Искупление

В Секторе Зеро царила тишина, нарушаемая лишь гулом серверов и прерывистым дыханием Костенко. Ранение в плечо жгло, а от недавней схватки с Пашей в горле першило. Лицо офицера было бледным, ноздри раздувались от усилий сдержать боль. Паша, обессиленный перемещением и бегом, прислонился к холодной стене, чувствуя, как каждая клетка его тела молит о покое. — Сюда, — Марк указал на подсвеченную синим герметичную секцию в углу зала. — Медицинский блок. Если мы не подлатаем тебя сейчас, Костенко, ты сдохнешь ещё на подступах к Куполу. Костенко, стиснув зубы, шагнул в отсек. Это было стерильное пространство, футуристическое до невозможности. Стены отсека состояли из прозрачных полимерных панелей, за которыми виднелись тонкие трубки с пульсирующими разноцветными жидкостями. Вместо привычных медицинских приборов — ниши с едва заметными излучателями, а в центре — анатомически выверенное кресло, похожее на часть пилотской кабины, с множеством тончайших сенсоров, встроенных в подлокотники и спинку. Над креслом висели три металлических манипулятора, каждый толщиной с палец, но заканчивавшийся множеством микроскопических инструментов. — Садись, — приказал Марк. Костенко с недоверием опустился в кресло. Оно бесшумно подстроилось под его тело, обволакивая его легким давлением. Из подголовника выехали тончайшие иглы, едва коснувшиеся его затылка и висков. Костенко напрягся, его взгляд метнулся к Марку, в нём читался немой вопрос. — Сканирование нейронной активности и болевых порогов, — равнодушно пояснил Марк. — Чтобы точно рассчитать дозировку анестезии. Затем из потолка опустились те самые манипуляторы. Они двигались с точностью хирурга, их микроскопические лазеры бесшумно разрезали окровавленную ткань куртки и рубашки. Костенко дернулся, его рука инстинктивно потянулась к кобуре, но Марк остановил его жестом. — Не дергайся. Это лазерный сканер, а затем регенератор. Он не причинит вреда, если ты будешь спокоен. Манипуляторы замерли над рваной раной на плече. Паша, стоя в дверях, невольно подался вперед, завороженный происходящим. Из центрального манипулятора, из небольшого распылителя, начала медленно вытекать густая жидкость. Она была похожа на расплавленный жемчуг, играющий всеми оттенками серебристого. Жидкость коснулась кожи, и Костенко вздрогнул. — Что это за чертовщина?! — прохрипел он, его глаза расширились от неведомых ощущений. — Медицинский полимер «Нано-Кожа», — ответил Марк, не отрываясь от экрана рядом с креслом, где отображались графики и диаграммы. — Он содержит миллиарды нано-ботов, которые сшивают сосуды и нервные окончания в реальном времени, а также очищают ткани от инфицированных клеток. В твоё время это назвали бы магией. В моё — это базовый набор первой помощи. Жидкость медленно растекалась по ране, шипя и пузырясь, но безболезненно. Паша видел, как края рваной плоти стягиваются, как тончайшие нити нано-ботов соединяют разорванные ткани. Полимерная масса на глазах начала твердеть, превращаясь в эластичную, прозрачную пленку, которая идеально повторяла контуры кожи. Рана, всего несколько минут назад кровоточащая и ужасающая, теперь была покрыта едва заметным, мерцающим слоем. Костенко глубоко вдохнул. Боль, терзавшая его последний час, внезапно сменилась легким холодком и почти полным отсутствием боли. Он пошевелил плечом, недоверчиво ощупывая место ранения здоровой рукой. Под пальцами была гладкая, упругая поверхность. Он чувствовал, как будто часть его плеча заменили на идеально подогнанный механизм. — Невероятно… — пробормотал Костенко, его голос был глухим от потрясения. Он никогда в жизни не видел ничего подобного. Ни один военный госпиталь, ни один полевой врач не могли бы совершить такое чудо. Для человека из 1986 года, привыкшего к бинтам, йоду и долгим месяцам реабилитации, это было за гранью понимания. Вдруг из кресла вылезли ремни из очень плотного на вид материала и крепко зафиксировали Костенко, что тот даже не понял, что произошло. Он попытался дернуться – безуспешно. Его лицо снова сменилось на каменное, а бровь приподнялась в безмолвном вопросе. Марк подошёл к офицеру со жгутом в руках и перевязал ему руку. Затем достал из-под стола длинный матово-черный кейс. Внутри лежал инъектор с синей жидкостью. — Это нано-маркеры. Костенко, это для тебя. Чтобы войти в «Катапультный выстрел», тебе нужно временно синхронизировать свою кровь с частотой систем ЧАЭС. Это будет больно. Очень больно. Офицер понимал, о чем говорит Марк, он был в этой системе, он знает эту систему. И он был готов принять ту боль, которая сейчас его поджидает, будто маньяк за углом. Вены, пережатые жгутом, выступили наружу. Мечта наркомана, а не вены. Марк подсоединил двустороннюю иглу к нано-маркерам, затем, обработав предположительное место инъекции специальной салфеткой, аккуратно вонзил иглу в руку Костенко и развязал жгут. Его лицо исказилось, вены на шее вздулись, а по телу прошла мощная судорога. Секунду спустя его глаза на мгновение вспыхнули ледяным неоновым светом. Он сдержал боль в себе, не издав ни звука, в очередной раз показывая остальным, насколько сильно был зависим от системы СССР. — Теперь ты — ключ, — прошептала Лена, наблюдая за ним с холодным любопытством. Ремни на кресле вернулись на свои законные места, тем самым дав Костенко свободу. Теперь, - отрезал Марк практически без эмоций, - нам всем нужно хорошо отдохнуть и подготовиться к походу к Куполу. Думаю, суток нам хватит… спальные отсеки чуть дальше по коридору. После обработки в медкомплексе, Костенко чувствовал себя странно. Рана на плече больше не болела, но внутри него пульсировала чуждая энергия, а голова казалась неестественно ясной, словно отфильтрованной от всякой шелухи. Отдых был необходим, но Марк не предлагал роскоши. — Здесь вы сможете поспать, — Марк указал на небольшую каморку, примыкающую к Сектору Зеро. Внутри каморки было аскетично: две двухъярусные кровати, встроенные в стену, и слабый свет от единственной диодной лампы. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом металла и пыли. Паша, не сказав ни слова, забрался на верхнюю койку, отвернувшись к стене. Костенко, поморщившись от неудобства, полез на нижнюю. Его массивное тело едва уместилось на узком матрасе. Сон не шёл. У Паши перед глазами снова и снова вспыхивали лица друзей: смеющаяся Аня, серьёзная Настя, вечно шутящий Лёша, сосредоточенный Гоша. А потом — вспышка выстрела, и их тела, падающие на холодный бетон подвала ЧАЭС. Он слышал эти выстрелы так ясно, будто Костенко нажимал на курок прямо здесь, в этой тесной каморке. Внутри всё горело от бессильной ярости. Костенко тоже не спал. Он лежал неподвижно, уставившись в металлический потолок. Эффект нано-маркеров, возможно, или просто осознание того ада, который он создал, обострили его чувства до предела. Он видел их всех. Лицо Насти, которая до последнего сохраняла свой вызов. Лицо Ани, искаженное ужасом. Теперь он видел их не как «пешки», не как «врагов», а как живых людей, которых он хладнокровно лишил будущего. И он видел Лену. Своего собственного призрака, который возник из крови убитой им женщины. — Паша… — голос Костенко прозвучал глухо в тишине, едва слышно. — Ты спишь? С верхней койки, после долгой паузы, донёсся такой же тихий и пустой ответ: — Нет. Костенко тяжело вздохнул. Его голос был сломлен, в нём не было ни капли прежней жёсткости или высокомерия. — Я… я видел их. Твоих друзей. Когда ты их привёл в 1986-й. Я видел. Они не должны были возвращаться. Не должны были быть там. Паша молчал, сжавшись в комок на своей койке. Он не понимал, что хочет сказать Костенко. — Мой отец… он был героем войны. Он говорил, что есть Родина, есть Долг. И есть Враг, — Костенко говорил медленно, с трудом подбирая слова. Его голос был полон такой боли, такой глубинной тоски, что Паша невольно напрягся, прислушиваясь. — Я верил в это, Паша. Всю свою жизнь. Мне казалось, что нет ничего выше, чем защита страны. Я видел, как Запад подрывает наш Союз. Я видел их агентов, их диверсии. Я видел угрозу во всём, что отклонялось от курса. Наступила пауза, тяжёлая, как гранитная плита. — Когда ты и твои друзья появились… из будущего… и говорили о взрыве реактора… я принял это за самую изощренную диверсию. Я верил, что вы — инструмент, который приведёт к краху. Что вы разрушите то, что я поклялся защищать. Мой Союз. Костенко замолчал, и его дыхание снова стало прерывистым. — Мне… мне казалось, что я спасаю. Спасаю миллионы жизней. Спасаю великую страну. Я думал, что ваши жизни — это лишь небольшая цена за это. Жертва. Как на войне. Пешки. Паша слышал каждое слово. Он чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Это не было оправданием. Это было признание. Признание человека, который в один момент осознал, что вся его жизнь, вся его вера, была ложью. — Я не хотел их убивать, Паша, — прошептал Костенко, и на этот раз в его голосе прозвучало нечто, что Паша никогда не ожидал услышать от него. Боль. Чистая, неприкрытая боль. — Я не ненавидел их. Я… я верил, что так будет правильно. Что так я исправлю ошибку. Но я ошибался. Я был слеп. Мой Союз… он был не просто страной. Он был системой. Системой, которая промывала мозги своим служащим. Мне. Она заставляла меня видеть врагов там, где их не было. Делать то, что не должно было быть сделано. Костенко повернулся на спину. Паша почувствовал, что офицер теперь смотрит на его койку. — Я видел этот мир. Этот кошмар. Это не то будущее, ради которого я клялся служить. Это… это моя вина. Я не спас. Я разрушил. И их… их я убил. Бессмысленно. Зря. Он снова замолчал. Тишина давила. Затем, почти неслышно, Костенко произнёс слова, которые Паша никогда не забудет: — Я прошу прощения, Паша. За всё. За Аню. За Настю. За Лёшу. За Гошу. За твою боль. Я знаю, что прощения нет. Но я… я должен был это сказать. Паша сжал кулаки. Его тело дрожало. Вся его ненависть, казалось, начала медленно таять под тяжестью этих слов, оставляя после себя лишь ожог. Он ненавидел этого человека, но сейчас… сейчас он видел не палача. Он видел сломленного человека, который потерял всё, включая самого себя. — Если есть способ… — голос Костенко снова зазвучал, на этот раз с новой, отчаянной решимостью. — Если Марк и Лена говорят правду… если есть способ спасти их сознания. Вернуть их. Или хотя бы дать им покой. Я сделаю всё, что угодно... Я не буду прятаться. Я не буду колебаться. Моё прошлое — это моя тюрьма. И я готов снести её, даже если для этого придется уничтожить всё, во что я верил. Паша не ответил. Он не мог. Он не мог ни простить, ни ответить взаимностью. Но что-то изменилось. Трещина пролегла в его ненависти, открывая вид на бездну раскаяния, которая поглотила его врага. Этой ночью, в этой тесной каморке, их путешествие началось заново.