2. Demo... what?! You mean dog? Holy shit, What a hell is it?

      POV Emily Mayfield       Мы выехали из гаража так резко, что резина взвыла по бетону, оставив после себя чёрные, дымящиеся полосы. Казалось, сам дом, этот кирпичный ящик наших несбывшихся надежд, вытолкнул нас наружу, отторгнув своим молчаливым осуждением.       Из открытой двери, в прямоугольнике жёлтого света, металась тень матери. Её голос, надтреснутый и полный ужаса, вырвался вслед: «Билли, остановись! Вернитесь!» Но слова были тут же разорваны и поглощены рёвом восьмицилиндрового сердца «Камаро». Билли хлопнул дверью так, будто хотел отрубить ею прошлый час, её слёзы, свои собственные демоны. Я оказалась на пассажирском сиденье, примкнутая ремнём к этому безумию. Руки Билли, с перебегающими сухожилиями, впились в руль не как в орган управления, а как в горло невидимого врага. Казалось, он пытался вывернуть его, сломать, превратить в груду металла и боли.       — Ты вообще в своём уме? — Его голос был низким, хриплым от сдавленной ярости, натянутым до предела, вот-вот готовым лопнуть. — Этот дырявый городок — одна большая помойка, а ты позволяешь ей шляться с этими детишками.       — Она не «шляется», — прозвучал мой голос, удивительно ровный и чужой в этой грохочущей кабине. Я смотрела прямо в темноту, на мелькающие под фарами деревья, видя в них лишь абстрактные угрозы. — Она у друзей. У неё наконец-то появились друзья.       — У кого?! — Он дико захохотал, звук был неприятным и пустым. Резко дёрнул руль, вжав меня в дверь. — У этих… уродов? Ты их хоть видела?       — Я видела, как ты на неё смотришь. Как говоришь с ней, — ответила я тише, но каждое слово было отточено, как лезвие. Я повернула к нему голову. — И знаешь, Билли, это пугает меня куда больше, чем все остальное.       Он бросил на меня взгляд — быстрый, как удар кнута. В его глазах бушевала не просто злость, а что-то первобытное, искажённое обидой и страхом, которые он принимал за силу. Машина с воем рванула вперёд, давя педаль газа в пол, будто он мог убежать от моих слов.       — Не лезь не в своё дело, Эмили, — прошипел он. — Ты мне не мать и не начальник. Сиди и не отсвечивай.       — Зато я её сестра, — отрезала я. — А ты кто нам? Мм?       Это попало в цель. Я почувствовала это не метафорически — воздух в салоне стал густым, тяжёлым, им стало трудно дышать. Он резко, до хруста в тормозах, остановил машину на обочине, гравий бил по колёсным аркам. На секунду воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием. А потом он снова рванул с места, будто эта пауза была лишь для того, чтобы набрать ещё больше ярости.       — Ты всегда такая… правильная, — проскрежетал он сквозь зубы, не глядя на меня. — Всегда знаешь, как лучше. Сидишь в своей башне и смотришь на всех свысока. Только вот в реальном мире это не работает.       Я отвернулась к окну, прижав ладонь к холодному стеклу. Спорить было не просто бесполезно — было опасно. С Билли нельзя было вести диалог. С ним можно было только переждать ураган, спрятавшись в самое глухое убежище, и надеяться, что тебя не зацепит.       Дом Байерсов возник из ночи внезапно, как декорация из чужого, тревожного сна. Он не стоял — он притаился среди деревьев, и свет из окон струился неровно, будто пробиваясь сквозь водную толщу. Воздух здесь был другим: густым, наэлектризованным тишиной, в которой каждый шорох казался криком. Билли врезался на двор, припарковавшись криво, под углом, будто метя в само здание. Двигатель ещё рычал, а он уже вылетел из машины, хлопнув дверью с таким звуком, что, казалось, стекла задрожали.       Я вышла следом, ноги были ватными. И тут же увидела его.       Стив Харрингтон. Не тот, каким я его видела мельком в школе — самоуверенный, с холёной причёской и лёгкой ухмылкой. Этот Стив стоял на пороге, заслоняя собой вход. Он был без куртки, руки сжаты в кулаки по бокам, плечи напряжены. В его позе не было бравады — только готовая к удару решимость и усталая сосредоточенность. Он выглядел так, будто ждал этого. Будто защищал не просто дом, а целую вселенную, скрывающуюся за его спиной.       — Где она? — рёв Билли разорвал ночную тишь, грубый и не оставляющий места для вопросов.       — Не понимаю, о ком ты, — ответил Стив. Его голос был спокоен. Слишком спокоен. Это был не вызов, а констатация. Стена.       — Где Макс?! — Билли сделал шаг вперёд, его тень, искажённая светом фонаря, накрыла Стива. — Моя тринадцатилетняя сестра весь день отсутствовала из дома, а теперь я нахожу ее тут, с тобой в этом странном доме.       Мой взгляд метнулся к окну. Там, в жёлтом квадрате, замерли три силуэта. Три мальчика и… рыжий вихрь волос. Макс. Она смотрела вниз, широко раскрытыми глазами, полными не страха, а яростного протеста. Рядом с ней — Лукас, брат Нэнси — Майк и, кажется, Джастин? Ну конечно, он их заметил.       — Её тут нет, — повторил Стив, не моргнув глазом. Его взгляд скользнул по мне на долю секунды — быстрая, почти незаметная оценка ситуации.       — Билли, хватит! — мой голос прозвучал резко, нарушая дуэт их противостояния. Я сделала шаг вперёд, оказавшись между ними, но моё внимание было приковано к окну. — Поехали. Тебе же сказали. Её здесь нет.       Я в упор смотрела на сестру, пытаясь передать взглядом: Не выходи. Молчи. Спрячься. Но она меня не видела. Её взгляд был прикован к Билли, и в нём горел тот же огонь, что и у него, только очищенный от яда.       — Тогда КТО, чёрт возьми, смотрит из окна?! — взревел Билли, следуя за моим взглядом. Его лицо исказилось триумфальной злобой. — А, Эмили? Кто оттуда смотрит?       В следующее мгновение мир перевернулся. Билли толкнул меня в сторону и я едва удержалась, чтобы не свалится. А после он двинулся не к двери, а прямо на Стива. Быстрый, грубый толчок плечом, неловкий захват — и Стив, не успев как следует сгруппироваться, с глухим стуком ударился спиной о землю. Звук падения — короткий, влажный, окончательный — отозвался во мне ледяной волной.       Всё завертелось, закружилось в адском калейдоскопе. Они сцепились на мокрой после дождя земле, в грязи, под безжалостным светом уличного фонаря. Это не был поединок. Это была драка: животная, лишённая правил. Глухие удары кулаков по корпусу, хриплое, прерывистое дыхание, подавленные вскрики. Мир сузился до этой лужи света, до двух фигур, выясняющих что-то первобытное и страшное.       — Прекратите! Остановитесь! — мой крик потерялся в общем гуле. Я металась на краю, пытаясь вклиниться, но меня отбрасывало невидимой силой их ярости.       Билли был сильнее. Больше, тяжелее, ожесточённее. Я видела, как Стив пытается увернуться, как он бьёт, но его удары будто не долетают. И вот алая ниточка крови выступила у Стива на разбитой губе, яркая, шокирующая своей реальностью.       И тогда во мне что-то сломалось. Не страх. Не отчаяние. Что-то более древнее и мощное. Щелчок. Переключение.       Билли, плюнув, отшвырнул от себя Стива и, тяжко дыша, направился к двери. Он прошёл мимо меня, не видя. А я… я пошла за ним. Мои ноги двигались сами, холодный расчёт вытеснил панику. Мозг работал с чёткостью машины: Багажник. Справа. Под тряпкой.       Он ворвался в дом. Я слышала его голос, гулкий в прихожей: — Сколько раз тебе повторять одно и то же, а?!       Потом крик Макс, шум падения — должно быть, он оттолкнул Лукаса.       — Отойди от неё, Билли! — закричала я, переступая порог.       Он обернулся. Его лицо, красное от ярости, было искажено недоумением и новой волной гнева от моего вмешательства. И в этот миг сзади, из темноты двора, в дверь влетела тень. Стив, собрав последние силы, нанёс отчаянный, размашистый удар.       Билли, не ожидая атаки сзади, грохнулся на пол с таким звуком, будто упал мешок с цементом.       Я не осталась смотреть. Я развернулась и побежала. Не прочь, а назад, к машине. Ночь хлестала меня по лицу холодным воздухом. Руки дрожали так, что я с третьей попытки вставила ключ в замок багажника. Защелка с громким звуком поддалась.       Свет багажника осветил беспорядок внутри. Тряпки, канистру, старые диски. И её. Она лежала сбоку, у самого борта, как будто ждала. Бита. Не бейсбольная, нет. Тяжёлая, деревянная, чуть ли не самодельная. Рукоять была обмотана изолентой, на которой застыли пятна земли и чего-то ещё.       Мои пальцы сомкнулись на шершавой древесине. Холодной, твёрдой, живой в своей готовности служить орудием. Мозг отключился. Остался только пульс, стучавший в висках, и чёткая цель.       Когда я вернулась на порог, картина была прежней: Билли, уже поднявшись, с новой, кипящей злобой замахивался на Стива, который, шатаясь, пытался прикрыть Макс. А Макс, маленькая, хрупкая фурия, кричала ему в лицо, тщетно пытаясь оттолкнуть.       Я не кричала. Не предупреждала. Я вошла в круг света, подняла биту — и это движение было лишено всякой грации, только чистая, физическая необходимость.       Дерево встретилось с его головой не со звонким, а с глухим, тупым, страшно-мягким звуком. Звук, который я услышу потом во сне. Билли замер. Его взгляд, полный бешенства, вдруг стал пустым, невидящим. Он не упал сразу. Сначала согнулись колени, потом он осел, как марионетка с обрезанными нитями, и грузно рухнул на пол, в пыль и осколки чьего-то спокойного вечера.       Я стояла, всё ещё сжимая биту, и смотрела на неподвижное тело Билли. В ушах шумело. Сердце колотилось где-то в горле, его удары отдавались во всём теле, угрожая разорвать грудную клетку. Я это сделала. Я. Своими руками.       Потом — рывок. Рыжий комок, тёплый и дрожащий, врезался в меня. Макс вцепилась в меня так сильно, что у нас перехватило дыхание у обеих. Её лицо было мокрым от слёз, она что-то шептала, но я не могла разобрать слов. Я просто обняла её, прижала к себе, одной рукой всё ещё сжимая ту проклятую деревяшку.       — Эми, я так испугалась, — плачет Макс и я роняю биту обнимая ее двумя руками и смотря на Харрингтона, который тоже потерял сознание, кажется от болевого шока. А после смотрю на трех таких же испуганных мальчишек.       — Все в порядке, Макс, — говорю я. — Эй, не плачь, ты сама знаешь, какой он козел. Нам нужно убраться отсюда, пока он не пришел в себя, давайте. Нужно помочь вашему другу.       — Нам нужно кое-куда, — говорит Майк.       — Ребята, — начинаю я.       — Мы честно, объясним тебе все Эм, но нам реально нужно кое-что сделать, — говорит Макс.       Чужая машина. «БМВ» Стива. Я забралась на водительское сиденье, и всё внутри сжалось от непривычности. Кожа сиденья была прохладной и гладкой, руль — тоньше, чем я привыкла, с каким-то спортивным утолщением в хвате. Перед глазами плыли детали: странные кнопки на панели, другая форма рычага КПП, прицел на капоте. Каждая мелочь вдруг обрела невероятную важность. От этого зависела жизнь. Все жизни.       Рядом, на пассажирском сиденье, тяжело и бесформенно лежал Стив. Его голова была запрокинута к стеклу, в странном, тревожном угле, шея выглядела уязвимой. Его плечо, теплое даже через ткань куртки, время от времени накатывалось на мою руку, когда я переключала передачу. Это тепло было одновременно якорем и отвлекающим фактором. Он был тяжёлым, невесомым и бесконечно хрупким в своей беспомощности. Я знала, что не могу отводить взгляд надолго — дорога требовала всего, — но и оставить его без контроля казалось предательством. Я везла не просто парня. Я везла последствия своего удара, раненого союзника и ключ к хаосу, в который мы погружались.       Я повернула ключ. Двигатель отозвался не ревом, как у «Камаро» Билли, а низким, уверенным гулом, словно мощный зверь проснулся и был готов к работе. Мы тронулись плавно, почти бесшумно. Ночь за окном была не просто темнотой, а густой, чёрной субстанцией, которая обтекала стекла и растекалась по пустынной дороге. Фонари превращались не в точки, а в длинные, тягучие полосы расплавленного золота, смазываясь по периферии зрения. Я впивалась глазами в темноту впереди, выжимала из неё каждую тень, каждый намёк на поворот, каждое отражение. Руки на руле были белыми в суставах от напряжения, но я держала курс ровно, как будто по нити, натянутой над пропастью.       Тишину в салоне нарушил Дастин. Он съёжился на заднем сиденье, зажатый между Лукасом и бледным, молчаливым Майком. Его голос, обычно такой уверенный и болтливый, звучал сдавленно и серьёзно.       — Мы должны ехать на поле. На тыквенном поле за старой мельницей. — Он сделал паузу, глотая комок в горле. — Нам нужно помочь остальным. Уиллу, Одиннадцать… Нэнси и Джонатану. Демопсы… они будут там. Их много.       Я кивнула, не сводя глаз с дороги. Кивок был коротким, резким, больше для себя, чем для него. Подтверждение приказа, который я уже отдала сама себе: Двигайся. Не думай. Веди.       — Демо… что? — мой собственный голос прозвучал удивительно спокойно, почти плоским, будто его выдавливали из меня прессом. Но внутри всё горело холодным, ясным пламенем. — Вы имеете в виду… собак? — Я на секунду отвела взгляд в зеркало заднего вида, поймав там четыре пары широко раскрытых глаз. — Тогда объясните мне, чёрт вас всех подери, НОРМАЛЬНО! Что значит «демопсы»? Я надеюсь, в Хоукинсе нет просто чертовых врат в ад, которые охраняет трёхголовый Цербер, а вы все — не греческие герои на каникулах!       В салоне повисла напряжённая тишина, нарушаемая только шумом двигателя. В зеркале я увидела, как они переглянулись — не с испугом, а с какой-то ошеломлённой, почти обидной растерянностью. И они начали говорить. Перебивая друг друга, вставляя реплики, сбиваясь и снова находя нить. История лилась обрывочно, страшно, нелепо. Исчезновение Уилла Байерса прошлой осенью. Девочка с выбритой головой и номером вместо имени, которая появилась из ниоткуда в одном пижамном платье. Демогоргон. Существо из другого мира, из «Изнанки». Потом — «демопсы». Целая стая. Истязатель Разума. Одиннадцать либо Оди. Сила её разума. Правительственная лаборатория под видом энергетической компании. Сеть лжи, покрывающая весь город.       Я слушала, и мир вокруг — знакомый, скучный Хоукинс с его футбольными матчами и торговым центром — трескался и рассыпался, как гнилая скорлупа. Под ним открывалась бездна, тёмная, пульсирующая и реальная. Каждое слово этих детей било по сознанию, но странным образом укладывалось в пазл. В ту необъяснимую тревогу, что витала в воздухе с первого дня. В те странные отключения электричества, в нелепые истории в газетах об «утечках химикатов». Это была не сказка. Это была карта территории, на которую мы уже ступили.       Именно в этот момент, на пике этого безумного откровения, когда моё восприятие реальности трещало по швам, Стив на переднем сиденье застонал.       Тихий, прерывистый звук, полный боли и непонимания. Его тело дрогнуло, веки затрепетали. Голова медленно, мучительно повернулась от стекла, и его взгляд, мутный, не сфокусированный, пополз по салону, пока не остановился на мне. В его глазах не было ни злобы, ни страха. Только глубокая, животная растерянность и вопрос, который он ещё не мог задать. Он пришёл в себя. В самую сердцевину кошмара.       — Куда мы едем? — хрипло говорит он. Потом дергается садясь резко. — Нет, нет, нет. Вы подговорили ее ехать на поле?

***

      После «маленького» пожара в туннелях, после душераздирающего визга демопсов и адреналиновой дрожи, не отпускавшей даже спустя часы, Стив развёз всех по домам. Последней остановкой был наш дом.       Машина замерла у тротуара, и на мгновение мир сжался до размеров салона. За окном — спящая, безразличная улица Хоукинса, освещённая лишь бледным светом одинокого фонаря. Тишина была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь приглушённым постукиванием остывающего двигателя и собственным громким стуком сердца в ушах. В этой тишине отчётливо звучало каждое воспоминание прошедшей ночи: запах гари и чуждой органики, холод биты в руках, решительный взгляд Стива в свете фар. Стив выключил двигатель. Звенящая тишина обрушилась на нас, теперь уже абсолютная       Макс сидела сзади, притихшая, укутанная в чужую куртку, которую ей дал Дастин. Я медленно повернулась к ней. Моё лицо в зеркале заднего вида казалось мне чужим — с тёмными кругами под глазами, со следами сажи на щеке, но живым. Невероятно живым. Я попыталась улыбнуться, уголки губ дрогнули, выдавая не радость, а глубочайшую усталость и облегчение.       — Макс, — позвала я её шёпотом, будто боясь разбудить спящих демонов за окном. — Мы дома.       Сестра вздрогнула, как будто вынырнула из глубины собственных мыслей. Она кивнула, быстро, почти судорожно, и её пальцы вцепились в ручку двери.       — Спокойной ночи, Стив, — пробормотала она, и её голос звучал хрипло от напряжения. — И… спасибо, что подвез.       Она выскользнула из машины и почти бегом, не оглядываясь, скрылась в темноте входной двери.       Дверь захлопнулась, оставив нас вдвоём в этой тихой, тёплой капсуле. Он вздохнул, провёл ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль и усталость, а потом открыл свою дверь и вышел. Через мгновение он открыл и мою.       Ночной воздух обжёг кожу прохладой. Я вышла, ощущая, как каждая мышца ноет от перенапряжения. Мы стояли на тротуаре, разделённые всего метром асфальта, но пропасть из стыда, адреналина и нового, неловкого понимания казалась гораздо шире.       Стив встал рядом, прислонившись к капоту машины, и я впервые позволила себе действительно разглядеть его. При свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из мрамора усталости — ссадина на скуле, синяк под глазом, губы, сжатые в тонкую линию. Но в его глазах, обычно таких насмешливых или наглых, теперь была только глубокая, почти физическая усталость и что-то мягкое. Что-то… человечное.       — Э… — начал он, и его голос, охрипший от криков и дыма, дрогнул меньше, чем я ожидала. Он снова провёл рукой по затылку, нервным жестом. — Спасибо. За… ну. За то, что не дала твоему братцу превратить моё лицо в фарш.       Я замерла. Внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок. Сердце отозвалось резким, громким ударом, будто пытаясь вырваться из груди. «Братец». Даже сейчас, после всего, он старался облечь это в шутку. Чтобы не было так страшно.       — Не… не стоит благодарности, — выдохнула я, уставившись на трещину в асфальте у своих ног. Смотреть прямо в эти усталые, искренние глаза было невыносимо. — Я просто… не могла больше смотреть.       — Нет, — он покачал головой, и в его голосе зазвучала твёрдая, не допускающая возражений нота. — Правда. Если бы не ты тогда, у дома… я бы, наверное, не отделался парой синяков. И сегодня… — он сделал паузу, собираясь с мыслями, подбирая слова, которые давались ему нелегко. — Ты была там. Со всей этой… ерундой. Ты не сбежала. Ты была… чертовски храброй. Невероятной. Даже я в начале хотел сбежать.       Его слова падали на меня, как тёплые, тяжёлые капли после долгой засухи. Я сжала пальцы, чувствуя, как в ладонях, помнящих хватку деревянной рукояти, вспыхивает странное тепло, смешанное с фантомной дрожью. Я не была храброй. Я была загнанной в угол. Но он видел это иначе.       — Это была… единственная возможная мера, — прошептала я, всё ещё глядя в ту трещину, будто в ней был записан ответ на все вопросы. — Он бы не остановился. Никогда. Пока кто-то не остановит его по-настоящему.       — Я понял, — кивнул Стив, и в углу его рта дрогнуло подобие улыбки — не той, прежней, самодовольной, а усталой, понимающей. — Поздно, но понял. И ты… — он сделал шаг ближе, всего на полшага, сократив расстояние между нами. Его взгляд стал пристальным, серьёзным. — Ты спасла там не только свою сестру. Сегодня. В тех туннелях. Ты прикрывала детей. Ты не растерялась. Не каждый способен на такое. Даже те, кто… — он запнулся, — кто думает, что способен.       Я наконец подняла на него глаза. И попала прямо в этот взгляд — усталый, мягкий, полный немого уважения. В нём не было ни намёка на флирт, на ту легкомысленность, с которой он, как я слышала, обычно общался с девушками. Это был взгляд равного. Воина, признающего другого воина. И что-то глубоко внутри меня, скованное годами страха и напряжения, дрогнуло и начало медленно оттаивать. Не от страха. Не от паники. От признания. От понимания, что иногда настоящая сила — не в грубой силе, как у Билли, и не в показной крутизне, а в этой тихой, железной решимости сделать то, что должно быть сделано. Даже если руки дрожат. Даже если сердце готово выпрыгнуть из груди.       — Ты тоже, — вырвалось у меня тихо, почти неосознанно. — Не каждый, получив по лицу и узнав про… про всё это, — я слабо махнула рукой в сторону, имея в виду весь безумный космос Хоукинса, — вернулся бы туда. Чтобы защищать детей, которые тебя даже недолюбливают.       Стив фыркнул, но в его глазах мелькнула искорка чего-то горького и знакомого. — Да уж. Глупость, наверное, высшей пробы.       — Не глупость, — возразила я. — Это… достойно.       Мы снова замолчали, но теперь тишина между нами была не неловкой, а наполненной этим новым, тихим пониманием. Слов было больше не нужно. Весь ужас и всё мужество ночи висели в воздухе между нами, понятные без объяснений.       — Ну что ж, — наконец сказал Стив, оттолкнувшись от капота. — Тебе надо отдыхать. Выглядишь… — он запнулся, ища подходящее слово.       — Как после драки с демопсами и пожара? — я закончила за него, и на моём лице впервые за эту бесконечную ночь появилось что-то, отдалённо напоминающее настоящую, слабую улыбку.       Он рассмеялся — коротко, хрипло, но искренне. — Что-то вроде того.       — Тебе тоже не помешает поспать, — заметила я, кивая в сторону его разбитого лица. — И… приложи что-нибудь холодное к этому синяку.       — Ага, — согласился он, делая шаг назад, к водительской двери. Он замер, снова посмотрев на меня. Взгляд его был тёплым и каким-то… бережным. — Доброй ночи, Эми…       И мое имя в его устах прозвучало не как формальность, а мягко, почти заботливо.       — Доброй ночи, Стив, — ответила я, и голос мой уже не дрожал.       Он кивнул, сел в машину и закрыл дверь. Через секунду фары осветили улицу, и «БМВ» плавно тронулась с места, растворившись в темноте.       Я долго стояла на тротуаре, слушая, как звук мотора стихает вдалеке, пока его не поглотила ночная тишина Хоукинса. В груди по-прежнему было тяжело и тепло. И впервые за долгое время эта тяжесть не была грузом страха. Она была тяжестью пережитого. Памятью о ночи, когда я не сбежала. И о взгляде того, кто это увидел и понял.