепнул: — Ты снова здесь. Она села. Не решением, а действием без воли. Ноги коснулись каменного пола, ледяного, живого. Свет в углу дёргался, моргал, будто глаз над ней. Под ним — купальня. Камень, выщербленный кафель, потрескавшиеся швы. Умывальник, будто вырезанный из одного куска скалы. И на нём — лезвие. Оно не лежало, а дожидалось. Как если бы само знало, зачем она здесь. — Это не больно, — сказал тот же не-голос. — Ты уже шла этим Путём. Разве не хочешь узнать, что внутри? Не угроза. Просьба. Уставшее тело, просящее быть раскрытым. Она берёт лезвие. Оно тянется в ответ, будто узнало руку. Холод вползает в пальцы. Даница проводит по коже, не глубоко, ровно настолько, чтобы раскрыть. Не больно. Только странное ощущение: будто раскрываешь написанную тобой книгу, которую никогда не писала. Под кожей не просто плоть. Сначала — жила. Пульсирующая, как червь. Она не венозная, нет. Она шевелилась от взгляда. Пряталась, ныряла под слой мышц, живая. Затем сухожилия, перетянутые чёрными лентами. Те, что обычно двигают пальцами, теперь носили узоры. Когти. Царапины. Следы сдержанного бегства изнутри. Дальше кость. Не белая. Серо-чёрная, как пепельная зола, с вкраплениями будто ртути. Изнутри, сквозь кость, смотрел глаз. Волчий. Живой. Молчащий, но знающий. Вокруг кости шерсть. Грубая, обугленная, как после лесного пожара. Она росла изнутри, и плоть не отвергала её. Она принимала. И наконец дым. Тяжёлый, вязкий. Он не поднимался — стекал. С запахом мокрой земли и сгоревших трав. Он не уходил. Он втекал обратно в разрез. Как домой. Она затряслась. Не от страха — от голода. Не есть — рвать. Не бежать — гнаться. Не жить — выживать. Взгляд поймал тусклое зеркало. Зрачки не её. Продолговатые, звериные. И тогда — Вспышка. Видение. Горящий лес. Пламя вздымается, как дыхание великана. И посреди волк. Он смотрит. Это она. — Я сплю? Это сон? Она кусает себя. Боль отзывается. На миг — всё исчезает. Обычная комната. Никакого лезвия. Никакой крови. Всё как и должно быть. Она моргает. И мир снова чужой. Когда плоть разошлась, и волчий глаз раскрылся, Сущь смолкла. Тишина хрустнула, как зуб, выпавший из гнилого рта. Охотницы больше нет. Есть дичь. Даница стоит над каменной чашей. Её кровь течёт густо, как смола. По руке вверх, к плечу, к шее — ползёт след. Темнеет. Волчица растёт изнутри. Сущь молчит. Это хуже шёпота. Треск. Коготь по стеклу. Но стекла нет. Есть только зеркало. Искажённое, перекошенное, в чёрной раме. Она поднимает взгляд. В отражении спина. Не её. Сущь там. Внутри. Голос говорит — не её, но родной. В нём шерсть, огонь и боль: — Ты можешь идти домой. Дом? Сердце дёрнулось. Один удар. Волчий. Мгновение, и она уже у двери. Той самой. Из детства. Дерево грубое. Медь на ручке треснула. Дом. Которого нет.