Глава 4

«От лица Эрвина»

842 год. Город Шиганшина. Возвращение из экспедиции.

Туман уже начинал рассеиваться, медленно, неохотно, будто не желая отпускать нас из своих холодных объятий. Тяжёлые серые клочья ещё висели над полями, цеплялись за верхушки деревьев, но солнце уже пробивалось сквозь них — сначала робкими золотистыми лучами, потом всё смелее, настойчивее. Небо очищалось. Тучи уходили на восток, открывая за собой бледную голубизну — ещё не яркую, не летнюю, а какую-то осеннюю, прозрачную, почти хрустальную. Воздух после тумана был влажным, тяжёлым, он оседал на форме, на лице, на руках холодной росой, но внутри меня было пусто… Наше возвращение из экспедиции было тяжёлым. Таким тяжёлым, что я даже не мог подобрать слов, чтобы описать эту тяжесть. Она была не физической — мышцы привыкли к нагрузкам, тело давно забыло, что такое лёгкость. Она была где-то глубже. В груди. В костях. В каждом воспоминании, которое всплывало перед глазами, стоило только закрыть их. Мы должны были построить опорный пункт. База должна была служить нам временным убежищем, а также снабжать нас газом для маневренного оборудования. Кис Шадис, наш главнокомандующий, грезил этим проектом. Он говорил о нём на каждом совещании, на каждой тренировке, перед каждой вылазкой. «Опорный пункт — это ключ к свободе», — твердил он. — «Если мы сможем закрепиться за стеной, если у нас будет база, мы сможем продвигаться дальше». Но всё пошло по заднице, как обычно… Кис ошибся. Если бы он тогда послушал меня… если бы он хоть раз прислушался к моим словам, когда я говорил, что это место опасно, что разведка не закончена, что мы не знаем всех сил противника… было бы всё не так. Но Кис был слишком одержим этим опорным пунктом. Он считал, что мы должны построить его любой ценой, чтобы дальнейшие вылазки проходили проще. Он не учел одного — того факта, что это место просто кишило аномальными титанами. Аномальными. Я помнил их лица. Если это можно было назвать лицами. Они двигались не как обычные титаны — не хаотично, не бессмысленно. Они словно знали, где мы. Словно ждали нас. Словно кто-то привёл их туда. А ещё поднялся туман. Густой, молочный, непроглядный. Он скрыл титанов до последнего момента. Мы услышали их раньше, чем увидели. Топот. Рёв. Крики. И только потом — силуэты, вырастающие из белой пелены, как кошмары наяву. Мы потеряли очень много солдат…слишком много… Сейчас мы проезжали через город Шиганшину. Копыта лошадей цокали по булыжной мостовой — устало, тяжело, без обычного ритма. Животные чувствовали наше настроение. Они шли медленно, опустив головы, их бока тяжело вздымались. Из ноздрей вырывался пар, смешиваясь с утренним холодом. Впереди, шагах в десяти, шёл Кис Шадис. Он не ехал. Он шёл пешком, ведя лошадь в поводу. Его фигура — высокая, сутулая, в запылённом плаще — казалась сломленной. Он всегда был гордым, всегда держал спину прямой, даже когда всё шло не так, но сегодня он выглядел так, будто нёс на плечах не только свой вес, но и вес всех, кого мы оставили за стеной, на нём не было лица. Я не знал, как ещё это описать. Его черты — жёсткие, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта — застыли в каком-то неестественном спокойствии. Он не смотрел по сторонам. Не реагировал на шепотки горожан. Он просто шёл. Шаг за шагом. Будто хотел уйти от всего, что случилось, или, наоборот, — дойти до самого дна. У нас снова был полный провал. Мы потеряли больше половины солдат. Много раненых, очень много. Телеги с телами растянулись на сотни метров — деревянные борта, затянутые брезентом, под которым угадывались человеческие очертания. Много телег, слишком много… Морган еле уцелел, если бы Астя вовремя не подоспела и не перерезала того титана, его бы уже не было с нами. Я видел это своими глазами — десятиметровый выродок сжимал его в руке, поднося к пасти. Астя вылетела из тумана, как зелёная молния, и через секунду титан уже падал, а Морган лежал на земле, живой, целый, только мокрый от слёз и крови. Наши лошади были до невозможности измотаны. Они еле передвигали ноги. Я чувствовал, как подо мной дрожит мой жеребец — его мышцы сводило от усталости, он тяжело дышал, иногда спотыкался, но продолжал идти. Верный и стойкий, как и мы. Рядом со мной ехала Астя. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени — синие, глубокие, как у человека, который не спал несколько ночей. На скуле — ссадина, на рукаве — тёмное пятно, похожее на кровь. Её тёмные волосы выбились из прически и падали на лицо, но она не убирала их. Она смотрела прямо перед собой, но взгляд её был пустым — она видела что-то другое. То, что произошло там. За стеной. Я так же, как и она, как и остальные, был подавлен. Мы потеряли слишком многих. Слишком много имён, которые теперь нужно было записать в список, отправить письма родным, объяснить матерям, отцам, жёнам, почему их сыновья, мужья, братья не вернутся. Мы не говорили с ней. Мы понимали друг друга без слов. Нам обоим было больно. И говорить об этом вслух не имело смысла. Зато город просто гудел. — И это всё, кто вернулся? — говорил молодой парень, стоя на крыльце своего дома. В его голосе звучало презрение. Он был молод — лет восемнадцать, не больше, — с ещё не сформировавшейся фигурой и чистыми, не знавшими войны глазами. — Видимо, остальных съели, — сказал взрослый мужчина. Коротко, грубо, с каким-то злым удовлетворением. Он скрестил руки на груди и смотрел на нас, как на неудачников. — Вот что бывает, когда выбираешься за стены, — добавил другой. Пожилой, с седой бородой, в потрёпанной одежде. Он сплюнул на землю и отвернулся. Я сжал поводья. Моё тело напряглось. Пальцы побелели, впиваясь в сыромятную кожу. Я чувствовал, как желваки заходили на скулах, как кровь прилила к лицу. Многие солдаты тоже стали отводить взгляды. Кто-то опустил голову, кто-то нахмурился, кто-то сжал кулаки. Я видел, как молодой солдат — ему было не больше семнадцати — отвернулся и вытер глаза рукавом. Он плакал и стыдился этого. Народ не понимал, что говорил. Они видели в нас только бессмысленных, неумелых, нажиравшихся на их налоги людей. Они не понимали, что мы умираем для того, чтобы они смогли когда-нибудь выйти за эти стены. Что мы боремся за их свободу. Но им этого не понять. Люди, которые в жизни не видели, как выглядят титаны, никогда нас не поймут. Я окинул взглядом Астию. Она просто кипела от злости. Я видел это по тому, как она сжимала поводья — костяшки побелели, пальцы дрожали. По тому, как её челюсть была сжата, а губы превратились в тонкую линию. По тому, как её глаза — тёмно-карие, обычно такие живые и тёплые — стали холодными, как сталь. Она была готова и драться, и убивать, и высказать всё, что думает о них. Её состояние можно было понять — она чуть не потеряла Моргана. Она видела, как титан сжимал его, как он кричал, как слёзы текли по его лицу. Она спасла его. Но она не могла спасти всех. И эта боль, это бессилие сейчас выплёскивались в гневе на тех, кто смел осуждать. Я накрыл её руку, которой она держала поводья. Моя ладонь — большая, грубая, в шрамах — легла на её маленькую, тёплую ладонь. Она вздрогнула от неожиданности, потом подняла на меня глаза. Я мотнул головой в знак отрицания. Мой жест говорил: «Не надо. Они того не стоят». Её взгляд метался между моим лицом и толпой. Я видел борьбу внутри неё — желание выкрикнуть всё, что накипело, и понимание, что это ничего не изменит. Она на секунду прикрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Её грудь поднялась и опустилась под зелёным плащом. Потом снова посмотрела на меня. Её глаза — большие, тёмные, влажные — встретились с моими. В них ещё кипела злость, но уже не такая слепая. Она еле заметно кивнула. И уголки её губ чуть дрогнули в грустной, вымученной улыбке. Этот знак означал: «Хорошо, я поняла». Я убрал свою большую руку от её маленькой. Мои пальцы ещё чувствовали тепло её кожи. До неё дошло. Она всегда была умной девушкой. Хоть возраст у неё был достаточно мал — слишком мал для всего, что ей пришлось пережить, — она очень рано выросла. Слишком рано. Тогда, когда я только её увидел, когда мы в первый раз заговорили, познакомились — уже тогда я дал себе обещание оберегать этого ребёнка. Эту весёлую, тяжелохарактерную девушку. Я очень рад, что она появилась в моей жизни. Она принесла в неё радость, веселье. В этом мире крови, убийств и жестокости она приносила сюда всё самое хорошее. — Мозес! Мозес! — раздался вдруг крик. Я поднял голову. Из толпы вышла женщина. Средних лет, в простом сером платье, с платком на плечах. Её лицо было бледным, глаза — расширенными, полными страха. Она пробивалась сквозь толпу, расталкивая людей локтями, не замечая их недовольных взглядов. — Простите! Я что-то нигде не вижу Мориса! — кричала она, обращаясь к Кису. — Скажите, где мой сын?! Её голос был наполнен страхом. Тем особым страхом, который появляется, когда ты уже знаешь ответ, но не хочешь его слышать. Она боялась услышать те слова. Слова о том, что её сын не вернулся. Но в ней была надежда. Надежда всегда умирает последней. Мне было больно смотреть на эту женщину. — Это мать Мозеса, — сказал наш командир. — Отдавай. Один из солдат — молодой, с красными от слёз глазами — слез с лошади. Его руки дрожали, когда он достал из перемётной сумы свёрток. Белая ткань. Аккуратно сложенная. На ней — тёмные пятна. Он подошёл к женщине и протянул свёрток. — Это всё, что нам удалось вернуть, — сказал Кис. Обычным тоном командира, без эмоций и сочувствия. Женщина взяла свёрток. Её пальцы дрожали. Она медленно, будто боясь, развернула ткань. И увидела руку своего сына. Кисть. Пальцы. Обрывок рукава форменного кителя. Она замерла на секунду. Её лицо исказилось — сначала непониманием, потом ужасом, потом болью. А потом она упала на колени. Прямо на булыжную мостовую. Прижала останки к груди. И закричала. Это был не крик. Это был вой. Так воют раненые звери, когда понимают, что спастись не удастся. Так воют матери, когда хоронят своих детей. Она ревела громко и больно. Её тело сотрясалось от рыданий, плечи вздрагивали, голова была запрокинута к небу, слёзы текли по щекам, смешиваясь с уличной пылью. Народ замолк. Даже те, кто только что насмехался над нами, опустили глаза. Кто-то перекрестился. Кто-то отвернулся. Кто-то заплакал вместе с ней. Кис опустился на одно колено. Он хотел что-то сказать. Я видел, как его губы приоткрылись, как он набрал воздуха в грудь. Но женщина перебила его. — Но ведь мой сын принёс какую-то пользу? — спросила она, всхлипывая. Её голос был хриплым, срывающимся, почти шёпотом. Кис замер. Его лицо — обычно такое непроницаемое — дрогнуло. Я понимал. Мы все понимали. Её сын умер зря. Мы ничего не смогли узнать о титанах. Совсем ничего. Ни о том, откуда они берутся. Ни о том, что им нужно. Ни о том, как их остановить навсегда. Ничего. Астия выглядела такой бледной. Ей было плохо от этой душераздирающей картины. Я видел, как она отвела взгляд, как её губы задрожали, как она сжала поводья так, что побелели костяшки. — Может, он не совершил никаких подвигов… — продолжала женщина, и её голос становился всё громче, всё отчаяннее. — Но ведь смерть моего сына хоть как-то помогла человечеству в борьбе с ними?! Последние слова перешли на крик. Безутешная мать хотела услышать слова, что её сын погиб не зря. Что эта боль не зря. Что его жизнь имела смысл. — Конечно… — начал Кис. Он хотел соврать. Я видел это по его глазам. Он хотел сказать то, что говорят всегда: «Да, его смерть приблизила нас к победе», «Мы узнали много нового», «Он погиб героем». Но он не мог. Он понял, что устал врать. Всем. Себе. Народу. Таким матерям. О том, что мы добились хоть чего-то. — …нет, — выдохнул он. — За эту экспедицию наш корпус… нет. За всё время… МЫ НЕ ДОБИЛИСЬ НИКАКИХ РЕЗУЛЬТАТОВ! Его голос сорвался. Он кричал. Я никогда не слышал, чтобы Кис Шадис кричал. — ИЗ-ЗА МОЕЙ ГЛУПОСТИ НАШИ СОЛДАТЫ ПОГИБЛИ ВПУСТУЮ! МЫ ТАК И НЕ СМОГЛИ ДАЖЕ ПРИБЛИЗИТЬСЯ К ТАЙНЕ ЭТИХ ЧУДОВИЩ! Из глаз Киса брызнули слёзы. Слёзы горя. Разочарования. Бессилия. Ему было больно. Как и нам всем. Я не мог смотреть на эту картину. Он был прав. Мы не добились ничего. Совсем ничего.

Дорога до Разведкорпуса.

Мы выехали за ворота Шиганшины. Погода стояла уже солнечная. Тучи рассеялись окончательно, открывая небо — чистое, голубое, бесконечное. Облака плыли медленно и бесшумно, как белые корабли в океане. Ветер стих, а птицы пели где-то вдалеке, но их голоса казались приглушёнными, будто доносились из другого мира. Сейчас мне вообще казалось, что всё остановилось. Всё стало тихим и безмолвным. Солдаты молчали. Лошади тоже — они передвигались почти бесшумно, их копыта ступали по мягкой лесной дороге без обычного цокота. Даже не слышно было пения птиц. Шелеста листьев на деревьях. Шума ветра. Либо я настолько ушёл в свои мысли, либо действительно мир замер. Я никогда не видел командира таким… Как правильно сказать? Сломленным. Сейчас он ехал с опущенной головой впереди. Его спина, всегда такая прямая, была сгорблена. Плечи поникли. Он ехал, но ощущение было, что он просто плёлся. Он не жил сейчас, он просто существовал. После его слов в Шиганшине солдаты стали ещё темнее. Кто-то опустил голову. Кто-то смотрел в пустоту. Кто-то вытирал слёзы, стараясь, чтобы никто не видел. Ко мне подъехала Астия. Её лошадь поравнялась с моей. Я услышал её дыхание — неглубокое, частое. Она всё ещё была бледной, но уже не такой, как раньше. К ней возвращались силы. — Ты как? — спросила она. В её голосе были грусть и переживание. Она смотрела на меня своими большими тёмно-карими глазами — в них отражалось небо, деревья, моё собственное усталое лицо. — Дерьмово, — ответил я тяжело. Слова вышли хриплыми, будто я долго молчал. Я откашлялся. — А ты? — спросил я. — Так же… — сказала Астия, опуская голову. Её плечи поникли. Она крутила в пальцах поводья, не глядя на дорогу. — Как Морган? — спросил я и посмотрел на Моргана, который ехал на лошади такой же подавленный. Он был бледен. На его лице красовались синяки и ссадины, на руке — повязка, пропитанная кровью. Он смотрел перед собой пустыми глазами и не реагировал ни на что. — Жить будет, — ответила Астия. — Отделался ушибами и синяками… ему очень повезло. В её голосе звучала благодарность. Судьбе. Своим рефлексам. Тому, что она успела. — Ты молодец, — сказал я, глядя на неё. — Ты хороший командир и отличный боец. Она улыбнулась мне. Грустно, устало, но искренне. — Спасибо тебе, — сказала она. — За что? — За то, что всегда рядом со мной, — сказала Астия. — За то, что помогаешь мне. За то, что учишь меня. — За это не благодарят, — сказал я, тоже мягко улыбаясь. — А я буду, — ответила Астия. Я уже не представлял свою жизнь без этого маленького человека. Как маленькую сестрёнку, которую я буду всегда оберегать.

Разведкорпус.

Территория Разведкорпуса встретила нас тишиной. Ворота были распахнуты настежь. Часовые застыли в карауле, их лица были напряжёнными — они уже знали. Все уже знали. Кис Шадис просто молча зашёл в здание. Не оглядываясь. Не попрощавшись. Просто шагнул в темноту коридора и исчез. Я слез с лошади. Ноги затекли после долгой дороги, но я не подал виду. Конюх — мальчишка лет шестнадцати, с веснушками и испуганными глазами — сразу же подхватил мою лошадь. — Ханджи, займись ранеными, — скомандовал я. Она кивнула и тут же убежала в сторону лазарета. Её зелёный плащ мелькнул между зданиями и пропал. — Флагон, объяви солдатам, что им даётся два дня на отдых, — продолжил я. — И они могут поехать к родным. Все тренировки и наряды тоже будут отменены. — Есть, — ответил командир и направился к строю. — И отправьте ко мне Кола, как только его зарисовки местности будут готовы, — сказал я Флагону. Он кивнул. Кол был солдатом, который занимался рисованием местности за территорией стены. С помощью его рисунков мы делали карты. Он был отличным художником — его работы были точными, детальными, почти живыми. — Мик, что там с новобранцами? — спросил я другого командира. — Через неделю уже будут выпускаться, — ответил мужчина с усами. Его лицо было усталым, под глазами залегли тени. — Хорошо, — сказал я. — Вы тоже отдохните. Нам всем сейчас не помешает отдых. Я повернулся и пошёл к зданию штаба. Командиру сейчас было очень тяжело. Поэтому я, как командир всех отрядов, взял на себя эту роль.

Кабинет Эрвина.

Я направился к своему кабинету. Необходимо было разобрать сегодняшнюю вылазку. Нужно снова пересмотреть всё. Карты. Показания. Потери. Может, я что-то упустил? Может, можно было сделать что-то иначе? Я открыл дверь в кабинет. Он был небольшим, но светлым. Окно выходило на плац — сейчас пустой, с редкими лужами после утреннего тумана. Стол — простой, деревянный, заваленный бумагами. Стул — жёсткий, неудобный. Я не любил роскошь. Я сел на стул. Потер переносицу. Тяжело…

Через некоторое время.

В мой кабинет постучали, отрывая меня от написания рапорта об этой экспедиции. — Войдите, — сказал я, поднимая глаза. Ко мне зашёл Копер. Он выглядел уставшим — под глазами тени, форма мятая, волосы растрёпаны. Но в его глазах уже теплилась жизнь. Он умел восстанавливаться. Быстрее, чем другие. — Кол уже закончил? — спросил я. Копер отрицательно покачал головой. — Тебя вызывает командир Кис Шадис, — сказал он. — Сказал, это важно. Он сейчас в кабинете совещаний. — Хорошо, — сказал я, вставая со стула. Сегодня Копер был слишком серьёзным. Даже не дурачился. Видимо, сейчас он тоже устал. Как и мы все. — Ты в порядке? — спросил я, подходя к нему. — Жить буду, — ответил тот, грустно усмехаясь. Его усмешка была кривой, вымученной, но это был первый признак того, что жизнь возвращается. — Завтра у вас будет два дня увольнения, — сказал я ему. — Мог бы съездить с Астей домой в Шиганшину. — Не-не-не, — Копер замахал руками. — Я уже запланировал провести эти дни в компании красивых девочек и бутылочки виски. Он ухмыльнулся. Вот я и узнал нашего весельчака. Я закатил глаза. Копер всегда был любителем девочек. Поправочка — красивых девушек. Уж очень он их любил. А девочки — его. Даже очень сильно. Одного его взгляда, улыбки хватало, чтобы девушка сошла с ума. Он был далеко не уродом — ещё тем красавцем. Высокий, светловолосый, голубоглазый. Не мужчина, а мечта любой девушки. — Годы идут, а ты не меняешься, — сказал я. — А ты всё такой же ворчун, — сказал мне Копер, подмигивая. Какой он всё-таки балбес.

Кабинет совещаний.

Коридоры штаба были тихими в этот час. Тяжёлые дубовые двери, каменные стены, запах старой бумаги и воска — здесь время текло иначе, чем снаружи. Каждый шаг отдавался эхом, будто здание само напоминало: ты не один. Здесь принимали решения, от которых зависели жизни. Я подошёл к знакомой двери в конце коридора. Массивная, с бронзовой ручкой, потускневшей от времени и тысяч прикосновений. Сколько раз я входил сюда за последние годы? С отчётами, с картами, с планами. С хорошими новостями и с плохими. Сегодня — очередной разбор экспедиции. Я толкнул дверь. Внутри было просторно. Высокий потолок, тяжёлые шторы на окнах, приглушающие дневной свет. В воздухе пахло деревом, кожей и едва уловимым табаком — Кис иногда позволял себе выкурить трубку после тяжёлых совещаний. Длинный стол из тёмного дуба стоял ровно по центру. Вокруг него — те, кого я знал годами. Те, с кем делил хлеб и опасность. Кис Шадис — главнокомандующий Разведкорпуса — сидел во главе стола. Его лицо было спокойным, почти отстранённым. Но я знал этот взгляд. Что-то витало в воздухе. Что-то, чего он ещё не сказал. Справа от него сидел Мик Захариас. Майор Разведкорпуса. Один из самых надёжных полевых лидеров, известный холодным стратегическим умом и вниманием к своему отряду. Высокий, хорошо сложенный мужчина, с чёлкой светлых волос, разделённой пополам. Усы и борода придавали ему суровый вид, но я знал, что под этой серьёзностью скрывается человек, способный на неожиданную теплоту. Почти всегда он ходил с серьёзным и спокойным лицом — как сейчас. Его главная особенность — острое обоняние. Оно позволяло различать запахи конкретных людей и указывать, находятся ли титаны поблизости. В вылазках это помогало нам не раз. Мик был одним из сильнейших солдат корпуса. И одним из тех, кому я доверял безоговорочно. Слева от него пустовало место. Там должен был сидеть я — командир всех отрядов. Моё кресло стояло пустым, ожидая, пока я займу его. Рядом с Миком располагался Флагон Туррет, один из командиров. Как лидер, Флагон приоритезировал безопасность и координацию своего отряда. Он предпочитал тщательное планирование безрассудным подвигам. У него были короткие, белые, взъерошенные волосы и серый цвет глаз. На подбородке — лёгкая щетина. Он сидел прямо, сложив руки на столе, и смотрел на Киса с лёгким беспокойством. Рядом с моим местом располагалась Ханджи Зоя. Майор Разведкорпуса, главный исследователь. Она занималась изучением гигантов — страстно, одержимо, готовая идти на любые риски ради раскрытия тайн мира. Её каштановые волосы были собраны в высокий конский хвост, карие глаза горели за стёклами очков. Сейчас — в тонкой оправе, закреплённых на голове с помощью полос ткани. Во время боевых действий она носила квадратные очки в толстой оправе, но в повседневности предпочитала эти. Ханджи была готова жертвовать собой ради общего блага и без колебаний вступала в бой с титанами. Её интеллект и сообразительность, способность выдвигать гипотезы и подтверждать или опровергать их с помощью исследований спасали нам жизнь не меньше, чем клинки. Я закрыл за собой дверь. Тяжёлая, с едва слышным скрипом. Прошёл к своему месту. Стул качнулся под моим весом, когда я сел. Тишина повисла в комнате. Кис молчал. Смотрел куда-то сквозь стол, сквозь стены, сквозь само время. Я знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые приняли решение и теперь собираются с духом, чтобы озвучить его. Мик не двигался. Флагон перевёл взгляд с Киса на меня, потом обратно. Ханджи крутила в пальцах перо, хотя на столе лежали только карты. Я ждал. Наконец Кис заговорил. — Сегодняшние потери в экспедиции случились полностью по моей вине. Голос был ровным. Спокойным. Слишком спокойным для человека, который только что взял на себя ответственность за смерти. Никто не заговорил. Мы молчали. Потому что знали: Кис не из тех, кто перекладывает вину. Если он сказал — значит, так и есть. — Произошедшее подтолкнуло меня к одной мысли, — продолжил он. — Я понял, что не могу быть главнокомандующим Разведкорпуса. Я замер. — Поэтому я ухожу в отставку. — Что?! — вырвалось у нас одновременно. Ханджи первой нарушила тишину после общего возгласа. Она подалась вперёд, чуть не скинув со стола карту. — Но главнокомандующий… — начала она, но Кис поднял руку. Жест был мягким, но твёрдым. Он не терпел возражений. — С сегодняшнего дня, — сказал Кис, глядя прямо на меня, — вашим главнокомандующим становится Эрвин Смит. Воздух в комнате стал другим. Я почувствовал, как что-то сжалось в груди. Как время замедлилось. Как взгляды всех присутствующих скрестились на мне. Что? Я? Главнокомандующий? Я посмотрел на Киса. В его глазах не было сомнений. Только усталость. И что-то ещё — облегчение? Нет. Скорее, уверенность. — Я поручаю тебе эту должность, Эрвин, — сказал Кис, и каждое слово падало в тишину тяжёлым камнем. — Не потому, что хочу сбежать от ответственности. Многие годы я наблюдал за тобой и уже давно решил, что после меня будешь ты. Он сделал паузу. Обвёл взглядом комнату — Мика, Флагона, Ханджи, меня. — Твой огромный опыт, твои тактики и стратегии спасали нам жизни много раз, — продолжил Кис. — Я уверен, что с этой должностью ты справишься на славу. Я открыл рот, чтобы что-то сказать. Не знал что. Слова застревали в горле. — А как же вы? — спросил Мик. Голос его был ровным, но я уловил в нём нотку беспокойства. Привязанности. Мик не был сентиментальным человеком, но Кис командовал нами долго. Очень долго. Кис еле заметно улыбнулся. Уголки губ дрогнули — и всё. — А я найду работёнку попроще, — сказал он. Шутка. В такой момент — шутка. Это было так по-кисовски. Он встал из-за стола. Стул скрипнул, отъезжая назад. Кис обошёл стол медленно, глядя на каждого из нас. На Мика — надёжного, как скала. На Флагона — осторожного, но верного. На Ханджи — горящую, живую, бесконечно преданную делу. На меня. — Для меня была честь сражаться с вами плечом к плечу, — сказал Кис. — Спасибо вам. Он развернулся и пошёл к двери. Сапоги стучали по каменному полу. Раз. Два. Три. Дверь открылась. Кис шагнул за порог. И закрыл её за собой. Щелчок замка прозвучал как точка. Как финал. Как конец целой эпохи. Тишина. Мы молчали. Я смотрел на закрытую дверь. На то место, где только что стоял человек, который вёл нас через ад. Который брал на себя вину за чужие ошибки. Который только что оставил меня одного с грузом, к которому я не был готов. Или был? Я не знал. Ханджи смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Её пальцы перестали крутить перо. Она замерла, будто боялась, что любое движение разрушит хрупкую тишину. Мик сидел неподвижно. Его лицо ничего не выражало — привычная маска. Но я видел, как сжаты его челюсти. Как напряжены плечи. Флагон опустил взгляд на стол. Он смотрел на карту, но не видел её. Мы все сейчас не видели ничего, кроме одной мысли. Кис ушёл. Теперь главнокомандующий — Эрвин. Я медленно перевёл взгляд на пустое место во главе стола. На стул, который только что занимал Кис. На потёртую кожу, на лёгкую вмятину от его спины. Это моё место теперь. Мысль была чужой. Неправильной. Слишком тяжёлой. — Эрвин… — тихо позвала Ханджи. Я поднял на неё глаза. — Ты в порядке? — спросила она. Я хотел сказать «да». Хотел кивнуть и улыбнуться, как делал всегда. Но сейчас не мог. — Я не знаю, — ответил я честно. Мик медленно повернул голову в мою сторону. — Кис не ошибается в людях, — сказал он. — Если он выбрал тебя — значит, ты готов. — Готов ли? — переспросил я. — Я командовал отрядами. Но корпусом… — Ты справишься, — отрезал Мик. В его голосе не было сомнений. Только сталь. Флагон поднял взгляд. — Мы поддержим тебя, — сказал он тихо. — Все мы. Я посмотрел на каждого из них. Мик. Флагон. Ханджи. Люди, на которых я мог положиться. Люди, которые верили в меня. Даже когда я сам не был уверен. — Спасибо, — сказал я. Слово вышло хриплым. Я откашлялся. — Но сейчас… — я перевёл взгляд на дверь, за которой скрылся Кис, — сейчас мне нужно подумать. Ханджи кивнула. Она поняла. Мик встал, отодвинув стул. Флагон последовал его примеру. — Мы оставим тебя, — сказал Мик. — Но если понадобишься — мы рядом. Они вышли. Ханджи задержалась на секунду у двери, обернулась, хотела что-то сказать — но только кивнула и выскользнула в коридор. Дверь закрылась. Я остался один. В комнате было тихо. Так тихо, что я слышал своё дыхание. И стук сердца. Я смотрел на пустое место во главе стола. Теперь это моё. Я медленно поднялся. Обогнул стол. Остановился за стулом Киса. Потрогал спинку. Кожа была прохладной и гладкой. Столько рук касалось её до меня. Столько судеб было решено на этом месте. Я сел. Стул был удобным. Слишком удобным. Как будто созданным для того, чтобы просиживать на нём долгие часы. Принимать решения. Подписывать приказы. Хоронить людей. Я положил руки на стол. Посмотрел на карту, расстеленную передо мной. Стены. Территория. Титаны. Смерть. Всё это теперь лежало на мне. Я закрыл глаза. В голове проносились картины. Экспедиции. Потери. Лица тех, кого мы оставили за стенами. Тех, кого не смогли спасти. Кис ушёл не потому, что струсил. Он ушёл, потому что понял: кто-то другой справится лучше. И он выбрал меня. Открыл глаза. Посмотрел на дверь, за которой скрылся старый главнокомандующий. — Я не подведу тебя, Кис, — сказал я тихо. Слова ушли в пустоту. Но они были сказаны. И это имело значение.

Штаб Разведкорпуса. Плац. Утро следующего дня.

Солнце только начинало подниматься из-за Стены, окрашивая небо в бледно-золотистые тона. Утренний воздух был прохладным и прозрачным, как родниковая вода. Роса ещё блестела на траве, и где-то вдалеке пели птицы — редкие гости в этих краях, но сегодня они словно чувствовали важность момента. Весь личный состав Разведкорпуса был выстроен на плацу. Ровные ряды солдат в зелёных плащах с крыльями свободы застыли в ожидании. Ветра почти не было, и ткань плащей неподвижно висела на плечах. Лица — серьёзные, сосредоточенные. Никто не знал, зачем их собрали. Но напряжение висело в воздухе, как перед бурей. Я стоял в стороне от строя, на небольшом возвышении. Рядом — Мик, Ханджи, Флагон. И Кис. Кис выглядел… спокойным. Таким, каким я не видел его давно. Словно с его плеч сняли тяжёлый груз. Он стоял прямо, смотрел на солдат без обычной жёсткости. Сегодня он не командовал. Сегодня он прощался. — Вольно, — сказал Кис. Голос разнёсся по плацу, негромкий, но отчётливый. Солдаты чуть расслабили плечи, но любопытство в глазах не угасло. Кис сделал шаг вперёд. — Я собрал вас здесь, чтобы сообщить важную новость, — начал он. — Сегодня я покидаю пост главнокомандующего Разведкорпуса. По рядам прошёл шёпот. Кто-то удивлённо переглянулся, кто-то замер с открытым ртом. Солдаты переступали с ноги на ногу, не зная, как реагировать. — С сегодняшнего дня, — продолжил Кис, и его голос стал твёрже, — вашим новым главнокомандующим становится Эрвин Смит. Он повернулся ко мне. Сделал приглашающий жест. — Прошу. Я сделал шаг вперёд. Внутри всё сжалось. Не от страха — от ответственности. Я смотрел на сотни лиц. На молодых солдат, которые только начали свой путь. На ветеранов, переживших десятки экспедиций. На тех, кто верил в Разведкорпус. На тех, кто сомневался. Все они теперь были моими. — Солдаты Разведкорпуса, — начал я, и голос прозвучал ровно, как я и хотел. — Я не буду обещать вам лёгкой жизни. Вы знаете, куда пошли. Вы знаете, на что подписались. Мы теряем людей. Мы несём потери. Но мы не останавливаемся. Тишина стояла такая, что я слышал дыхание первого ряда. — Потому что за стенами — правда. И мы её найдём. Чего бы это ни стоило. Я обвёл взглядом строй. — Я не буду вашим другом. Я не буду вашим отцом. Я буду тем, кто приведёт вас к цели. Даже если придётся идти по костям. Даже если придётся жертвовать. Потому что цель оправдывает средства. Запомните это. Кто-то в задних рядах выдохнул. Кто-то сжал кулаки. И тогда я увидел её. Астия стояла в третьем ряду. Среди других солдат. Форма сидела на ней идеально — зелёный плащ, ремни УПМ, тёмные волосы собраны в высокий хвост. Её лицо было серьёзным, сосредоточенным. Она смотрела на меня. Её глаза — карие, глубокие, как омут — сияли. В них не было страха. Не было сомнения. Только восхищение. Только гордость. Только вера. Чистая. Искренняя. Безоговорочная. Она рада за меня. Её губы чуть дрогнули в улыбке — едва заметной, такой, что никто бы не увидел со стороны. Но я увидел. Я смотрел на неё долю секунды. Потом перевёл взгляд дальше. — Приступаем к работе, — закончил я. — Разойтись. Солдаты начали расходиться. Гул голосов, шорох сапог по траве, лязг металла. Кто-то обсуждал новость, кто-то молчал, переваривая. Астия развернулась и пошла вместе со всеми. На секунду она обернулась — и поймала мой взгляд. Улыбнулась шире. И скрылась в толпе. Я стоял на возвышении и смотрел ей вслед, пока Мик не тронул меня за плечо. — Эрвин, — сказал он тихо. — Кис ждёт тебя. Хочет поговорить наедине. Я кивнул. — Где он? — В своём кабинете. То есть… уже не в своём. Мик усмехнулся уголком губ — редкость для него. Я повернулся и пошёл к штабу.

Кабинет главнокомандующего. Час спустя.

Дверь была приоткрыта. Я толкнул её и вошёл. Кис стоял у окна, спиной ко мне. Смотрел на плац, где ещё не разошлись последние солдаты. Его руки были сложены за спиной. В кабинете пахло табаком — он всё-таки закурил трубку в последний раз. — Закрой дверь, — сказал Кис, не оборачиваясь. Я закрыл. Прошёл к столу. Не сел — встал рядом. Кис был старше меня, выше, но сейчас он казался почти обычным. Без мундира главнокомандующего — просто человек. Уставший. Решившийся. — Ты хорошо говорил, — сказал Кис, наконец поворачиваясь. — Жёстко. Чётко. Без лишних соплей. Солдатам нужно знать, что их ведёт тот, кто не боится принимать трудные решения. — Спасибо, — ответил я. — Не благодари, — отмахнулся Кис. — Это не комплимент. Это факт. Он подошёл к столу. Провёл рукой по столешнице — медленно, словно прощаясь. — Я сидел за этим столом четырнадцать лет, — сказал он тихо. — Четырнадцать лет принимал решения, от которых зависели жизни. Четырнадцать лет хоронил людей. И каждый раз думал: «А может, кто-то другой справился бы лучше?» Он посмотрел на меня. — Потом я понял. Не в том дело, кто справится лучше. В том, кто сможет нести этот груз дальше. Не сломается. Не свернёт. — Почему я? — спросил я. Вопрос вырвался сам. Я хотел знать. Нужно было знать. Кис усмехнулся. Редкая, почти грустная усмешка. — Потому что ты способен на то, на что я никогда не был способен, Эрвин. Он подошёл к окну. Снова посмотрел на плац. — Я всегда старался минимизировать потери. Спасти каждого. Верил, что можно победить, не жертвуя. Но война с титанами так не работает. Я понял это слишком поздно. Он повернулся ко мне. — А ты понял раньше. Ты умеешь жертвовать. Ты умеешь смотреть на шахматную доску и видеть не фигуры, а цель. И это жестоко. Но это единственный способ выиграть. Я молчал. — Не теряй эту способность, — сказал Кис. — И не позволяй чувствам затуманить разум. Как бы ни было тяжело. Кого бы ни пришлось оставить. Он замолчал. Тишина повисла в кабинете, тяжёлая, как свинец. — У меня будет к тебе просьба, — сказал Кис. — Какая? — Присматривай за ними, — он кивнул в сторону окна, за которым всё ещё виднелись фигуры солдат. — За этими детьми. За Ханджи — она слишком горячая голова, её нужно иногда останавливать. За Миком — он надёжен, но не всегда видит дальше своего носа. За… Он запнулся. — За этой девчонкой. С чёрными волосами. Астией. Она… особенная. У неё большое сердце. Слишком большое для этого мира. Не дай ему разбиться. Я сжал челюсть. — Постараюсь, — сказал я. Кис кивнул. — Этого достаточно. Он отошёл от окна. Поправил воротник рубашки — уже без мундира, по-простому. — Теперь о себе, — сказал он. — Я уезжаю сегодня. — Куда? — спросил я, хотя догадывался. — В кадетский корпус, — ответил Кис. — Буду учить зелёных сопляков азам. Кто знает, может, выращу из них толк. Он усмехнулся. На этот раз теплее. — Кис, — сказал я. — Ты уверен, что это правильное решение? — Абсолютно, — ответил он без колебаний. — Моё место там. Среди тех, кто только начинает. Я смогу дать им то, что не дал себе вовремя — правильные уроки. Может, тогда они будут терять меньше. Он подошёл ко мне. Протянул руку. — Я горжусь тем, что служил с тобой, Эрвин. Не разочаруй меня. Я пожал его руку. Крепко, по-мужски. — Не разочарую, — сказал я. Кис кивнул. Разжал ладонь. Направился к двери. На пороге он обернулся. — И ещё, Эрвин… — сказал он. — Да? — Будь осторожен. Не только с титанами. С людьми тоже. Иногда они опаснее. Он вышел. Дверь закрылась. Я остался один в кабинете, который теперь был моим. Сел в кресло. Провёл рукой по столешнице — туда, где только что лежала ладонь Киса. Теперь мои часы пошли.

Кабинет Эрвина. Некоторое время спустя.

Золотистая пыль кружилась в скудных лучах послеполуденного солнца, пробивавшихся сквозь высокое окно. Я сидел. Просто сидел, обхватив ладонями холодный деревянный подлокотник командирского кресла. В голове — ватная, оглушающая тишина после долгих часов официальных поздравлений, рукопожатий, взвешенных взглядов старших офицеров и скрытой ревности некоторых сослуживцев. На столе, моём столе, лежала печать командира Разведкорпуса — тяжёлый, бездушный кусок металла, чей вес казался несоизмеримым с тем, что он теперь означал. Эрвин Смит. Командир. Слова отскакивали от стен сознания, не желая впитываться. Я видел их отражение в полированной столешнице, в темноте оконного стекла, в блеске пустого подстаканника для перьев. Всё здесь пахло чужим: старым табаком прежнего хозяина, пылью на книжных корешках, строгой официальностью, которой ещё предстояло стать своей. Эта комната была теперь центром моей вселенной, и от этой мысли слегка кружилась голова. В эту самую тишину, густую, как смола, врезался чёткий, дробный стук в дверь. Не осторожный, а уверенный — три отрывистых удара, знакомых до боли. — Заходи, — мой голос прозвучал хрипловато от долгого молчания. Дверь отворилась быстро, без скрипа, и в щелевидном проёме сначала показалась копна непослушных чёрных волос, а потом и всё лицо, озарённое улыбкой такой яркости, что она, казалось, физически разгоняла мрачные тени в углах кабинета. Астия. Она стояла на пороге, немного запыхавшись, будто бежала сюда через весь квартал, в своём вечно слегка мешковатом кителе, из-под которого виднелась поношенная рубашка. Её щёки раскраснелись, на лбу блестели капельки пота — она действительно бежала. — Капитан Эрвин Смит! — выпалила она, и её голос, звонкий и чуть насмешливый, заполнил всё пространство. Она вскинула руку в идеальном, парадном салюте, прижав кулак к сердцу так сильно, что, казалось, вот-вот стукнет себя в грудь. Стояла навытяжку, подбородок задран, но взгляд из-под опущенных ресниц был чистым озорством. — Астия, прекращай эту комедию, — я попытался нахмуриться, но чувствовал, как напряжённые мышцы лица предательски расслабляются. Она всегда обладала этим даром. Разряжать обстановку. Заставлять забыть о тяжести хотя бы на минуту. — Так точно, командир Эрвин Смит! — не сдавалась она, лишь на мгновение сменив титул, но сохранив весь свой наигранный пафос. Она даже сделала маленький, чеканный шаг вперёд, гремя подбитыми гвоздями сапог по деревянному полу. — Астия! — на этот раз в моём восклицании прозвучало уже больше настоящего, хоть и беспомощного, раздражения. Я зажмурился, потирая переносицу. — Хватит меня мучить в первый же день. Её ответом был не просто смех, а целый каскад счастливых, беззаботных звуков. Она заливисто рассмеялась, сбросив маску официальности, как ненужный плащ, и ввалилась в кабинет, захлопнув дверь пяткой. — Не могу, прости! — сквозь смех выдохнула она. — Ты должен был видеть своё лицо на церемонии! Такой важный, такой мрачный… Прямо как Кис в его лучшие годы. Она, не церемонясь, плюхнулась в кресло напротив, устроилась поудобнее, закинув ногу на ногу, и уставилась на меня с бездной неподдельного тепла в карих глазах. — Ну, серьёзно, — начала она, и её голос смягчился, став тёплым и бархатистым. — Поздравляю, Эрвин. Честно-честно. Если есть на свете человек, который заслужил это кресло по праву, то это ты. И плевать, что там бормочут в углах завистники. Её слова, такие простые и прямые, достигли чего-то глубокого внутри, растапливая лёд неловкости. Моя собственная официальная речь, которую я готовил утром, показалась сейчас напыщенной и пустой. — Спасибо, — сказал я, и это короткое слово прозвучало как облегчённый выдох. — Это… многое значит. Она сидела, обхватив свои колени, и вдруг её выражение лица сменилось на шутливо-задумчивое. — Так, и что теперь? — протянула она, играя пальцами по потёртой ткани штанов. — Это получается, теперь все эти церемонии, «господин командир», доклады только на «вы»? Мы с вами теперь не сможем вот так просто… болтать о всякой ерунде? Как раньше? — И снова это «вы» прозвучало из её уст нарочито, с лёгким, знакомым вызовом. Это была её любимая игра — прощупывать границы, дразнить, оставаясь при этом на своей, безопасной территории. Я откинулся в кресле, сдаваясь. Бороться с Астией было всё равно что пытаться унять ветер. — Слушай внимательно, рядовой, — сказал я, стараясь придать голосу металлический оттенок приказа, но это вышло не очень убедительно. — В качестве первого распоряжения на постекомандира Разведкорпуса приказываю тебе немедленно прекратить этот фарс. Забудь про «вы» и про салюты, когда мы наедине. Это не приказ начальника. Это… просьба друга. Её лицо озарила новая, уже победоносная улыбка. — Есть, командир! — она снова щёлкнула каблуками, уже сидя, что было физически почти невозможно. — Приказ понял. То есть, поняла. Буду мучить тебя по-старинке. Я просто покачал головой, чувствуя, как тяжёлый камень на душе начинает потихоньку крошиться. Её присутствие было как глоток свежего воздуха в этой застоявшейся, пахнущей бюрократией комнате. Наступила пауза, но не неловкая, а уютная, наполненная тихим гулом далёкой казармовой жизни за окном. — Как там наш вечный страдалец? — спросил я, переходя на безопасную, бытовую тему. — Копер выжил после утренних построений? Астия закатила глаза с такой драматической выразительностью, что этого хватило бы на целую театральную труппу. — О, не начинай! У него всё как всегда, то есть, в перманентном состоянии конца света. — То есть, совсем плохо? — уточнил я, уже зная ответ. Она фыркнула, и её нос забавно сморщился. — Сегодня три часа ныл, что его «несправедливо» лишили возможности посетить городскую ярмарку. Я еле удержала его от попытки прикинуться умирающим от несварения. Говорила, что новый командир в первую очередь проверит всех симулянтов лично. Несмотря на всё, я не смог сдержать широкой, тёплой улыбки. Образ вечно ноющего, но в глубине души золотого Копера был островком стабильности в море новых обязанностей. Астия, уловив мою улыбку, сузила глаза, как кот, почуявший добычу. — Так-так-так… — протянула она сладким голоском. — Это что я слышу? Неужели у маленькой, никому не известной Астии теперь есть покровитель на самом верху? Сам командир в приятелях ходит! Можно будет теперь отмазываться от нарядов по кухне? — Можно предположить, что твой социальный капитал несколько вырос, — сухо согласился я, но затем сделал строгое лицо, указывая на неё пальцем. — Но! Это ни в коей мере не отменяет твой долг перед корпусом в виде отработки двадцати часов исправительных работ за тот самый знаменитый побег в город. Расписание на завтра уже составлено. — Эрвин! — взвизгнула она с наигранным ужасом, хватаясь за сердце. — Да в такой-то день! Ты же теперь на вершине пищевой цепи! Мог бы махнуть рукой на старые грешки! Это же почти традиция — новый начальник, все долги списываются! — Именно потому, что я теперь на этой «вершине», — ответил я с подчёркнутой серьёзностью, — я и не могу позволить такой слабости. Дисциплина, Астия. Особенно для тех, кто к хорошему относится, как к должному, и начинает думать, что правила для них не писаны. Так что, солдат, — я позволил краешкам губ дрогнуть в полуулыбке, — с рассветом тебя ждёт сарай, пила и гора старых брёвен. Понятно? Она издала долгий, страдальческий стон и сползла в кресле, изображая полную катастрофу. Но в её глазах по-прежнему танцевали искорки. — Тиран. Деспот. Взял власть и сразу забыл старых друзей, — бубнила она, но потом не выдержала и снова рассмеялась. — Ладно, ладно, отпилю я твои дурацкие брёвна. Но только если после этого ты купишь мне тот пирог с яблоками из пекарни у Восточных ворот. В качестве компенсации за моральный ущерб. — Это мы ещё посмотрим, — парировал я, но мысленно уже поставил себе напоминание. — Зато теперь я буду первой знать все штабные секреты. Тебя же не затруднит иногда… шифры попроще объяснять? А то я, знаешь, с бумагами не очень. — Это и есть твоя следующая цель для исправления, — парировал я. — Начнём с рапортов. Твой последний по патрулю читался как приключенческий роман. Очень увлекательно, но ни капли не информативно. — Ну, я старалась добавить драматургии! — возмутилась она. — «Ветер выл, как загнанный зверь, но наш отряд, ведомый непоколебимой волей…» — Астия. — …да-да, «сводку в три предложения». Помню. Она затихла на мгновение, её взгляд стал внимательнее, изучающим. Она обвела глазами кабинет: груды бумаг, карты на стенах, пустые полки, ждущие своих книг. — А ты… как? — спросила она вдруг совсем тихо, без тени шутки. — Не гложет? Не страшно, что теперь всё… на тебе? Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Я посмотрел на карту Стены, на красные метки, обозначавшие прошлые экспедиции, на пустые места за ней — неизведанные территории, цена которых исчислялась жизнями. — Страшно, — признался я честно, не отводя глаз от карты. — Каждый день будет страшно. Но это тот страх, который нельзя игнорировать. Его нужно нести. Потому что если не я, то кто? — Никто, — просто сказала она. — Другого такого упрямого идеалиста, который верит, что за этими стенами есть что-то, кроме смерти, я не знаю. Она помолчала. — Ты справишься. Просто… не закупоривайся тут совсем, ладно? Не становись одним из этих кабинетных монстров, которые только штампуют приказы и забывают, как пахнет дождь на траве. Мы ведь всё ещё твоя семья. Её слова, такие простые, согревали лучше любого камина. — Обещаю, — сказал я, и это было искреннее обещание. — Буду выбираться. Хотя бы на ваши дурацкие спарринги, чтобы ты могла попытаться подставить мне подножку. — О, это уже дело! — она оживилась. — Я как раз новому приёму учусь. С Лизой подсмотрела. Говорит, идеально для того, чтобы валить с ног зазнавшихся командиров. Я только хмыкнул. Затем её лицо снова стало серьёзным. — И ещё что… если будет тяжело, если эти бумажные крысы из штаба начнут грызться… ты дай знать, ладно? Мы, может, и не разбираемся в их интригах, но поддержать, постоять рядом — всегда сможем. Все, от Копера до самого зелёного новичка. Ты для нас не просто командир. Ты — наш Эрвин. Комок встал в горле. Я просто кивнул, не доверяя своему голосу. — Ладно, мне пора, — она встала, потянулась, и кости хрустнули. — Ещё этих юнцов нужно на ужин строить, а то разбегутся, почём зря. Плюс за Копером глаз да глаз, а то он, чего доброго, всё-таки сбежит на свою «разведку». Она уже была у двери, её рука легла на медную ручку. — Астя, — окликнул я её. Она обернулась, вопросительно приподняв бровь. — Спасибо. Что зашла. Её лицо снова озарила та самая, солнечная, немного дерзкая улыбка. — Не за что. Я же теперь буду заходить часто. Привыкай. И она вышла, мягко прикрыв за собой дверь. Её быстрые, лёгкие шаги затихли в коридоре. Внезапно тишина в кабинете перестала быть гнетущей. Она была просто тишиной. Тяжёлое кресло подо мной, печать на столе, карта на стене — всё это оставалось тем же, но теперь было уже не чужим, а моим. Моим бременем, моей возможностью, моим долгом. И за дверью этого кабинета была не просто армия, а люди, которые верили в меня. Которых я вёл. «Наш Эрвин». С этих слов, пожалуй, и стоило начать писать новую главу.