Глава 3 - Не решать все сегодня

Дождь барабанил по стеклу так, будто хотел пробить его насквозь. Комната оставалась во мраке из-за густых черных туч. Приоткрытая форточка впускала свежий, влажный воздух, раздувающий пожелтевший от времени тюль, пахло мокрой землей. Шейн лежал на кровати и неподвижно смотрел в потолок, скользя взглядом по трещинам на побелке. Часы на стене показывали половину девятого. Еще немного и он опоздает на смену. Это не вызывало беспокойства. Пусть Моррис подавится своими штрафами. Еще три минуты, и его тело наконец согласилось подняться с кровати. Шейн знал: если не встанет сейчас, пролежит так до вечера. А может, и дольше. Одежда нашлась на полу у кровати. Джинсы, мятая футболка, мастерка с кровью на рукаве… Придется надеть что-то другое. Парень открыл шкаф и достал старую джинсовку, которую не надевал уже больше года. Надев ее, заметил, что она стала свободнее. На диете из пива и самобичевания Шейн похудел килограмм на десять. Мышцы ушли, оставив выпирающие ребра и физическую слабость. Он провел рукой по футболке — раньше сквозь ткань виднелись очертания рельефного тела. Теперь футболка свободно свисает. А ведь когда-то он мог играть целый матч, не выдыхаясь, таскал тяжести на тренировках, чувствовал свое тело сильным и послушным. Теперь просто таскать коробки со склада было испытанием — во время приема товаров руки дрожали, спина ныла, а в конце смены хотелось только лечь и не двигаться. Шейн одернул джинсовку, будто это могло спрятать тело от него самого. В гостиной висело зеркало. Шейн прошмыгнул мимо, стараясь в него не смотреть. Узнавать себя в отражении становилось все сложнее. Будто он видел в нем не себя — а худший кошмар, который мог присниться ему двадцатилетнему. На кухне было пусто. Марни, судя по приглушенным звукам, возилась в хлеву, откуда доносилось мычание и бодрый голос, уговаривающий коров стоять смирно. Завтракать не хотелось — желудок встретил новый день привычной тошнотой. Вместо этого Шейн умылся ледяной водой из-под крана. Пара капель, попавших в рот, оставили противный привкус ржавчины. Предвкушение предстоящего дня было таким же на вкус. Парень постоял перед дверью еще минуту, глядя на серую стену дождя за окном, тяжело вздохнул и вышел.

***

В «ДжоджаМарт» как обычно пахло хлоркой и пластмассой. Бело-голубая расцветка стен и пола создавала впечатление, что ты стоишь в морозилке — температура иллюзорно казалась ниже, чем была на самом деле. Шейн прошёл в подсобку и надел форму. Тележка с коробками ждала его в проходе между стеллажами. Он неспешно начал раскладывать товар, даже не глядя на этикетки — консервы, крупы, чипсы, консервы, крупы, чипсы — этот бесконечный круг, в котором проходили его дни, недели и месяцы. С соседнего ряда послышалась нескромная ругань покупателя по поводу цен. Шейн ухмыльнулся. « — Доброе! Выглядишь… как всегда серьезно!» Шейн поднял голову. Сэм стоял в двух метрах с коробкой джоджа-колы в руках. На его лице, как обычно, была эта беззаботная, глупая улыбка, которая вызывала у Шейна совершенно противоположную реакцию. Как будто, работая в этой дыре за гроши, можно было хоть чему-то радоваться. « — Отвали.» — Резко бросил Шейн, хотя внутри не было даже злости — только усталость и желание, чтобы его оставили в покое. Сэм хмыкнул, поудобнее перехватил коробку и все с той же улыбкой перешел на другой ряд. Шейн снова остался один в проходе между полками, с консервами, крупами и чипсами, которые нужно было раскладывать до самого вечера. Время тянулось очень медленно, покупатели сменяли друг друга, касса звякала, Моррис пару раз прошел мимо, окидывая его подозрительным взглядом, проверяя, не бездельничает ли. Между выкладкой пачек макарон и банок с консервированными фруктами Шейн задумался о том, что проведет на этой работе остаток своих дней. От такой перспективы захотелось разбить себе голову об эти голубые металлические стены. Он предупредил Морриса, что идет на перерыв, вышел черным ходом за магазин и закурил, прижавшись спиной к холодной стене. На небе не было и намека на то, что солнце сегодня покажется. Провисший навес не подпускал капли к тлеющей сигарете. Глядя на город, еле виднеющийся из-за дождя, Шейн почувствовал горечь во рту, от которой тошнота усилилась. Он бросил окурок в лужу, закрыл глаза и попытался на мгновение забыться. Захотелось представить, что он прямо сейчас на необитаемом острове, где нет ни души. Теплый песок, шум прибоя, пальмы. Никакого Морриса, никакого Сэма, никакой альтруистки с фермы. Только он и океан. На секунду стало легче — будто грудную клетку отпустило, давая сделать полноценный вдох. Ничего бы не заботило. Ничего не тревожило. Никакой ответственности. Никакого прошлого. Никакого будущего. «- У тебя кровь.» Шейн открыл глаза. Рядом материализовался Сэм, тоже решивший выйти на перерыв. Шейн смотрел на него пару секунд, представляя, как после вторжения на личный необитаемый остров, его съедает огромный попугай. Или огромный лосось. В общем, что-то абсурдное и большое. Когда от этой фантазии стало легче, он увидел, что на забинтованной руке проступили красные пятна. Видимо, порезы закровоточили, пока таскал тяжелые коробки. Ладонь больно зазудела, будто напоминая о том, что он снова не справляется.

***

Часов в шесть вечера дом встретил его привычным запахом сена и треском бревен в камине. Из-за ливня магазин Марни пустовал, а уроки Джас были отменены, поэтому из детской доносились истории про прекрасную принцессу и сказочных существ из пещер, про которых малышка так любила рассказывать. Стараясь не привлекать ничье внимания, чтобы избежать пустых разговоров и вопросов, Шейн тихо прошел в свою комнату. Вокруг все еще царил беспорядок, но в этот унылый серый день он почему-то резал глаза сильнее обычного. Он бросил мокрую джинсовку на стул и сел на кровать. Ноги загудели от усталости. Посмотрев на пустую банку рядом, он наклонился, поднял ее и с небольшим усилием швырнул в мусорное ведро. Та звонко ударилась о край и укатилась за телевизор. «— Сука…» — выругался в полголоса. Пока он сидел на краю кровати, глядя на уголок алюминиевой банки, издевательски поблескивающий с другого конца комнаты, пульсирующая тяжесть в груди, преследовавшая его весь день, стала заметнее. Как обычно, сегодня он много думал, а мрачная погода располагала к возникновению еще более мрачных мыслей. Он понимал, что его абсолютно не устраивала собственная жизнь, которой он жил последние несколько лет, но в моменте он будто оценил ее трезво — и стало еще хуже. Он вдруг ясно понял, что больше всего устал не от тяжелой работы, за которую платят слишком мало, чтобы позволить себе чуточку больше, чем просто выживание. И не от людей, которые жили свою лучшую жизнь и всячески это показывали своими раздражающими и неуместными улыбками. Он устал от себя. От того, кем стал и кем, по всей видимости, так и останется до самого конца. И это свалившееся из ниоткуда чувство обреченности высосало из него последнюю каплю энергии, которой в тот день было и так ничтожно мало. Он поднялся сам не зная зачем, побрел на кухню, открыл холодильник и долго смотрел внутрь, будто ожидал, что там появится что-то кроме холода и кастрюль. Есть все еще не хотелось. Хотелось вернуться в прежнюю боль — ту, которая равномерно распределялась на все, что его окружает, а не только на осознание собственной никчемности. Еще хотелось напиться. К счастью, хоть с этим он был в состоянии справиться.

***

На улице постепенно темнело, а дождь продолжал хлестать по деревьям, заглушая даже стрекотание сверчков. Ноги сами привели его в лес. К старому деревянному мосту посреди небольшого озера, к которому никогда не пускали детей без присмотра. Дно было вязким и поросшим водорослями. Если в такой нырнешь — можно легко запутаться и остаться там, посреди коряг и старого хлама. Он сидел на краю, свесив ноги. Пряди волос небрежно сползли на лоб. Одежда насквозь промокла, и легкий ветерок пробирал до костей. Но холод не приносил дискомфорта, алкоголь хорошо притуплял физические ощущения. Залпом выпитая банка полетела в пруд, пузырьки воздуха побежали наверх, позволяя очередному куску мусора бесследно погрузиться на дно. Шейн покачивался, не отводя взгляд от волн, создающихся каплями дождя. Где-то за этими волнами виднелось его искаженное отражение. Шейн знал, зачем приходил сюда раз за разом. Мысль была простой и потому особенно страшной. Если бы он действительно хотел, всё можно было бы закончить быстро. Без завтрашнего утра, без очередного дня, который придётся прожить кое-как. От этой мысли больше не тошнило так, как раньше. Она лежала где-то рядом, как запасной выход, о существовании которого он давно знал. Но стоило задержаться на ней дольше пары секунд, внутри что-то начинало сопротивляться. Он сжал закрытую банку в перевязанной ладони до такой боли, что рука затряслась. Конечно, ему страшно. Он всегда был трусом. Цеплялся за вещи, которые не стоили того, чтобы за них держаться. За работу, которую ненавидел. За дни, которые сливались в один. За свою никчемную жизнь, которая имела ценность не больше той затонувшей банки от пива. В такие моменты, перед лицом смерти, за ощущением инстинктивного, жалкого страха, ему казалось, что есть что-то еще. Еле уловимое чувство. Что-то, что он никогда не воспринимал всерьез. Чувство, что не все уже решено. Что он не безнадежно испорчен. Что он все еще может почувствовать что-то кроме усталости и злости. И эта мысль бесила больше всего. Потому что, если это все такие не страх, а надежда — значит, ему придется жить с этим дальше. Снова просыпаться, снова искать хоть какой-то смысл в этом дне, который начнется независимо от того, готов он к этому или нет. На уголках помутневших глаз выступили соленые ручейки и тут же смешались с каплями дождя. Шейн прикусил дрожащую губу и зажмурился. Он даже не сразу понял, что плачет. Дождь делал все за него — размазывал влагу по лицу, прятал слабость. Шейн ненавидел слезы. Всю жизнь ненавидел. В детстве отец бил за них, в юности тренер орал, что спортсмены не ноют. Он научился сдерживать, зажимать зубы, терпеть до хруста в челюсти. Даже здесь, посреди леса, под дождем, когда никто не видит, он не мог позволить себе одну минуту такой слабости. « — Надеюсь рая нет, и ты не видишь меня сейчас.» — его слова растворились в шуме окружения, оставив лишь горький привкус на языке. Доски еле слышно скрипнули. Шейн вздрогнул, но не обернулся. Ему не хотелось знать, кто там. И не хотелось объяснять, почему он здесь. Он потянул банку за металлический язычок и та пшикнула, заставив человека за спиной остановиться. « — Не помешаю?» — сказала она негромко, перекрывая звук дождя. Шейн узнал голос. Конечно, узнал. Он провел рукой по прядям, убирая их с глаз. « — Поздно спрашивать, ты уже здесь.» Ничего не ответив, она подошла ближе и села на край моста, оставив между ними пространство. Она убрала зонт, который не очень-то и спасал от такого ливня, и дождь моментально намочил ее волосы. Никто не решался заговорить первым. Деревья нашептывали что-то, шурша мокрыми листьями, а трава, укрытая густыми кронами, шелестела на ветру в ответ. «- Глупая была идея идти через лес в такой дождь… Все ботинки в грязи испачкала. Но я подумала, что здесь красиво сейчас, в такую погоду.» Он ничего не ответил. Ему не нужны были оправдания почему она оказалась посреди леса поздним вечером в ливень. Пусть хоть труп закапывать ходила. Оставалось лишь надеяться, что она окажет услугу ему быть следующим. Шейн не отрывал взгляд от воды. От кругов, которые расползались по поверхности. Потом краем глаза заметил, что она смотрит на него. « — Ты, кажется, очень устал,» — сказала она. « — Все устают. Это не делает меня особенным,» — резко ответил он. «— Нет,» — она попыталась улыбнуться. — «Но это, в общем то… и не делает тебя слабым.» Он наконец повернулся к ней. Глаза были красными, пьяными и злыми. «— Ты ничего обо мне не знаешь.» «— Может быть. Но вот смотрю на тебя и чувствую что-то… знакомое? Я сбежала от своей прошлой жизни, потому что все в ней казалось чужим и неправильным. Я не могла смириться с осознанием, что таким будет абсолютно каждый мой день. Вплоть до самого последнего.» Шейн отвел взгляд обратно к воде. Эти слова задели сильнее, чем он ожидал. «— Думала, здесь легче?» — усмехнулся он. — «В этой глуши, где каждый день на тебя пялятся одни и те же лица.» «— Здесь просто… тише. И иногда в этой тишине становится слышно себя. В городе это непозволительная роскошь. Там за твой внутренний голос всегда говорят другие.» Он сжал пальцы, чувствуя, как дрожь пробирается под кожу. «— А если не нравится то, что слышишь?» — спросил он глухо. — «Если слушаешь и понимаешь, что это тупик?» Она ответила не сразу. Дождь потихоньку утихал, ветер качнул мокрые ветки у берега. «— Тогда,» — сказала она наконец, — «наверное единственное, что можно сделать — это не решать все сегодня.» Шейн коротко рассмеялся. «— Отличный план. Просто… существовать? Зачем?» «— Просто остановиться и дать себе время,» — поправила она. — «Я не сразу поняла, что для меня на самом деле важно. Эта погоня за навязанными ценностями и чужим счастьем… Смотрела на себя со стороны и думала: Достаточно ли я хороша, чтобы меня выбрали? Соответствую ли я всем тем образам, которые на меня навесили?» Она замолчала, скинула в воду кусочек грязной травы, отвалившийся от ботинка, и громко вздохнула, будто пытаясь выдуть из себя возникшее напряжение. «- Однажды подруга пригласила меня на выставку ее знакомого скульптора. Очень популярного в Зузу. Билеты за неделю раскупили. Я оделась по дресс-коду — черное платье, каблуки не ниже десяти сантиметров. Общалась со странными людьми. И эти скульптуры… Боже, там была комната, полная мусора. Буквально! Битое стекло, старые газеты, ржавые банки, куча строительного хлама. И табличка: «Инсталляция. Осмысление пустоты».» Она провела руками перед собой, саркастично демонстрируя табличку. «- Все ахали, фотографировались на фоне этого барахла, делая вид, что они прониклись, понимают, чувствуют. Я зависла посреди этого бреда и подумала: «Какого хера?! Я ненавижу всех этих людей. Ненавижу каблуки. И ненавижу метамодернизм.». Она коротко рассмеялась и поджала ноги к груди, обхватив колени руками. «- Подруга сказала, что я дура. И как же она была права! Я впервые призналась себе, что больше так не могу. Я поняла, что загнана в эту ловушку из ожиданий, которые сама же на себя и навесила. Мне казалось, что если я не буду соответствовать выдуманному идеалу — то я вообще буду никем. Пустым местом. Я требовала от себя быть той, кем я никогда не смогла бы стать. Потому что я другая. Ты понимаешь?» Она выхватила банку из рук Шейна и сделала несколько больших неуклюжих глотков, поморщилась, но не остановилась. Тот окинул ее недовольным взглядом, но сопротивляться не стал. Ее мокрые волосы тяжелыми прядями прилипли к вискам и щекам, с кончиков срывались редкие капли и падали на куртку. Коричневая ткань, накинутая поверх комбинезона, потемнела от влаги, на плечах и рукавах блестели крупные капли — некоторые уже успели впитаться, другие все еще держались на поверхности, дрожа при каждом движении. Банку в ее руке заметно потряхивало, и Шейн только в этот момент осознал, что и сам начал замерзать. С неба капало все реже — только с веток срывались запоздалые капли и падали в воду. А по листьям продолжали перекатываться блестящие ручейки, стекали по коре, падали на траву с тихим шорохом. Тучи все никак не собирались расходиться, лес становился темнее с каждой минутой. Деревья почти слились в сплошную темно-серую стену, тропинка, ведущая к мосту, уже еле угадывалась, и только вода еще слабо отсвечивала, не давая тьме сомкнуться совсем. Шейн задумался о том, что она сказала. Хоть он и никогда не пытался подстраиваться под чужие стандарты, но недостижимая планка собственного идеала всегда возвышалась высоко-высоко над головой. Он был для себя самым строгим критиком, самым придирчивым судьей, который никогда не выносил оправдательных приговоров. И, наверное, чересчур часто требовал от себя слишком многого. Быть лучшим игроком в команде, быть опорой для Кассандры, быть помощником для родителей, быть идеальным крестным для Джас, быть непробиваемым, не иметь слабостей, не жаловаться, не просить помощи. А когда не получалось — ненавидел себя так, что свет мерк. А теперь он здесь. На самом дне собственных ожиданий и целей. «- Фу, — она протянула ему банку обратно, вытирая рот рукавом куртки. — Как ты можешь каждый день это пить.» Шейн взял, отметив, что не смотря на чьи-то недовольства, внутри почти не осталось содержимого, и случайно коснулся ее пальцев. Всего на мгновение, но он ощутил, какие они холодные. Холоднее металла, который она только что сжимала. «- Ты скоро свои истории зубами будешь отстукивать.» «- Да я уже, — она криво усмехнулась, и в подтверждение ее зубы действительно непреднамеренно клацнули. — Но я, знаешь, столько лет молчала, что теперь готова замерзнуть, зная, что ты меня поймешь.» Шейн хмыкнул. Он не понимал, откуда в ней столько уверенности, что она не ошибается на его счет. Что он на самом деле не просто грубый урод, которому нравится портить настроение всем вокруг своей недовольной рожей. И все-таки, ее слова отзывались у него внутри. «— Я не могу перестать. — сказал он вдруг, выпустив полупустую банку из рук на край моста. — Я всю свою жизнь поставил на обещания другим. И все похерил. Не справился буквально ни с чем. Как я могу просто забить на это?» Внутри все снова сжалось — то самое чувство, которое он так старательно называл слабостью. «- Джас… — продолжил он, и слова давались тяжело, будто он вытаскивал их из себя крючком. — Я ее матери обещал. И ей самой я тоже обещал. И она продолжает ждать от меня этого. Что я стану прежним. Что однажды проснусь другим.» «- А ты сам-то хочешь стать другим?» — тихо спросила она. Он молчал. Посреди горла встал ком, который не хотел проглатываться и мешал заговорить. «- Не знаю. Я хочу перестать быть собой. Это другое.» «- Ну-у… — задумчиво протянула она. — Может позволишь себе отказаться от старых обещаний, которые давал прошлый ты? Дай себе новое обещание. Например, не быть лучшим. Просто становиться чуточку лучше каждый день.» Она уловила его недовольный взгляд и резкий вдох, чтобы сказать что-то явно не доброе. «- Знаю, знаю! — воскликнула, опередив его. — Это звучит как банальный совет псевдопсихолога из интернета. Но почему бы и нет? Разве плохо скинуть с себя хоть какой-то груз ответственности. Или ты не планируешь вставать на ноги?» Шейн встретился с ней взглядом. На ее лице была улыбка, но она не смеялась над ним. Даже не осуждала. Просто непринужденно болтала о таких слишком личных вещах. Как будто они друзья. Хотя после того, как он поступал с ней, друзьями они точно не были. Он заметил, как она дернулась и прижала колени поближе к себе, закрывая их курткой. «- Иди домой, - сказал он. – Серьезно. Простудишься.» «- А ты?» «- Посижу еще». Она внимательно окинула его взглядом и остановилась на банке у края. «- Ты только это… - она запнулась. – Не бросай ее. Ладно? А то мне же ее и вылавливать на субботнике.» Шейн не сразу понял, о чем она. Потом вспомнил про банку. И про вторую, которая уже лежала на дне. Он не знал, что субботники снова начали проводить. И что водоемы снова чистят. Он жил в этом городе, но перестал замечать, что город живет тоже. «- Не брошу, - сказал он тихо.» Она кивнула, с трудом поднялась на затекших ногах, постояла секунду, восстанавливая равновесие. Возможно, хотела что-то добавить — он чувствовал ее взгляд на себе, — но промолчала. Пошла по мосту, осторожно ступая по мокрым доскам, приговаривая что-то себе под нос, и через пару мгновений шаги перестали различаться от звуков леса. Шейн не решился посмотреть ей вслед. Потом медленно, почти неосознанно, отодвинул от края банку. Ночь окончательно опустилась на Пеликан, а тучи наконец рассосались, слегка приоткрыв звездное небо. Где-то на дереве дрогнула ветка, с нее сорвалась последняя капля, звонко упала в озеро. Круги побежали по воде, разбивая его отражение на чужие, неузнаваемые линии.