Пролог

«От лица Автора»

845 год. Шиганшина. Дом Асти.

Последние лучи заката пробивались сквозь запылённое окно, будто цеплялись за комнату из последних сил — так цепляется за жизнь человек, которому уже нечего терять.Свет ложился на пол неровными полосами, рассекая тишину, словно лезвие. В этих золотисто‑алых клиньях медленно, почти торжественно, кружилась пыль, поднятая сквозняком из приоткрытой форточки. Казалось, она не оседала, а застыла в воздухе, боясь нарушить эту хрупкую, болезненную тишину. В воздухе висел густой, сложный запах. Старого, рассохшегося дерева, которое помнило ещё ту эпоху, когда люди не боялись стен. Сухих целебных трав, развешанных пучками. Запах металла — точильного камня, стали, старой крови, которая намертво въелась в поры этого дома. Запаха одиночества, которое въелось в стены, в доски, в саму суть этого дома. Запаха человека, который давно перестал ждать и надеяться, но всё ещё дышал. Астия Ровис не сидела на подоконнике, как делают мечтатели. Она стояла спиной к двери, у грубо сколоченного стола, заменявшего ей и алтарь, и плаху. Её пальцы — длинные, с идеально чистыми ногтями, методично водили точильным камнем по лезвию длинного, узкого кинжала. Лезвие было старым, но смертельно опасным. Ш-ш-ш-ш… Ш-ш-ш-ш… Шипение стали о камень было единственным звуком, нарушающим тишину, таким ритмичным и гипнотизирующим. Каждое движение Астии было лишено малейшей суеты. Так точат оружие только в двух случаях: либо перед боем, либо чтобы заглушить мысли, которые рвут изнутри. Ш-ш-ш-ш… Она замерла на секунду, подула на лезвие, сдувая металлическую пыль, и проверила остроту подушечкой большого пальца. Кровь выступила мгновенно — тонкая и алая. Астия равнодушно слизнула её и продолжила точить. Боль была привычной, её боль… Стук в дверь прозвучал как удар хлыста. Твёрдый и лишённый малейшей неуверенности. Три коротких, чеканных удара костяшками по старому дубу. Это не был робкий стук соседа, пришедшего за солью. Не был нервный перестук разносчика газет. Это был стук человека, который привык, что двери открываются перед ним. Человека, который не терпит преград. Астия не вздрогнула. Её спина осталась прямой, как стрела, а рука не дрогнула. Шипение камня не прервалось ни на секунду. Она медленно, с болезненной тщательностью провела лезвие от рукояти к острию в последний раз, перевернула кинжал, полюбовалась на тонкую, сияющую кромку — и только тогда, не оборачиваясь, бросила в пространство: — Открыто. Голос её был абсолютно плоским, как поверхность мёртвого озера в безветренный день. Ни страха, ни радости, ни надежды. Просто ничего… Дверь со скрипом отворилась, впуская в комнату высокую фигуру в длинном зелёном плаще Разведкорпуса. Тень упала на пол, вытянулась, словно незваный гость, которого не ждали, но о приходе которого догадывались. Затем дверь закрылась и снова остались только полосы заката, танцующая пыль и два человека, между которыми было теперь больше, чем расстояние. Командир Эрвин Смит стоял на пороге, медленно стягивая капюшон. Его лицо — высеченное из гранита долга, утрат и непрожитого горя — было непроницаемо. Но глаза… Его пронзительные, тяжёлые, всё видящие глаза скользнули по комнате. По знакомой до боли, но изменившейся до неузнаваемости обстановке и по одинокой женской фигуре у стола. Он смотрел на девушку, которую знал лучше, чем самого себя. Девушку, что была всегда рядом. Стояла за его плечом в самых кровавых битвах. Смеялась над его редкими шутками. Спорила с ним до хрипоты за картами поздней ночью. Девушку, которая была… кем? Другом? Сестрой? Он никогда не дал бы этому определения, но знал одно: без неё мир был беднее. А теперь между ними выросла огромная стена, через которую нельзя пробиться. Это стена из молчания, глубокой боли, и из имени, которое нельзя произносить. — Астя… — выдохнул он. Имя прозвучало глухо и безвозвратно в тишине, как выстрел. Астия медленно опустила кинжал. Положила его на стол рядом с точильным камнем. Провела пальцами по столешнице — туда-обратно, словно прощаясь с чем-то. И только потом развернулась. Повернулась лицом к тому, кто когда-то был самым родным её человеком. Лицо её было маской из идеально, вылепленного холодного фарфора. Ни одной трещины и излома. Глаза — когда-то смеющиеся, тёплые — теперь стали цвета потускневшей бронзы. В них не было ни страха, ни почтения, ни боли. Только бесконечная, абсолютная усталость и… пустота. Ей было всё равно на всё и всех. На него. На его визит. На его слова. И от этого равнодушия Эрвину стало больнее, чем если бы она закричала или бросилась на него с кулаками. — Командир Эрвин Смит собственной персоной, — произнесла она, и каждое слово было отточено. В голосе звучало ядовитое презрение. — Какая честь для моей ничтожной обители. Она научилась. Научилась контролировать дрожь в пальцах. Научилась не чувствовать, как сердце колотится о рёбра. Научилась запирать ярость — ту, что колола где-то глубоко, в самом тёмном подвале души. Теперь её голос был лишён тембра, лишён эмоций. Теперь она говорила, как говорят с покойником. С тем, кто уже ничего не чувствует. — Для чего пришёл, командир? — она сделала ударение на его звании, превратив титул в ругательство. — Или ты заплутал? Эрвин не моргнул. Он не ожидал иного приёма. Он знал её слишком хорошо, чтобы надеяться на объятия. Его собственное лицо оставалось неподвижным — высеченным из того самого гранита, который она так ненавидела. Он понимал каждую ноту в её голосе. Каждый источник этой ледяной стены. Понимал — и принимал. Как принимают смерть товарища. — Я знаю, что обещал тебе, — сказал он тихо. Голос его, обычно громкий и командный, сейчас звучал приглушённо, почти по-человечески. — Я знаю, что поклялся больше никогда не появляться в твоей жизни. Не тревожить тебя и не напоминать о себе. Он замолчал. Провёл ладонью по лицу — жест, который он позволял себе только в минуты крайней усталости. Он не видел её два года, точнее видел, но видел издалека. Между ними было два года разлуки. Два года, за которые она успела превратиться из живого, смеющегося солдата в эту… статую. В ходячее напоминание о своей самой большой ошибке. Он хотел обнять её. Просто подойти и обнять, как раньше. Почувствовать тот покой, который он испытывал, когда она была рядом. Но он знал — сейчас её прикосновение будет подобно удару ножа. — Но? — спросила она. В её голосе появилась острая насмешка. — Не томи. Почему нарушил своё обещание? Эрвин сделал глубокий вдох. Ноздри его раздулись. — Но мне нужна твоя помощь, — сказал он прямо. Без предисловий и дипломатии. Его голос стал низким, весомым, как удар кузнечного молота по наковальне. — Разведкорпусу нужна твоя помощь. Астия… ты нужна. Ты нам нужна. В воздухе повисла пауза. Натянутая, как тетива арбалета перед выстрелом. Астия не шелохнулась. Её взгляд был направлен на него, она словно видела позади Эрвина какой-то старый, залитый кровью кадр из памяти. — Ты нужна человечеству, — добавил он тише. И тогда она рассмеялась. Это был не смех. Это был звук, который не должен был вырываться из человеческого горла. Сухой, рваный, похожий на кашель умирающего. В нём не было радости. В нём была только горечь — такая концентрированная, что, казалось, ею можно было травить титанов. — Человечеству? — переспросила она, и голос её дрогнул впервые. Появилась ядовитая и опасная краска — смешно... Она сделала шаг вперёд. Один шаг. Но в нём было столько угрозы, что даже Эрвин, не раз смотревший в глаза смерти, напрягся. — Знаешь, командир, что смешно? — продолжила она, и её голос набирал обороты, становился громче. — Ты всегда говорил о человечестве. О будущем. О великой цели. А я смотрела на тебя и верила. Я, дура, верила в каждое твоё слово. Её глаза вспыхнули. Наконец-то в них появился огонь. Но это был не тёплый огонь очага. Это был пожар — бешеный, всепожирающий. — Я шла за тобой в ад, Эрвин! — выкрикнула она, впервые назвав его по имени. Без звания. Без почтения. Просто по имени, как равного. — Я убивала, я теряла друзей, я смотрела, как люди, которыми я дорожила, исчезают в пастях тварей! И знаешь, что я говорила себе каждый раз? Эрвин молчал. Он знал, что сейчас не его очередь говорить. — Я говорила: «Эрвин знает, что делает. Эрвин видит дальше. Эрвин строит лучшее будущее». — Она усмехнулась, и усмешка эта была страшнее крика. — А знаешь, что я поняла потом? Она подошла ещё ближе. Теперь их разделяло не больше трёх шагов. — Ты не строишь будущее, — прошептала она. — Ты идёшь по головам ради своей мечты. И плевать тебе, сколько трупов останется за спиной. Плевать, чьи сердца будут разбиты. Плевать на тех, кто верил тебе. — Астя… — Не перебивай меня! — рявкнула она. — Ты пришёл просить помощи? Ты хочешь, чтобы я снова надела этот чёртов плащ? Чтобы я снова рисковала жизнью ради тебя? Она ткнула пальцем в его грудь. Палец дрожал. Впервые за весь разговор дрожал. — Твоими методами, командир, всё человечество вымрет быстрее. Гораздо быстрее, чем от пастей титанов. Она была права. И она знала, что права. И он знал, что она права. И в этом была вся невыносимая, леденящая душу горечь их противостояния. Потому что правда была на её стороне. Но и на его тоже. Просто правда была разной. Эрвин сделал шаг вперёд. Не угрожающе. Скорее, как человек, пытающийся сократить дистанцию, через которую уже не долетают слова. Через которую уже ничего не долетает, кроме ненависти. — Астя, — сказал он, и в голосе его впервые проскользнуло что-то человеческое. Что-то, от чего у неё внутри всё сжалось. — Я понимаю твою злость. Я принимаю её. Ты имеешь на неё право. Больше, чем кто-либо. — Ты ничего не понимаешь, — процедила она сквозь зубы. — Понимаю, — твёрдо сказал он. — Я знаю, что потерял тебя. Я знаю, что потерял твое доверие. И я смирился с этим. Но твой брат… Он замолчал. Посмотрел ей прямо в глаза. В эти потускневшие бронзовые глаза, в которых когда-то отражалось всё небо. Она двинулась. Не бросилась. Не напала. Она просто оказалась перед ним. Одно неуловимое, смертоносное движение — и холодное лезвие только что заточенного кинжала упёрлось точно в центр его груди. Там, где под зелёной тканью мундира билось сердце. Расстояние между остриём и тканью составляло меньше сантиметра. Её рука не дрожала. Ни капли. Глаза, теперь совсем близко, пылали. Не огнём. Огня в них больше не было. Они пылали лютым, вечным холодом абсолютного нуля. Тем холодом, что царит в космосе между звёздами. Тем холодом, что убивает быстрее любого пламени. — НЕ СМЕЙ! — Её голос сорвался с той самой цепи, на которую она его посадила два года назад. Он прозвучал хрипло, сдавленно, пропитанно такой нечеловеческой болью и ненавистью, что даже каменный лик Эрвина Смита дрогнул. Дрогнул впервые за много лет. Она дышала тяжело, рвано. Грудь вздымалась. — Никогда, — прошептала она, и в этом шёпоте было больше силы, чем в крике. — Никогда не произноси и не упоминай его. Никогда. Ты не имеешь права. Остриё кинжала чуть надавило на ткань. Под ним что-то хрустнуло — нить, или ребро Эрвина, которому стало тесно. — Ты… — она запнулась, сглотнула ком в горле. — Ты даже не представляешь, что ты сделал. Ты не знаешь, какой груз я несу каждую ночь. Какие сны мне снятся. Какое имя я выкрикиваю в пустоту, когда думаю, что никто не слышит. — Астя… — Замолчи! — Она надавила сильнее. Ткань мундира вмялась. Ещё чуть-чуть — и лезвие войдёт в плоть. — Ты пришёл просить помощи? Ты получил ответ. Проваливай. И никогда не возвращайся. Она говорила теперь шёпотом. Но этот шёпот был страшнее любого крика. Потому что в нём не было истерики. В нём была ледяная, абсолютная решимость. — Иначе в следующий раз я убью тебя, — закончила она. — И ты знаешь, командир… я это сделаю. Она могла. И он знал это. Он видел её в деле. До всего этого кошмара. Она была лучшей. После Леви Аккермана — лучшей. Возможно, в чём-то даже другой. Непредсказуемой. Интуитивной. Той, кто чувствует бой каждой клеткой своего тела. И этой интуицией сейчас руководила чистая, незамутнённая ненависть и бездонная боль. Эрвин медленно, очень медленно отступил на шаг. Кинжал не последовал за ним. Астия осталась стоять на месте, остриё всё ещё направлено в пустоту, где секунду назад билось его сердце. Он посмотрел на неё. Взгляд командира, стратега, убийцы — был тяжёл и невыносимо печален. В нём не было гнева на угрозу. Не было страха перед смертью. Было лишь глубокое, бездонное сожаление. И непоколебимая решимость, которую не сломить ни ненавистью, ни лезвием, ни даже угрозой смерти от руки той, кого он когда-то считал самым близким человеком. — Прости меня, — тихо сказал он. Это было всё, что он мог сказать. Не оправдание. Не просьбу о прощении. Просто признание вины. Той вины, которую он нёс на своих плечах каждый день. И которую никогда не сможет сложить. Даже если захочет. Он кинул на неё последний взгляд. Взгляд на тень великого солдата. На ходячее напоминание о его самой горькой цене. На живой памятник всем, кого он принёс в жертву ради своей мечты. Затем развернулся. Накинул капюшон. И вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно. Как выстрел. Как приговор. Как захлопнувшаяся крышка гроба. Астия стояла неподвижно. Всё ещё с кинжалом в вытянутой руке. Всё ещё глядя туда, где только что стоял он. Потом, очень медленно, словно у неё сломали позвоночник, её рука опустилась. Лезвие блеснуло в последнем луче заходящего солнца — кроваво, зловеще, прекрасно. Где-то далеко, за стенами этого дома, за стенами Шиганшины, за Стенами, мир продолжал существовать. Где-то Эрвин Смит шёл к своей следующей жертвенной игре. Где-то титаны бродили за стеной Марии, бессмысленные и вечно голодные. А в этой комнате, в полосах умирающего света, девушка по имени Астия Ровис снова осталась одна. С холодным оружием в руке. С ледяной пустотой внутри. И с воспоминанием о брате, имя которого нельзя было произносить вслух. Она медленно поднесла лезвие кинжала к щеке. Холодная сталь коснулась разгорячённой кожи. Приятно. Больно. Спасительно. И только тут, в абсолютной тишине, когда за дверью не осталось никого, когда даже пыль замерла в воздухе, боясь пошевелиться — по её каменной щеке медленно, противясь всей её воле, всей её выучке, всей её ненависти — скатилась одна-единственная, предательская слеза. Она упала на лезвие. Звякнула, как капля дождя по жести. И исчезла, не оставив следа. Астия закрыла глаза. Глубоко вздохнула. А когда открыла их снова — в них не было ничего. Только тишина. Но где-то в глубине шкафа, аккуратно сложенные и вычищенные до зеркального блеска, ждали своего часа УПМ и зелёный плащ Разведкорпуса. Они ждали. Терпеливо. Как ждут только неживые вещи. Их час ещё не пробил. Он пробьёт позже. Когда стена рухнет. Когда небо затянет дымом. Когда пыль этой рухнувшей стены смешается с кровью и пеплом. Когда выбора не останется. И ей придется сделать выбор. Ради памяти того, чьё имя нельзя было произносить. Ради тех, кто ещё жив. И, возможно — хотя она никогда не признается себе в этом — ради того, чтобы снова увидеть командира с усталыми голубыми глазами, который, как и она, нёс на своих плечах слишком много мёртвых.