Глава 30: Конец начала/End of Beginning

      — Как ты себя чувствуешь? — его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Серебряные глаза не переставали метаться, скользя по каждому дюйму её тела. Пальцы дёрнулись от желания утешить его. Она сжала их в простыни.       — Я в порядке, — ответила она хрипло. — Есть вода?       — Секунду.       Пока Малфой поднялся за кувшином с водой, стоявшим на столе поодаль, Гермиона осмотрелась.       Они были в иглу.       Огромном. С большой кроватью, застеленной мехами, двумя столами с тремя стульями у каждого и… Колодцем Желаний в центре.       Над крышкой Колодца мерцала пара светящихся глаз; они вспыхнули ярче, когда взгляд Гермионы встретился с ними.       Гермиона слабо помахала и едва заметно улыбнулась. Колодцы Желаний были чрезвычайно редки, и она читала о них лишь в самых древних книгах. В Европе и Океании их не существовало вовсе, а те, что находились в Азии, Африке или Америках, были так тщательно скрыты, что никто не знал, где именно они находятся.       На её взмах нимфа хихикнула и плеснулась обратно под поверхность.       Малфой фыркнул.       — Игнорируй её. Я так и делал последние три дня.       Гермиона резко повернула голову.       — Ты сказал — три дня?       Малфой сел на край кровати и протянул ей ледяной стакан воды. И чёрт побери, это было лучшее, что она когда-либо пила.       Уголок его рта дёрнулся, когда он увидел, как она без стеснения осушает стакан, прежде чем он вспомнил о её вопросе.       — Да. Ты исцелялась три дня.       Гермиона двумя пальцами стёрла воду с подбородка.       — Исцелялась от чего именно?       Все её воспоминания были на грани — будто вот-вот сорвутся с кончика языка.       Малфой смотрел в пол, сжав руки в кулаки.       Волосы были в беспорядке, словно он бесконечно дёргал их. Под глазами залегли фиолетовые тени; рукава были закатаны до локтей, открывая Тёмную Метку и руну Упорства.       — Дементоры, Mia Leonessa. Они пришли за тобой и поцеловали тебя. Это… разбило твою душу.       Кровь Гермионы застыла, когда он прочистил горло.       — Я сумел изгнать их и перенёс тебя в следующую комнату — сюда. Спасибо Мерлину, что мне удалось вытащить нас из снега в это место, где, к счастью, оказался Колодец Желаний. Я пытался пожелать, чтобы мы оказались дома, но она сказала, что это единственное желание, которое Тёмный Лорд запретил ей исполнять. Тогда я попросил то, что мне было нужно больше всего: чтобы она исцелила тебя. Это потребовало наших обоих желаний — прости за это — но… похоже, сработало.       Он наконец поднял на неё взгляд.       — Сработало, Грейнджер?       Сработало.       Гермиона вспомнила всё: холодный поцелуй дементора, ощущение, будто сердце вырывают из груди и тянут вверх, через горло, прежде чем оно рассыпается, как стекло, когда Малфой разносит мерзкую тварь заклинанием. Его руки вокруг неё, слёзы, катящиеся по её щекам, когда она освободила его, холодная решимость, с которой он выпустил своего Патронуса на волю…       Она вспомнила, как он произнёс её имя. Гермиона. Будто между ними тянулась невидимая нить, удерживавшая его рядом с ней.       Она не помнила, как именно исцелялась её душа, и что-то внутри подсказывало, что лучше этого и не помнить.       — Ты спас меня, — прошептала Гермиона. — Почему ты меня спас?       Его голос был хриплым.       — Потому что я не могу тебя потерять.       Слёзы защипали глаза.       — Нет.       Малфой посмотрел на неё растерянно.       — Нет?       — Нет. Ты не имеешь права так говорить после всего. Ты не имеешь права говорить, что не можешь меня потерять, когда с тех пор, как я нашла тебя в хижине, ты желал мне смерти.       Его челюсть напряглась.       — Грейнджер...       — Ты желал мне смерти всего несколько дней назад!       Она пожалела, что слишком слаба, чтобы встать. Гермионе нужно было пространство, но она не могла пошевелиться — стоило бы ей подняться, и она, вероятно, просто рухнула бы. Малфой, похоже, это понял и придвинулся ближе, пока их бёдра почти не соприкоснулись.       Теперь он был так близко, что Гермиона видела в его глазах целую галактику эмоций.       Мука. Облегчение. Сдержанность. Замешательство.       Это заставило её продолжить.       — Ты не должен был меня спасать, — сказала она. — Ты должен был убить меня. Или… или оставить умирать. Я не понимаю...       — Используй свой мозг, Грейнджер, — перебил Малфой. — Очевидно, я передумал.       — Почему?       Он отвёл взгляд.       — Потому что мысль смотреть, как ты умираешь, а тем более мысль убить тебя самому, вызывала у меня тошноту.       Он потянулся к её руке, и от шока она позволила ему взять её.       — Я думал, что именно этого хочу. Я говорил себе сделать это, когда ты не будешь ждать, у бассейна. Думал, что смогу сделать это, а ты сделала эти видения такими лёгкими, когда прокляла меня.       Он горько усмехнулся.       — Комната даже дала мне идеальный шанс, когда твоя душа ломалась. Но всё, что я смог сделать, — это спасти тебя. Это было как… как...       — Как инстинкт.       Гермиона точно знала, что он имеет в виду. Как бы сильно он ни ранил её, когда она увидела его лежащим на ковре, истекающим кровью, вопроса о том, спасёт ли она его, даже не стояло.       Он кивнул, наконец снова встретившись с ней взглядом.       — Как инстинкт.       — Но ты хочешь вернуться к матери.       Его глаза вспыхнули.       — Ты не станешь рисковать этим ради меня. Магглорождённой. Подруги твоего врага.       — Думаешь, я хочу этого?       Он сжал её руку так крепко, что стало почти больно.       — Это будто меня контролирует что-то помимо моей воли, когда дело касается тебя. Я должен хотеть убить тебя. Иногда мне даже кажется, что я правда ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня так себя чувствовать. Я думал, что это часть проклятия, пока ты его не разрушила, и этот инстинкт стал сильнее, чем раньше. Мне нужно вернуться к матери, а это значит оставить тебя позади, но я не могу. Каким-то образом за всё время, что мы были вместе, ты стала приоритетом.       Он потянул её за руку, пока она не наклонилась ближе, почти щека к щеке. Большим пальцем он стёр единственную слезу. Она даже не заметила, что плакала.       — Прости, — прошептал Малфой, и в этих двух словах было столько чувства, что Гермиона действительно поверила, что он это имеет в виду. — Мне жаль, каким я являюсь. И мне жаль то, что это сделало с тобой.       Сердце Гермионы колотилось, и она пыталась выровнять дыхание. Он повторял слова, которые она сказала ему прямо перед тем, как сдалась тьме.       Малфой описывал именно то, что чувствовала она.       Она хотела хотеть причинить ему боль. Но за всё время, что они были вместе — в моменты, когда он держал её во время кошмаров или слушал с ней маггловскую музыку, — Гермиона привыкла опираться на его присутствие. Она всё реже фантазировала о его конце и всё чаще задумывалась, существует ли способ выбраться отсюда живыми обоим. Она начала размышлять, насколько иначе всё могло бы сложиться, если бы много лет назад она проявила доброту к мальчику из Слизерина.       Гермиона посмотрела на их переплетённые руки и обнажённые предплечья.       Его Тёмная Метка и её шрам Грязнокровка — рядом.       Когда она подняла взгляд, Малфой уже смотрел на неё. Ждал ответа на своё признание в том, что она стала для него чем-то важным. Что вся ненависть была фарсом — стеной, за которой он прятал их, чтобы никто не уничтожил то, что между ними.       Зная Малфоя, признаться в таком стоило ему огромных усилий. Она могла ответить правдой, хотя бы чтобы облегчить его неловкость.       — Вся эта неприязнь, вся боль и ненависть, через которые мы прошли… уже очень, очень давно не были настоящими. Я давно тебя не ненавижу.       Она сглотнула, заметив, как его глаза слегка расширились от её слов.       — Мы одинаковые, ты и я. Оба сражаемся за других прежде, чем за себя. Оба готовы стать чем-то уродливым, чтобы выжить. Чтобы вернуться к ним. И, думаю, сначала меня пугала мысль, что мы можем быть хоть в чём-то похожи. Но теперь меня это больше не пугает, Малфой.       Гермиона наклонилась вперёд, пока их лбы не соприкоснулись. Малфой глубоко вдохнул.       — Ты видишь во мне зверя и всё равно хочешь остаться? — его слова отозвались в ней.       — Я вижу тебя, — прошептала Гермиона. — И я не уйду. Потому что я тоже не могу тебя потерять, Малфой.       Его вздох облегчения прошёлся эхом по пустотам её сердца.       — И кем это нас делает?       — Уже не просто союзниками, думаю.       Они оба тихо усмехнулись.       — Но… и не друзьями.       — Нет, — согласился он. — Не друзьями.       Потому что то, что между ними было, было слишком осязаемым, чтобы называться дружбой. Что бы это ни было, оно вплелось в сам костный мозг и вырезало себя на их сердцах. Их преданность, их стремление друг к другу — это не дружба. Это выходило за её пределы.       Гермиона догадывалась, как это называется, но слишком боялась произнести это вслух.       Малфой снова глубоко вдохнул, затем отстранился и встал. Его отсутствие оставило после себя холод и тупую боль.       — Ты сможешь идти? Я хочу кое-что тебе показать.       Гермиона пошевелила пальцами ног и медленно согнула колени. Тело ныло, словно она слишком долго лежала неподвижно, но ей казалось, что она сможет попробовать.       Малфой помог ей подняться, и хотя она была слаба, им удалось без труда выбраться из иглу.       Когда они проходили мимо нимфы, та мечтательно пробормотала:       — Вы двое такие романтичные.       Малфой и Гермиона одновременно зарычали в отрицание, отчего нимфа только захихикала и нырнула обратно под воду.       — Боже мой, — выдохнула Гермиона, когда они вышли наружу. — Это…       — Невероятно, — закончил за неё Малфой.       Северное сияние кружилось и переливалось зелёными, фиолетовыми и белыми волнами по всему ночному небу. Гермиона не могла отвести взгляд.       — Не думаю, что когда-либо видела что-то прекраснее, — прошептала она.       Когда она всё же оторвалась от неба, то обнаружила, что Малфой смотрит не вверх, а на неё.       Щёки её потеплели.       — Если мы собираемся быть чем-то вроде друзей, нам стоит узнать друг друга лучше, — выпалила Гермиона. Малфой моргнул.       — Ты считаешь, что мы не знаем друг друга?       — Я… боюсь, я даже не могу сказать, какой у тебя любимый цвет.       Его губы тронула лёгкая усмешка.       — Мой любимый цвет — зелёный.       — Как по-слизерински.       — Не тот зелёный. Я имею в виду зелёный, как холмы вокруг мэнора. Природный зелёный.       Он сделал паузу и спросил:       — А твой?       — Фиолетовый. Точнее, сиреневый, наверное.       — Не красный и не золотой?       Гермиона фыркнула.       — Нет, не цвета моего факультета. Или бывшего факультета. Не уверена, что меня вообще можно назвать гриффиндоркой после всего, что я сделала.       — Наша комната-убежище, похоже, была иного мнения.       — Думаю, она скорее хотела меня поддеть, чем утешить.       Малфой задумчиво хмыкнул. Тишина повисла тяжёлой завесой, и Гермионе не хотелось размышлять о том, изгнала ли она себя из своего второго дома.       — Скажи мне ещё что-нибудь, Малфой. То, чего я не знаю.       — В наш первый раз вместе я рассказал тебе о себе достаточно, Грейнджер.       — Всё равно должно быть что-то, чего я о тебе не знаю.       Он поднял взгляд к сиянию, обдумывая её вопрос. А она смотрела на него.       Чёткая линия челюсти, алебастровая кожа, яркие серебряные глаза — он выглядел так, будто был выточен для этого пейзажа. Снег, ветер и ночное небо окружали его, и он казался здесь естественным. Гермиона пожалела, что не умеет рисовать — она бы запечатлела этот момент и многие другие, чтобы помнить их всегда. Но сомневалась, что хоть одна картина сможет передать, насколько он на самом деле магический.       Он снова посмотрел на неё, и она поспешно убедила себя, что румянец — от холода, а не от того, как она его разглядывала.       — Я скажу одно своё мнение о тебе, если ты скажешь своё обо мне.       Гермиона кивнула, позволяя ему продолжать.       Малфой протянул руку и намотал дикий завиток её волос на пальцы.       — Я люблю твои волосы.       Её брови взлетели вверх.       — Серьёзно?       Это было последнее, что она ожидала услышать.       Краска проступила на его лице.       — Да. Особенно, когда они заплетены в косички.       Гермиона рассмеялась. Настоящий, искренний смех вырвался из неё, и чёрт побери, как давно она так не смеялась.       — Тот самый мальчик, — сказала она сквозь затихающие смешки, — который называл меня лохматой, теперь говорит, что любит мои волосы?       — Я был мальчишкой, — возразил Малфой. — И запаниковал. Я не это имел в виду.       — Спасибо тебе за это, Малфой. Это многое значит.       — Ну?       — Ну что?       — Твоё мнение обо мне?       Это сразу её отрезвило. Гермиона прочистила горло.       — Я… я думаю, ты играешь в квиддич лучше Гарри.       Малфой моргнул.       А затем на его лице расплылась самая самодовольная, наглая ухмылка.       — Только не начинай, Малфой...       — О, Грейнджер, я и не знал, что ты ходила на матчи, чтобы смотреть на меня.       — Я не ходила! Я ходила ради Гарри и Рона!       — Но каким-то образом всё же заметила, что я лучше?       — Надо было сказать что-нибудь другое, — процедила Гермиона, пнув в его сторону снег.       Он рассмеялся, и Гермиона подумала, что могла бы изобрести устройство, чтобы запечатать этот звук в бутылку и сохранить навсегда.       Она уже собиралась добавить что-нибудь ещё о его навыках в квиддиче, когда он схватил её за руку и развернул.       — Смотри.       Гермиона ахнула.       В небе начал проявляться неоновый знак, висящий прямо в воздухе.

      ВЫ ДОБРАЛИСЬ!

      А затем — дверь. Большая, приоткрытая, и в щели Гермиона увидела поле и лес...       — Хватай наши сумки и мою палочку, — приказала она. — Я буду следить, чтобы это не исчезло.       Малфой не стал медлить ни секунды.       Гермиона осторожно шагнула вперёд, но знак и дверь оставались на месте.       Когда Малфой догнал её, она уже стояла менее чем в метре от порога.       Это ли было тем, чего они хотели? Последний выход из этого ада?       Гермиона протянула руку за своей палочкой.       Последнее испытание между ними.       — Ты мне доверяешь? — спросил он.       — Доверяю, — выдохнула Гермиона.       И тёплое дерево оказалось в её правой руке, а рука Малфоя — в левой.       Вместе они шагнули в дверь.