Глава 3

«От лица Леви»

845 год. Разведкорпус. Кабинет Леви.

Солнце сегодня светило так, будто ничего не случилось. Будто где-то там, за стенами, не умирали тысячи людей. Будто мир не перевернулся с ног на голову. Я стоял у окна своего кабинета. Стекло было холодным, покрытым тонким слоем утренней пыли, которая оседала на нём каждый день, сколько бы я ни протирал. Сквозь него открывался вид на плац — серую брусчатку, выщербленную тысячами сапог, на старые казармы с облупившейся краской, на деревья, которые начинали желтеть, предвещая скорую осень. На улице было тепло — не жарко и не холодно, идеальная погода для тренировок. Небо — ярко-голубое, чистое, без единого облачка. Такое небо бывает только ранней осенью, когда лето уже ушло, но зима ещё даже не думает приближаться. Птицы пели, их голоса разносились по территории штаба, смешиваясь с редкими криками сержантов и ржанием лошадей из конюшни. Ветер шевелил листву на деревьях, срывая первые пожухлые листья, которые кружились в воздухе, прежде чем упасть на землю. Обычный день, спокойный и безмятежный. Только вот спокойствия внутри не было. Я отошёл от окна. Мои сапоги — начищенные до зеркального блеска, как и всё, что мне принадлежало — тихо ступали по деревянному полу, не издавая ни звука. Привычка с Подземного города, там любой лишний шум мог стоить жизни. Я подошёл к столу. Тяжёлый дуб, отполированный до такого состояния, что в нём можно было разглядеть своё отражение. На столе — идеальный порядок: стопка рапортов слева, стопка справа, перья в чернильнице стоят веером, под правильным углом. Пепельница — простая глиняная плошка, стояла на самом краю, чтобы случайно не задеть бумаги. Я стряхнул в неё пепел от сигареты. Табачный дым тонкой, причудливой струйкой поднимался к потолку, смешиваясь с запахом старой бумаги, чернил и древесного мыла. В этом запахе было что-то успокаивающее. Что-то, что напоминало о порядке, о контроле, о том, что здесь, в этом кабинете, я был хозяином. Но мысли мои были далеко. В мою голову снова полезли слова Эрвина. Они въелись в память, как заноза, которую не получалось вытащить. «Астия — бывшая разведчица. Лучшая из тех, кого я знал до тебя». Лучшая… Я затянулся глубже, чувствуя, как горький дым наполняет лёгкие, как он обжигает горло, заставляя глаза слегка щипать. Выдохнул. Дым растаял в воздухе. Она действительно настолько хороша? Действительно такой же солдат, как я? Или же… хотя Эрвин не стал бы приукрашивать. И зачем ему это? Он не из тех, кто разбрасывается похвалами. Если он сказал «лучшая» — значит, лучшая. Я знал Эрвина, знал его умение видеть людей насквозь. Он не ошибался в оценках. Точнее, ошибался редко. И когда ошибался — это всегда стоило жизней. Но я знал точно: Эрвина волнует не только то, что она отличный солдат с прекрасными навыками, стратег и лидер. Я видел, как ему тяжело после каждой поездки в Шиганшину. И это была не просто тяжесть от усталости или дороги. Это была тяжесть нехватки. Он хочет вернуть её потому что… скучает. Звучало странно. Командир Эрвин Смит, глава Разведкорпуса, человек, который жертвовал сотнями ради своей мечты, который отправлял людей на смерть с каменным лицом и непроницаемым взглядом — и скучает. Это было почти смешно. Но это было правдой. Несмотря на всё, Эрвин тоже человек. И он тоже умеет чувствовать. Просто старается не показывать. Прячет свои эмоции за маской, за голосом, который никогда не дрожит, за взглядом, который видит на десять шагов вперёд, но я видел. Я научился замечать то, что он пытался скрыть. Лёгкое напряжение в плечах, когда он говорил о ней. Едва заметный вздох, когда он возвращался из Шиганшины. То, как его пальцы сжимали перо, когда он перечитывал дело Копера Отера. Но тут был ещё один вопрос: он скучает по ней как по другу, товарищу и соратнику или как по возлюбленной? Хоть он и говорил, что между ними ничего не было… но может, сейчас в нём проснулись эти чувства? Может, расстояние и время сделали своё дело? Может, он понял, что потерял не просто хорошего солдата, а кого-то большего? Хотя… я не знал. Я ничего не знал и не понимал. В этих делах я был не силён. Моя жизнь была слишком короткой и слишком кровавой для романтики. Я выдохнул клубок дыма в воздух. Он медленно растаял в лучах солнца, проникающих через запылённое стекло, — красиво, почти гипнотически. Астия Ровис… интересное имя и фамилия. Не встречал подобного ни у кого. Может, она из каких-то дальних мест? Или имя выдуманное? В Подземном городе такое часто практиковали — меняли имена, чтобы скрыться от прошлого. Я и сам мог бы взять другое имя, если бы захотел. Но зачем? Леви — это я. Это всё, что у меня есть. Но если она действительно такая сильная, то должна быть здесь, с нами. Нам нужны такие солдаты, как она, здесь, а не там, в пыльном доме Шиганшины. Я стряхивал пепел, размышляя. Сигарета догорала, оставляя после себя горьковатый запах, который всегда напоминал мне о Подземном городе. О тех временах, когда табак был роскошью, которую мы могли позволить себе только после удачного «дела». О тех временах, когда каждый день мог стать последним, и единственным утешением была затяжка дыма в темноте сырых тоннелей. Из моих мыслей меня вывела залетевшая в кабинет разведчица. Она ворвалась без стука — молодые всегда такие, необученные, не понимающие, что есть правила, которые нельзя нарушать. Лет двадцать, не больше. Волосы русые, растрёпанные, выбиваются из-под форменной шапки. Глаза — огромные, расширенные от ужаса, как у лошади, которая чувствует пожар за версту. Лицо бледное, почти белое, на лбу выступила испарина. Грудь тяжело вздымается — бежала, значит. Форма на ней мятая, пуговица на воротнике расстёгнута. Видимо, бессмертная, раз решила нарушить правила. Я взглянул на неё убивающим взглядом — тем самым, от которого новобранцы бледнели и начинали заикаться, от которого самые храбрые отводили глаза, а трусы падали в обморок. Мои глаза — серые, холодные, как зимнее небо — не предвещали ничего хорошего. Я ничего не успел сказать, как она выпалила: — Капитан! Южную часть стены Марии пробили титаны! Её голос срывался, дрожал, подпрыгивал на высоких нотах. Слова вылетали пулемётной очередью, одно за другим, почти неразличимые. Мозг не хотел верить в происходящее. Что? Стену Марии пробили?! Как?! Они же держались сто лет! Сто лет, чёрт возьми! Сто лет никто не мог пробить эти стены, а теперь за один день — две? Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Внутри что-то оборвалось. Холодок пробежал по спине, от шеи до копчика. Это был тот самый страх, который я испытывал только в самые опасные моменты — когда смерть смотрела прямо в глаза. Южная часть? Это же Шиганшина… Астия тоже оттуда… что с ней стало? Она выжила? Или её съели? Странно, но эта мысль пришла первой. Не о тысячах жителей, не о последствиях прорыва, не о том, что это значит для человечества, — а о какой-то девушке, которую я даже никогда не видел. О девушке, которую называли «Кеп». Если её съели, будет даже обидно. Я ни разу даже не увидел эту легендарную «Кеп». Ни разу не посмотрел в глаза тому, кого Эрвин превозносил. Ни разу не оценил её навыки. А теперь, возможно, уже никогда не увижу. Злость сменилась удивлением, а удивление — каким-то животным ужасом, который я не испытывал уже очень давно. Титаны пробили стену. А значит, около ста тысяч человек сейчас пытаются сожрать. Сто тысяч. Это число не укладывалось в голове. Оно было слишком большим. Сто тысяч — это целый город. Это все улицы, все дома, все рынки. Это крики, которые невозможно заглушить. Это кровь, которая зальёт всё. В голове пронеслось очень много вопросов, и ответов на них не было. В последнее время вообще было очень много вопросов и очень мало ответов. Почему титаны напали сейчас? Почему они пробили именно эту стену? Кто за этим стоит? И главное — что теперь будет? — Собрать всех. Немедленно выдвигаемся! — скомандовал я, уже вставая из-за стола. Мой голос был ровным, холодным, как всегда, но внутри всё кипело. Адреналин разгонял кровь, сердце билось чаще обычного. Пальцы сами сжались в кулаки. Разведчица вылетела из кабинета пулей, чуть не сбив с ног какого-то сержанта в коридоре. Я услышал её удаляющиеся шаги — быстрые, неровные, стучащие по деревянному полу, как барабанная дробь. Я схватил плащ — зелёный, с крыльями свободы и накинул на плечи. Ткань была грубой, приятно тяжёлой. Я застегнул пряжки, поправил ремни. Движения отточенные, автоматические. Я делал это тысячи раз. Ноги несли сами. Голова работала на пределе. Нужно было отправляться как можно скорее. Времени не было. Каждая секунда промедления — чья-то смерть. Чей-то отец, мать, ребёнок. Кто-то, кто ещё час назад пил чай на кухне, сейчас лежит в луже крови. Я вышел из кабинета, и дверь за мной с глухим стуком закрылась.

Территория Разведкорпуса. Ворота.

Я вылетел из здания штаба, и меня встретил уже знакомый мне утренний воздух — свежий, с лёгкой горчинкой осени, но сейчас он казался другим тяжёлым и давящим. Будто сама природа чувствовала, что случилось что-то ужасное. Ветер изменился. Он дул с юга — оттуда, где была Шиганшина, оттуда, где горели дома и умирали люди. И в этом ветре пахло дымом. Едва уловимо, но я чувствовал. Горелым деревом, пылью и чем-то ещё — чем-то сладковатым, тошнотворным. Запахом смерти. Главные ворота уже были открыты настежь. Тяжёлые створки, окованные железом, распахнулись, пропуская нас наружу. За ними виднелась дорога — пыльная, извилистая, уходящая к горизонту. Конюхи — молчаливые, сосредоточенные — уже вывели лошадей. Их было много — десятки. Животные чувствовали напряжение людей и вели себя беспокойно: прядали ушами, били копытами о мокрую после утренней росы землю, фыркали, косили глазами. Белки глаз были видны — признак страха. Мой отряд уже был на месте. Петра — бледная, но собранная. Её рыжие волосы были аккуратно убраны под шапку, хотя несколько прядей выбились и падали на лицо. Она сжимала поводья так, что костяшки побелели, но держалась. Гюнтер и Элд — с каменными лицами, хотя я видел, как дрожат их пальцы, проверяющие крепления УПМ. Гюнтер был бледнее обычного, на его лбу выступила испарина. Элд, обычно такой весёлый и разговорчивый, сейчас молчал, и это было страшнее любого крика. Все они стояли в сёдлах, готовые к выезду. Никто не задавал лишних вопросов. Никто не паниковал. Хорошие солдаты. Лучшие. Эрвин и Ханджи стояли неподалёку. Эрвин был спокоен — внешне. Его лицо — высеченное из гранита, как всегда. Но я видел, как он сжимает поводья так, что костяшки побелели, а на лбу выступила тонкая сетка морщин — признак того, что он напряжён. Его голубые глаза, обычно холодные и непроницаемые, сейчас смотрели куда-то вдаль, за горизонт, туда, где было облако дыма. Он видел то, чего не видели другие. Он знал то, чего не знали мы. Ханджи же, наоборот, была на взводе. Она размахивала руками, отдавая указания своему помощнику — Моблиту, низкорослому парню с вечно испуганным лицом. Её очки съехали набок, волосы растрепались, на щеке красовалось пятно от чернил — видимо, она писала заметки до самого последнего момента. Я подбежал к ним. Сапоги чавкали по утренней росе, оставляя следы на мокрой траве. — Моблит, нужно собрать как можно больше медиков! — давала указания Ханджи. Её голос был на октаву выше обычного, срывался, дрожал. — Нужны бинты, лекарства, носилки! — Ханджи, мы не сможем отправить всех, — быстро ответил Моблит. — Многие медики сейчас занимаются ранеными после вылазки! Он тоже нервничал — это было видно по тому, как он переминался с ноги на ногу и теребил край рукава. Его глаза бегали, лицо покрылось красными пятнами. — Так найди сколько сможешь! — заорала Ханджи. Истеричка. — Успокойся, — сказал я ровно, подходя ближе. — Как можно быть спокойной, когда двести пятьдесят тысяч человек подверглось нападению?! — закричала Ханджи, поворачиваясь ко мне. Её глаза за стеклами очков были огромными, полными ужаса и бессильной ярости. Она размахивала руками, чуть не сбив с меня шапку. — Замолкли, — оборвал её Эрвин. Его голос был тихим, но в нём звучала такая сила, что даже Ханджи притихла. Он сказал это негромко, почти шёпотом, но каждое слово упало как камень. Даже ветер, казалось, затих на секунду. — Сейчас не время. Моблит, пусть медики занимаются ранеными разведчиками. — Но… — попыталась начать Ханджи. Её лицо исказилось — смесь гнева и отчаяния. — Это приказ, — отрезал Эрвин. — Нам пора выдвигаться. Солдаты уже были готовы. Они ждали приказа Эрвина, застыв в сёдлах, как каменные изваяния. Только лошади переступали с ноги на ногу, чувствуя напряжение. Кто-то кашлянул в тишине. Где-то звякнула пряжка. — Выдвигаемся! — прокричал Эрвин. Голос его разнёсся по территории штаба, отразился от стен, от казарм, от конюшен. Солдаты дёрнули поводья, лошади рванули с места. Копыта застучали по брусчатке, поднимая облака пыли. Ветер ударил в лицо, развевая плащи. Мы двинулись в Трост.

Дорога до Троста

В это время погода начала портиться. Сначала я заметил, что солнце перестало греть. Оно всё ещё висело на небе, но его лучи стали какими-то блёклыми, ненастоящими, будто кто-то накрыл их тонкой серой тканью. Потом я заметил, что тени стали длиннее, расползаясь по земле, как чёрные лужи. А потом подул ветер — холодный, пронизывающий, несущий с собой запах дождя. Я поднял голову. На горизонте собирались тучи. Тяжёлые, свинцовые, они медленно ползли по небу, закрывая голубизну. Края туч были рваными, и сквозь них иногда пробивались лучи солнца, но с каждым разом всё слабее. Скоро пойдёт дождь. Его нам ещё не хватало. Мы ехали быстро, как только могли. Лошади тяжело дышали, их бока вздымались, из ноздрей вырывался пар. Пот стекал по их шеям, смешиваясь с дорожной пылью, превращаясь в грязные потёки. Но они не сбавляли темпа — хорошие животные, обученные для долгих маршей, выносливые, сильные, умные. Мы проезжали деревни. Маленькие, аккуратные домики с черепичными крышами, покрашенные белой известью. Заборы из штакетника, палисадники с подсолнухами, колодцы с журавлями. Ухоженные поля с пшеницей, которая уже начала желтеть, готовая к сбору урожая. Пасущиеся коровы, которые поднимали головы и провожали нас любопытными глазами. Жизнь здесь текла своим чередом — люди не знали, что творится за горизонтом. Старуха в выцветшем платке выбивала ковёр у крыльца, методично ударяя палкой по пыльному ворсу. Мужчина в соломенной шляпе чинил забор — он забивал гвоздь, даже не повернув головы в нашу сторону. Дети бегали по улице, играя в догонялки — их звонкие голоса разносились по всей деревне, смешиваясь с лаем собак и криком петухов. Они ещё не знали. Им ещё предстояло узнать. Мы проезжали поля и луга. Высокая трава колыхалась на ветру, как море. В ней стрекотали кузнечики, летали бабочки — жёлтые, белые, с чёрными крапинками. Воздух был наполнен запахом разнотравья — полыни, клевера, ромашки. Дорога нам предстояла недолгая — ехать мы будем около часа-двух. Но это время было самым долгим в моей жизни. Каждая минута растягивалась в час. Каждый километр — в вечность. В голове крутились мысли о том, что мы увидим. О том, сколько людей уже мертвы. О том, сколько ещё умрут, пока мы едем. О том, сможем ли мы что-то сделать. Мы ехали, и было видно, как опустели наши отряды после вылазки. Пустые сёдла, которых ещё вчера не было. Лошади без всадников, которых вели в поводу. Снаряжение, сложенное в телеги. Оружие, которое больше некому носить. Многих съели. Многих покромсали. Многих раздавили. Смотреть больно было. Я ехал и заметил, как ко мне подъехала Петра. Её рыжие волосы развевались на ветру, щёки раскраснелись от быстрой езды. Она смотрела прямо перед собой, но я чувствовал, что она хочет что-то спросить. Её губы были сжаты, брови сдвинуты — она боролась с собой. — Капитан, я просто не понимаю, как это возможно, — сказала Петра, и в её голосе звучало искреннее недоумение. — Как титаны пробили стену? Они же держались сто лет! — Если бы я знал, то думаю, ответил бы тебе, — ответил я сухо. Откуда я могу знать? Сам задаюсь этим вопросом всё это время. Может, титаны поумнели? Может, у них появился командир? Может, это вообще не титаны, а что-то другое? Что-то, о чём мы даже не догадываемся? Петра заметила моё хмурое настроение, поэтому сразу замолкла. Умная девочка. Чувствует, когда лучше не лезть. Она опустила голову, её плечи поникли. Я видел, как она кусает губу, сдерживаясь. Дальше мы ехали в тишине. Но недолго. Как я и думал, всё-таки пошёл дождь. Сначала это были редкие капли — крупные, тяжёлые, они разбивались о землю, поднимая облачка пыли. Капли падали на моё лицо, на руки, на плащ — холодные, как лёд. Потом дождь усилился, превратившись в настоящий ливень. Вода лила как из ведра, заливаясь за шиворот, стекая по спине, по груди, по ногам, смешиваясь с потом и дорожной пылью. Небо теперь не было таким солнечным и голубым. Оно стало серым, мрачным, давящим. Тучи нависали над нами, как крылья гигантской птицы, готовой обрушиться на землю. Иногда в них сверкали молнии — бледные, едва заметные, но от этого не менее жуткие. Ехать становилось тяжелее из-за образовавшейся повсюду грязи. Копыта лошадей скользили, приходилось прилагать усилия, чтобы удержать их на ногах. Плащи промокли насквозь и тяжело хлопали по спинам лошадей, как мокрые тряпки. Мы стали приближаться к центральным воротам в Трост. И тут я почувствовал запах. Сначала он был едва уловимым — примесь к свежему запаху дождя, к аромату мокрой земли и травы. Но чем ближе мы подъезжали, тем сильнее он становился. Запах известковой пыли. Раздавленной штукатурки. Горящего дерева. Крови. Я знал этот запах. Он всегда сопровождал смерть. Он въедался в одежду, в волосы, в кожу. Он не выветривался днями. Он напоминал о том, что случилось, даже когда ты пытался забыть. Доезжая до ворот, мы увидели, что они были забиты под завязку беженцами. Тысячи людей. Может, десятки тысяч. Они стояли, сидели, лежали — кто где. Мокрые от дождя, оборванные, бледные. Лица — серые, как само небо. Глаза — пустые, стеклянные, в которых застыл чистый, животный ужас. Тот ужас, от которого стены и должны были защищать. Тот ужас, что мы видели только в глазах новобранцев перед первой вылазкой, умноженный на тысячу. От них пахло всей этой дурью. Страхом — кислым, липким. Потом — едким, солёным. Болезнью — сладковатой, тошнотворной. Смертью — приторной, как гниющие цветы. Старик сидел на земле, привалившись спиной к телеге. Его лицо было белым, как мел, глаза закрыты. Рядом с ним сидела женщина с ребёнком на руках — девочка плакала, уткнувшись матери в плечо, а мать смотрела в пустоту, не мигая, не двигаясь. Мужчина в разорванной рубахе брел по луже, волоча за собой пустую тележку — он даже не заметил, что в ней ничего нет. — Мы не успели, — сказала Ханджи грустно. Её голос дрожал, она смотрела на беженцев, и в её глазах стояли слёзы. — Мы бы и при хорошем желании не успели, — сказал я серьёзно. Даже если бы мы выехали в ту же минуту, когда узнали о прорыве стены, мы бы не успели так быстро добраться до Троста. Расстояние — не шутка. А дождь только замедлил нас. Иногда время работает против нас. То есть всегда. — Нужно узнать, что произошло, — скомандовал Эрвин. — Ханджи, займись беженцами. Узнай, куда их отправят, что им потребуется. И если сможешь — что они видели. Ханджи кивнула. Её лицо стало собраннее, хотя слёзы всё ещё блестели на ресницах. Она развернула лошадь и поехала в противоположную сторону, в сопровождении нескольких солдат. Её зелёный плащ мелькнул в толпе и пропал. А мы заезжали в Трост.

Трост.

Город встретил нас серостью и тишиной. Не той тишиной, что бывает спокойной, мирной, когда слышно только птиц да ветер. А той, что наступает после катастрофы — когда все крики уже отзвучали, все слёзы уже выплаканы, и осталась только пустота. Давящая, гулкая, как в могиле. Мы проезжали по улицам Троста, и беженцы всё шли и шли. Их было так много, что я удивился, как столько их выжило. Они заполнили все улицы, все переулки, все площади. Люди сидели на крыльцах домов — на каменных ступенях, покрытых трещинами и мхом. На тротуарах — прямо на мокрых камнях, не чувствуя холода. Прямо на земле — в грязи, в лужах, не обращая внимания на воду, которая пропитывала их одежду. Некоторые держали на руках детей — маленьких, испуганных, с глазами, которые видели слишком много для их возраста. Некоторые несли узлы с пожитками — всё, что успели схватить. Некоторые не несли ничего — только свою жизнь, и та висела на волоске. — Я не пойму одного, — сказал я, обращаясь то ли к Эрвину, то ли к самому себе. — Если был прорыв стены, то как смогло спастись столько жителей? — Сам не понимаю, — ответил Эрвин. В его голосе звучала задумчивость. — Но скоро узнаем. Он, как и я, был в полном шоке и непонимании. По нашим подсчётам, погибнуть должны были многие, а здесь, судя по толпам, спаслись около половины. Что-то здесь было не так. Вдалеке виднелся штаб Гарнизонного полка. Здание было небольшим — двухэтажное, из серого камня, с узкими окнами и тяжёлой дубовой дверью. На фасаде — вывеска с гербом гарнизона: две розы на фоне щита. Обычно такие штабы были разбросаны по всей территории — небольшие и неприметные. Они были сделаны для небольшого количества солдат и нескольких командиров. Основной их корпус находился за стенами Розы. Туда поступали новобранцы, где позже их распределяли по подобным городам, как Трост. Мы направлялись туда.

Штаб Гарнизонного полка в Тросте

В штабе царил хаос. Офицеры орали друг на друга, не слушая. Их лица были красными от крика, на шеях вздулись вены. Солдаты носились с пустыми глазами, не понимая, что делать. Карты на столах были исчерканы нервными, бессмысленными пометками — чёрные линии, стрелки, кресты. Кто-то плакал в углу, уткнувшись лицом в ладони. Кто-то сидел на стуле и смотрел в одну точку, не двигаясь, не моргая. На удивление, их было тоже много. Какие живучие. Может, они всё-таки ошиблись подразделением и им надо в Разведкорпус? Нам бы не помешали живучие солдатики… хотя если они ничего не умеют и ничего не делали, то понятно, почему живучие. Войдя, Эрвин одним своим видом заморозил этот хаос. Высокий, в запылённом, но всё ещё внушающем необъяснимое доверие зелёном плаще, с лицом, высеченным из гранита судьбой и волей. Он стоял в дверях, и казалось, что даже воздух в комнате стал плотнее. Его голубые глаза медленно обвели помещение, и каждый, кто встречался с ним взглядом, опускал глаза. Комната замолкла. И к нам вышел лейтенант Густав. Я видел его пару раз — в столице и в Корпусе главного гарнизонного штаба. Он был вообще зелёным — молодой, неопытный, с лицом, на котором ещё не было морщин, выжженных войной. Лет двадцать пять, не больше. Русые волосы растрёпаны, под глазами — тени, на щеке — ссадина. Форма мятая, в грязи, на рукаве — тёмное пятно, похожее на кровь. Как ему доверили эту должность, я понять не могу. — Командир Эрвин Смит, — отдал честь и произнёс лейтенант. Он очень волновался — я видел, как дрожат его руки. Пальцы подрагивали, губы были сжаты в тонкую линию. На лбу выступила испарина. От случившегося он ещё не отошёл — глаза бегали, зрачки расширены, дыхание неровное, поверхностное. — Доклад, — произнёс Эрвин. И это был не вопрос. Это был приказ, требующий немедленных объяснений. Голос его был ровным, холодным, как лезвие клинка. Лейтенант с трясущимися руками начал тараторить. Слова вылетали быстро, сбивчиво, он запинался, глотал окончания. — Командир, всё произошло неожиданно… из-под стены показался огромный титан, который был выше стены. Метров шестьдесят, не меньше. Мы не встречали таких никогда… Шестьдесят метров? Я никогда не видел таких. Самые большие, с которыми мы сталкивались, были пятнадцатиметровые. Но шестьдесят? Это же высота стены! Как такое вообще возможно? Как такая туша двигается? — Дальше этот громила пробил своей стопой стену Шиганшины… оттуда понеслось большое количество титанов… образовалась паника… люди начали убегать и топтать друг друга… был полный хаос… титаны пожирали людей одного за другим… На его лице образовался ужас, будто он снова туда вернулся. Глаза стали стеклянными, зрачки расширились, он смотрел в пустоту, видел что-то, чего мы не могли увидеть. Голос сорвался на шёпот, дрожал, как натянутая струна. Он сглотнул, провёл рукой по лицу, вытирая пот. — Потери среди гарнизона немногочисленные, — продолжил я, прерывая его молчание. — Как так произошло и получилось? Кто руководил всеми вами? Я не удостоил его взглядом. Мои глаза скользили по помещению, как по месту преступления. Я осматривал солдат — их лица, их форму, их глаза. Всё говорило о том, что они были бесполезны. Никто не знал, что делать. Никто не отдавал приказов. Они просто бегали кругами, как куры с отрубленными головами. Лейтенант замялся, побелел. Краска отхлынула от его лица, оставив его бледным, как мел. Он опустил глаза, не в силах смотреть на меня. — Там была девушка… Воздух в душной комнате натянулся, как струна перед разрывом. Я почувствовал, как Эрвин замер рядом со мной. Всего на секунду. Но я заметил. Его плечи напряглись, пальцы сжались в кулаки. — Девушка? — Эрвин повторил это слово. Его голос был ровен, абсолютно спокоен. Но я, стоя в полушаге сзади, почувствовал едва уловимое напряжение в его плечах. Лёгкое, почти незаметное. Но я чувствовал. — Да, сэр. В зелёном плаще. Разведкорпуса. Но… её никто из нашего гарнизона не знал в лицо. Она появилась будто из воздуха, сразу после прорыва. Наш взгляд с Эрвином встретился мгновенно. В этом взгляде не было вопросов — было безошибочное узнавание. Так это была ты, Астия Ровис. — Рассказывай, что она сделала, — сказал я, делая шаг вперёд. Лейтенант сглотнул. Его кадык дёрнулся. Он начал говорить сбивчиво, но постепенно его речь становилась более связной. — Мы… мы пытались хоть как-то эвакуировать население, но была толпа, паника… Никто никого не слушал. Мы кричали, но нас не слышали. Мы пытались построить коридор, но толпа сносила нас. И тут… показалась она. У неё были тёмные волосы, невысокая. И глаза… карие. Такие… — он искал слово, но не нашёл. — Ближе к делу, — перебил его я. Зачем мне слушать про её волосы, а уж тем более глаза? Мне надо услышать, что она сделала. Что она такого совершила, что спасла тысячи людей? Каким образом одна девушка смогла остановить хаос, с которым не справился целый гарнизон? Лейтенант извиняюще опустил глаза. Его щёки залились румянцем — от стыда или от напряжения. — По ней сразу было видно, что она не наша. Не из гарнизона. Она двигалась иначе… плавно, уверенно. Как будто родилась с этим оборудованием. С каждой произнесённой деталью в комнате становилось всё тише. Все перестали дышать. Даже солдаты, которые до этого носились по штабу, замерли и слушали. Кто-то замер с открытым ртом. Кто-то опустился на стул. Кто-то прислонился к стене. — И она… она начала орать на нас. Отдавать приказы. Но не так, как мы, которые сами не знали, что делать. А так… будто она уже сто раз это проходила. Её голос был громким, но не сорванным. Она говорила так, что её слышали все. Даже те, кто был далеко. Лейтенант оживился. В его глазах загорелся огонь. Он жестикулировал руками, изображая, как Астия отдавала приказы. — Она сказала, как правильно эвакуировать население. Что надо организовать коридор для эвакуации. Чтобы пропускали женщин и детей вперёд. Чтобы не паниковали. А потом… потом собрала нас, у кого было маневренное оборудование, и сказала сражаться с титанами. Парень говорил всё быстрее, оживляясь, забывая о том, что в помещении были командиры. В его голосе пробивался шок, смешанный с потрясённым уважением. Глаза его блестели, на губах появилась слабая улыбка — первая за всё время. — Она резала титанов так быстро и уверенно, я никогда такого не видел. Мы просто отвлекали, а она… она убивала их одного за другим. Один удар — и титан падает. Один удар — и всё. Она не позволяла сражаться с титанами нашим солдатам — только отвлекать. И мы верили. Он умолк, переводя дух. Его грудь тяжело вздымалась, лицо раскраснелось. На его грубом, молодом лице сквозь слой усталости и страха проступило нечто новое — гордость. И почти благоговение. — Она везде была. Разгоняла паникёров, указывала дорогу, помогала раненым. Она… она одна взяла этот кусок ада и сделала из него хоть какое-то подобие порядка. Я уверен, половина тех, кто выжил, живы только потому, что она появилась. — Её имя? — спросил Эрвин. Его голос был тише шёпота, но в нём вибрировала закалённая сталь. Он уже знал и знал давно её имя, но всё равно спросил. Может, чтобы убедиться. Может, чтобы услышать это имя из чужих уст. Лейтенант растерялся. Он оглянулся на своих солдат, будто ища у них поддержки. — Не знаю, сэр. Мы не спрашивали. В тот момент… она просто была тем, кого нужно слушать. Все её слушались. Без вопросов. Мы даже не думали спрашивать. Она была… как ангел или демон. Я не знаю. Эрвин замолчал. Как и я. Мы молча переваривали услышанное. Значит, всё-таки решила надеть этот плащ…

Дорога до центральных ворот Троста

После услышанного мы отправились к Ханджи. Дождь так и лил — собака такая. Вода заливалась за воротник, стекала по спине, смешиваясь с потом. Сапоги вязли в грязи, лошади тяжело дышали. Вода стекала по мордам животных, смешиваясь со слюной. — Ты уверен, что это была она? — спросил я Эрвина. — Не сомневаюсь, — ответил он без тени сомнения. Его голос был твёрдым, как камень. — Теперь я точно уверен в одном. — В чём же? — спросил я, хотя уже знал ответ. За столько времени, проведённого с Эрвином, я научился читать его с полуслова. По тому, как он дышит. По тому, как он сжимает челюсть. По тому, как его глаза сужаются. — Мы должны её вернуть, — ответил он ровно. — Легко сказать, тяжело сделать, — сказал я. И правда, легко сказать, тяжело сделать. Попробуй вернуть ту, которая в прошлый раз сказала, что убьёт тебя, если ты ещё раз к ней сунешься. Попробуй подойти к ней с добрыми намерениями, когда она уже приставляла к тебе кинжал. Вдалеке виднелась Ханджи, которая летела к нам со скоростью света. Её лошадь была вся в мыле, бока тяжело вздымались, ноздри раздувались, но она не сбавляла темпа. Ханджи что-то кричала, но из-за дождя и расстояния слов не было слышно. — Эрвин! Астия, она… — перевозбуждённо начала Ханджи, подлетев к нам. Её голос был высоким, срывающимся, она задыхалась. Очки запотели от дождя и пара, она сняла их и протёрла рукавом. — Мы уже знаем, — ответил он. — Значит, получается, она вернулась к нам? — спросила Ханджи. В её голосе звучала надежда. Такая светлая, почти детская. Будто она верила, что всё будет хорошо. — Не знаю… но будем надеяться, — ответил Эрвин. Что же вы так за эту Астию переживаете и цепляетесь? Подумаешь, лучший воин… столько похвалы для одного человека я в жизни не видел. Неужели она действительно стоит всех этих слов? Неужели она действительно такая особенная? — Что там с беженцами? — спросил я, вырывая Ханджи из мыслей об этой черноволосой девчонке. — Беженцев слишком много, — ответила Ханджи. Она снова надела очки, поправила их. — Их настолько много, что я не представляю, куда и как их будут размещать. Лагерей не хватит. Еды не хватит. Лекарств не хватит. — Уже видели, — сказал я. — Вы же понимаете, чему это грозит, — сказал хмуро Эрвин. Его брови сдвинулись, между ними пролегла глубокая складка. — Это грозит голоду, — ответил я. — Да. Люди пойдут сражаться друг против друга за еду, забыв, что настоящий враг находится за стенами, — ответил Эрвин. — Начнутся бунты. Мародёрство. Убийства. Люди будут резать друг друга за кусок хлеба. — И что ты думаешь, с ними будет? — спросила Ханджи. — Скорее всего, либо отправят в Подземный город как сброд… — от слов Эрвина пробежал холодок при упоминании этого жуткого места, но вида я не подал. Подземный город. Место, где я вырос. Место, где люди живут как крысы — в темноте, в грязи, в нищете. Место, откуда нет выхода. Только смерть. — Либо? — спросила Ханджи. — Либо отправят за стены, — ответил я за Эрвина. — Живых их всех точно не оставят. Либо Подземный город, либо вылазка за стены. Откуда они не вернутся. — Получается, всё это было зря? — спросила Ханджи, зная ответ, грустно. — Получается, зря Астия спасла столько жизней? — Получается, — ответил Эрвин с горечью. — Поэтому ты не хотел отправлять столько медиков для беженцев, — не спросила, а утвердила Ханджи. — Именно поэтому… знаю, это неправильно… но они всё равно умрут, а нашим солдатам сейчас нужна помощь, — сказал Эрвин сожалеюще. Он окинул всех взглядом. Усталым, тяжёлым. Взглядом человека, который нёс на своих плечах слишком много. — Нам пора возвращаться. Мы развернули лошадей и поехали обратно в Разведкорпус. Дождь так и продолжал капать.

Разведкорпус.

Заезжая обратно, Ханджи сразу побежала в свою лабораторию — делать и записывать заметки о титанах, которые проломили стену. Её сапоги шлёпали по лужам, она чуть не поскользнулась на мокрых ступенях, но удержалась. Я направился в свой кабинет. — Леви, зайди ко мне, — догнал меня Эрвин. Мы направились в его кабинет.

Кабинет Эрвина.

Кабинет Эрвина был, как всегда, в идеальном порядке. Моя работа. Стопки бумаг лежали ровно, каждая под правильным углом. Перья стояли в чернильнице, как солдаты на построении. Карты на стене были развешаны с одинаковым интервалом. Но сейчас этот порядок казался насмешкой над хаосом, который творился снаружи. Эрвин медленно подошёл к стене, где висела подробная карта Шиганшины. Его пальцы — длинные, покрытые мелкими шрамами, которые он получил за годы службы — легли точно на район, где, по словам лейтенанта, появилась Астия. — Ну что, Эрвин, — произнёс я, и мой голос прозвучал в гробовой тишине особенно плоским. — Похоже, твоя сумасшедшая барышня не стала дожидаться твоих приглашений. Устроила себе сама своё возвращение. — Она действовала строго по обстановке, — тихо сказал он, словно самому себе. — Смогла эвакуировать население через гарнизон. Смогла убить множество титанов. Максимально сохраняла жизни. Использовала любые силы… Всё точно так, как она делала это раньше. Всё, чему я её когда-то учил. Только теперь я для неё — не командир. Она в принципе не принимает меня за человека. Я подошёл к столу, взял бланк рапорта, посмотрел на него, бросил обратно. Он шлёпнулся с глухим звуком. — Она спасла кучу народу. Собрала этих раздолбаев из гарнизона. Уложила кучу титанов. — Я посмотрел на него прямо. — Значит, не сильно потеряла форму и голова на месте работает. На твои уговоры ей сейчас плевать. Она сама вернулась. — Но ненадолго, — покачал головой Эрвин. Его взгляд стал острым, цепким. — Она пришла на конкретный пожар. Потушила его. И, с высокой вероятностью, снова растворится в своей ненависти и своём одиночестве. Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала железная убеждённость. Он развернулся ко мне всем корпусом, и в его глазах вспыхнул тот самый, хорошо знакомый мне огонь. Фанатичный. Непоколебимый. Всё сжигающий. Тот огонь, ради которого люди шли в пасть к титанам, веря в его мечту. — Она сегодня доказала одну простую вещь, Леви. Ей не всё равно. Её чувство долга перед беззащитными, её инстинкт защитника — они перевешивают даже её личную ненависть ко мне. Это не слабость. Это наша точка входа. Единственная, какая у нас есть. Я усмехнулся. Коротко, беззвучно, лишь уголок рта дёрнулся вверх. Это не была радость. Это было признание неизбежного дерьма, в которое сейчас придётся вляпаться. — Понял. Хочешь, чтобы я пошёл к ней. Поговорил по-мужски. Обсудил погоду и цены на капусту. — Я хочу, чтобы ты оценил, — поправил он, и его голос стал твёрже. — Её физическое и моральное состояние. Глубину её мотивации. Не как командир к подчинённому. А как… коллега. Как солдат, который на своей шкуре знает, что такое терять людей и что такое — снова браться за клинок, когда, казалось бы, всё кончено. От меня она не примет ни слова, ни намёка. Но от тебя… От того, кого она, исходя из сегодняшнего, могла бы уважать за силу, даже не зная в лицо… Я задумался, глядя в окно, где над дымящимися руинами стены уже начинали сгущаться вечерние, багровые тени. Дождь всё не прекращался, его капли стекали по стеклу, как слёзы. В голове уже щёлкали шестерёнки, складываясь в примерный план. — Найдите с ней общий язык. Потому что, Леви, — он понизил голос до шёпота, но от этого слова стали только весомее, — я смотрю на эту дыру в Марии, и я чувствую это костями. Это не конец. Это начало. Начало чего-то гораздо большего и страшнее. И нам понадобится каждый. Каждый, кто умеет не просто махать мечом, а думать, адаптироваться и командовать. Особенно те, кто умеет водить людей в бой и возвращать их живыми. Я молча кивнул. Всё. Разговор окончен. План созрел. Не буду я стучаться к ней в дверь с букетом и дурацкой улыбкой. Сначала — найти. Потом увидеть, что она из себя представляет, эта легендарная Кеп, когда за ней не наблюдает восхищённый гарнизон, а она одна в своей берлоге. Увидеть её настоящей. А уж потом… потом решить, с какой стороны к ней подходить. Стоит ли вообще открывать рот. Или просто ждать и поставить её перед фактом. Я развернулся и направился к выходу, мысленно уже прокладывая маршрут. — Леви, — его голос остановил меня у самой двери. Я обернулся. Рука уже на медной ручке — холодной, влажной от сырости. — Будь осторожен, — сказал Эрвин, и в его глазах мелькнуло нечто сложное, что я редко у него видел. Не страх за меня. Что-то вроде… предчувствия. — Она дала слово. При следующей встрече — убить меня. Я не уверен, что её обещания носят избирательный характер. Для неё я — предатель и убийца. А ты… ты в её голове «один из них» На моём лице, обычно бесстрастном, впервые за этот долгий, дерьмовый день появилось выражение. Не улыбка. Не усмешка. Оскал. Оскал хищника, который учуял в тёмном лесу не просто добычу, а достойного соперника. То, от чего кровь бежит быстрее, а пальцы сами собой ищут рукояти клинков. То, что всегда было во мне, с самого детства в Подземном городе. — Не парься, — сказал я, и мой голос прозвучал низко и ровно. — Меня так просто не прирежут. Особенно какая-то ноющая девка из прошлого, пусть даже и «легендарная». Я вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Оставил его одного в кабинете — с картой, где дыра в стене была теперь главным, роковым объектом, и с мыслями о той самой, темноволосой, кареглазой девушке. О девушке, которая ненавидит его всей душой, но в день катастрофы поступила именно так, как он втайне на неё и надеялся. Она сражалась за людей. За простых, ни в чём не повинных людей. И в этом был её стержень. Её ахиллесова пята и её главная сила. Именно это ему и было нужно. А моя работа теперь — найти эту силу. Оценить. И решить — чистить, приручать или просто наблюдать, пока она снова не понадобится. Работа, как всегда, дерьмовая. Но кто-то же должен её делать.

Лаборатория Ханджи.

Снова туда идти. И снова — чтобы узнать про эту Астию. Подвал Разведкорпуса всегда был мрачным. Сырые каменные стены, покрытые мхом. Тусклые масляные лампы на стенах, которые мерцали и отбрасывали пляшущие тени. Воздух тяжёлый, спёртый, пахнет плесенью и химикатами. Но на этот раз за дверью даже ничего не взрывалось, не пищало и не бегало. Было тихо. Странно. Даже подозрительно. Я открыл дверь и увидел Ханджи, которая сидела за столом и поправляла свои очки. Выглядела она слишком помято — под глазами залегли тени, синие, глубокие, как у человека, который не спал несколько ночей. Волосы были растрёпаны, торчали в разные стороны, на щеке — пятно от чернил и полоска грязи. Воротник рубашки расстёгнут. Видимо, совсем ей не нравилась эта вся ситуация. — Четырёхглазая, — сказал я. Она медленно повернула ко мне голову. Её движения были какими-то замедленными, будто она только что очнулась от долгого сна. Веки тяжёлые, глаза красные — плакала, что ли? — Да, Леви. Я вся во внимании, — сказала она грустно. Я подошёл ближе и увидел зарисовки титанов. На большом листе бумаги были изображены две фигуры — огромная, выше человеческого роста во много раз, и поменьше, но в броне. Рисунки были сделаны торопливо, но с поразительной детализацией. Каждая мышца, каждая пластина брони были прорисованы с болезненной тщательностью. — Это те титаны? — спросил я. — Да… это те титаны… — Ханджи провела пальцем по рисунку Колоссального. Её палец дрожал. — Судя по тому, что я смогла узнать, эти титаны, Леви, не просто большие безмозглые создания… Эти титаны разумны. Разумны? Но разве такое возможно? Она как будто прочитала мои мысли вслух: — Да, я понимаю, звучит странно. Но Колоссальный титан… — Колоссальный? — переспросил я. — Да. Тот, что был шестьдесят метров в высоту. Долго мы с Моблитом придумывали ему название. С Бронированным было попроще… Бронированный? Колоссальный? Она что, несёт вообще? Совсем крыша едет? — Колоссального титана мы назвали из-за его огромного роста. Как мне сказали, он своей ногой пробил стену. И от него исходили клубы горячего пара. После пробития стены сразу же показались обычные титаны. А позже и пятнадцатиметровый титан, который был покрыт толстыми пластинами. Судя по всему, они служат ему бронёй. Именно поэтому он с лёгкостью пробил стену Марии. — Интересно… — Да, я тоже была в шоке. Они скрылись так же быстро, как и появились. — Разрушили и сбежали… — сказал я, чувствуя, как внутри закипает злость. Настоящие трусы. Разрушили — и сбежали. Но если бы… если бы они не сбежали? Если они разумны, получается, умерло бы намного больше населения? Тогда получается, и хорошо, что они сбежали? — А ты зачем пришёл? — спросила Ханджи, выводя меня из размышлений. — Я хотел узнать, где сейчас живёт Астия Ровис. Ханджи примолкла. Её пальцы замерли на рисунке. Лицо побелело, губы сжались. — Она не вернётся… — Вернётся, Ханджи. Как миленькая вернётся. Она уже доказала, что ей не всё равно. Мне надо знать только, где она живёт. Ханджи вздохнула. Глубоко, тяжело. Её плечи поникли, она как будто стала меньше ростом. Поправила очки — нервным, привычным движением. — Она живёт в Тросте. Недалеко от центрального рынка. Напротив её дома находится церковная лавка. Не ошибёшься. Угу. Поселилась в Тросте… Какая же всё-таки упрямица. Так и хочет, чтобы за ней побегали. Я развернулся и вышел из лаборатории, не прощаясь. Дверь за мной скрипнула и закрылась с глухим стуком.

Трост.

На улице всё так же шёл дождь. Только стало ещё темнее и прохладнее. Небо было серым, сплошным — ни просвета, ни надежды на солнце. Тучи висели так низко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Вода стекала по крышам домов — по черепице, по жестяным листам, по деревянным ставням. Собиралась в лужи на мостовой, пузырилась, бурлила, бежала по сточным канавам. Я ехал по улицам Троста, и город казался вымершим. Беженцев уже вывезли — куда-то за стены, в лагеря, в неизвестность. Остались только те, кто не захотел уходить. Те, кому некуда было идти. Те, кто ждал смерти. Пустые дома с закрытыми ставнями. Вывески магазинов, которые никто не убрал. Собака, которая сидела на крыльце и смотрела пустыми глазами. Кошка, пробежавшая через дорогу. Церковная лавка. Маленькое здание с покосившейся вывеской, на которой был нарисован крест. Дом напротив. Двухэтажный, из серого камня, с черепичной крышей. Дверь дубовая, массивная. Окна выходят на улицу, но занавески задёрнуты. Отлично, нашёл. Я спешился. Сапоги хлюпнули по грязи. Привязал лошадь к столбу — старому, покосившемуся, с облупившейся краской. Лошадь фыркнула и переступила с ноги на ногу, недовольная тем, что её оставляют под дождём. Вода капала с капюшона на лицо, смешиваясь с потом. Я подошёл к двери. Вот где её временная лачуга. Дверь была закрыта. Но в этом не было проблемы. В Подземном городе и не такие замки ломали. Тем более у меня всегда с собой был мультитул-нож — очень хорошая штука. И прирезать, и взломать, и починить. Всё сделает. Я достал нож. Металл блеснул в свете уличного фонаря. Вставил в замок, нащупал механизм. Вспомнилось Подземелье. ***

«Прошлое. Воспоминание Леви. Два года назад»

Подземный город. Дом Леви.

Глубоко под Стеной Сина, в лабиринтах канализации, заброшенных тоннелей и фундаментов древних зданий, раскинулся Подземный город — место, о котором официально не говорили, но которое кормило верхний мир. Это был мир без солнца, где время измерялось по каплям воды, а законы писались кровью. Многие, когда слышат слово «Подземный город», думают о чём-то необычном, мистическом и красивом. Что Подземный город сделан из золота и драгоценных камней. Что там живут необычайно богатые, красивые и добрые люди. Но на самом деле… На самом деле это грязь, убийство и воровство. И ничего больше. Совсем ничего. Сюда попадали те, кого официальное общество отвергало: преступники, беглецы, нищие, сироты. Это был мир, где законы Стен не действовали, но царили свои — жестокие, кровавые, неумолимые. Мы сидели дома. Дом наш был маленьким — одна комната с земляным полом, деревянная кровать на троих, стол, сколоченный из досок от ящиков, и старая печка, которая почти не грела. Стены были сырыми, с них капала вода, и в углах росла плесень — зелёная, противная, пахнущая болотом. Фалан сидел за столом и считал, сколько нам осталось заработать, чтобы выйти наверх. Его пальцы — длинные, тонкие — перебирали монеты, складывая их в стопки. Медяки отдельно, серебро отдельно. Золота у нас не было. Золото в Подземном городе — это роскошь, почти миф. Как же всё-таки дорого стоила жизнь наверху… Воздух в нашем доме был спёртым, тяжёлым. Пахло плесенью, сыростью и чем-то кислым — то ли застоявшейся водой, то ли немытыми вещами. Где-то в углу пищала мышь. — Да блин, — сказал Фалан и умирающе опустил голову на стол. Лоб стукнулся о доски с глухим звуком. — Мы снова в заднице. — Мы из неё и не вылазим, — сказал я, чистя клинок. Нож был моей гордостью — остро отточенный, с рукоятью из чёрного дерева, которую я вырезал сам. Я водил точильным камнем по лезвию, слушая привычный, успокаивающий звук. Шипение стали о камень было моей медитацией. — Цену на выход в Митровский район ещё подняли, — ответил Фалан, так и не поднимая головы. — Насколько? — спросил я, откладывая клинок. — Если раньше стояло пятьдесят тысяч золотых, то теперь шестьдесят, — поднимая голову, ответил Фалан. Я молчал. Шестьдесят тысяч. Огромная сумма. Неподъёмная. Мы никогда не соберём столько. Даже если будем грабить каждый день. — Мы никогда отсюда такими темпами не выберемся, — сказал он. Он тяжело вздохнул. Я его понимал. Мы оба знали счёт. Даже на пятьдесят тысяч нам нужно было грабить три года без остановки — и то если бы не приходилось платить за еду, крышу над головой и «спокойную» жизнь от местных крыс. — Придумаем что-нибудь, — ответил я. Хотя что тут можно придумать? Украсть шестьдесят тысяч? В Подземном городе столько денег не валялось даже у самых жирных торговцев. В дом ворвалась зеленоглазая девчонка с шатеново-малиновыми взъерошенными волосами. — Ребятаааа! — орала она на ходу. Её голос был звонким, радостным, таким, который бывает только у людей, которые ещё не потеряли надежду. — Что с тобой? — спросил Фалан. — Снова грязь притащила, — сказал я. Изобель, как обычно. Она всегда была такой — грязной, взлохмаченной, с разбитыми коленками и сияющими глазами. Форма на ней была перепачкана в какой-то чёрной жиже, волосы слиплись, на щеке — полоса грязи. Но она была так перевозбуждена, что даже не обратила внимания на мои слова. Глаза горели, щёки раскраснелись — будто не по трущобам бегала, а выиграла в лотерею. Она улыбалась во весь рот, обнажая ровные белые зубы. — Вы бы видели, что я узнала! — выпалила она, хватая меня за рукав. Грязными пальцами, разумеется. — Там… короче, наши сказали, есть один дом. На окраине, где старые туннели заканчиваются. Там… — Дыши, — сказал я, отряхивая рукав. — По-человечески говори. Изобель сделала глубокий вдох — такой, что её грудь поднялась, а щёки надулись, — выпучила глаза и выпалила: — Там дом одного из торговцев. В нём по любому есть что-нибудь! Фалан оживился впервые за вечер. Он поднял голову, глаза его заблестели. — Ты уверена? — После того, как я услышала об этом, я сразу же побежала посмотреть, правда ли это… — Ты бегала одна туда? — возмутился Фалан. Его голос стал выше, в нём звучала тревога. — Ну да. И что? — удивлённо спросила Изобель. — Дура, — сказал я. — Эй, хватит. Главное, что это правда, и там правда стоит тот дом, и выглядит он приемлемо. Там по любому что-нибудь есть. Я молчал. Слишком хорошо это звучало. В Подземном городе лёгких денег не бывает. Если дом стоит — значит, за ним что-то серьёзное или хозяин серьёзный. — Где сейчас хозяин? — спросил я. — Последние два дня его не видели. Возможно, убили, — пожала плечами Изобель. — Только всё закрыто наглухо. — Странно это всё, — сказал я. — Смахивает на ловушку. — Леви, — Фалан посмотрел на меня серьёзно. В его глазах была решимость. — У нас нет выбора. Шестьдесят тысяч мы не соберём. И ты это знаешь. Я знал. Я посмотрел сначала на него, потом на Изобель. В её глазах — нет страха. Только азарт и какая-то дикая вера в то, что у нас получится. — Ладно, — сказал я. — Покажешь. Изобель радостно взвизгнула и вылетела на улицу, подпрыгивая на ходу. Фалан усмехнулся. Мы вышли в темноту Подземного города, не зная ещё, что этот дом изменит всё.

Подземный город. Торговый дом.

Мы шли по узким тоннелям Подземного города молча. Тоннели были низкими, с капающими с потолка водой, с лужами на полу, в которых отражался тусклый свет редких фонарей. Стены были покрыты граффити — какие-то символы, имена, угрозы. Воздух был спёртым, пахло канализацией, гнилью и ещё чем-то кислым, от чего першило в горле. Фонари не зажигали — в темноте нас было труднее заметить, а глаза давно привыкли различать силуэты. Изобель, как заведённая, бежала впереди, иногда оборачиваясь и нетерпеливо дёргая рукой: «Быстрее». Её шаги были лёгкими, почти бесшумными. — Долго ещё? — спросил Фалан шёпотом. — Три минуты, — так же тихо ответила Изобель. — Там, за тем поворотом. Я напрягся. Чем ближе мы подходили, тем тише становилось вокруг. Обычно в этой части города вечно шумят трубы, капает вода, кто-то орёт или дерётся. Здесь же — неестественная, давящая тишина. Даже крысы обходили это место стороной. — Не нравится мне это, — сказал я. — Когда тебе что-то нравилось? — усмехнулся Фалан, но я видел, как он сжал рукоять ножа. Его пальцы побелели. Мы приблизились к дому. Дом и правда был достаточно хорош. Двухэтажный, из тёмного камня, с железной дверью и решётками на окнах. Выглядел солидно, как и все дома торговцев. Но всё равно было предчувствие, что что-то тут не так. Замок на двери открыть оказалось легко. Моя отмычка в мультитул-ноже быстро справилась с задачей. Замок щёлкнул, и дверь бесшумно открылась. Мы бесшумно прошли дальше. Внутри было темно, пахло пылью и старой мебелью. Пол скрипел под ногами. Дом достаточно большой — два этажа и подвал. — Каждый берёт себе по этажу, — сказал я. — Я в подвал не полезу, я наверх, — сказала Изобель. — Ну, я тогда вниз, — сказал Фалан. — Не трепитесь. Делаем всё быстро, — сказал я. Изобель быстро, но тихо побежала на второй этаж. Её шаги были едва слышны. Фалан спустился в подвал. Я стал изучать первый этаж. В доме было достаточно темно, но мы уже привыкли жить в темноте, поэтому особой проблемой это не было. Проверял всё от и до. На кухне не было совершенно ничего — пустые шкафы, пустые полки, пустая печь. В комнатах — пустые тумбы со шкафами, и всё. Даже кровати были без матрасов. Моё внимание привлекла отдалённая комната. Я зашёл внутрь и увидел кровать, шкаф и картину. Картина висела напротив кровати — большой пейзаж в тяжёлой деревянной раме. На ней было изображено поле, лес и небо. Облазил всё, но ничего не нашёл. Под кроватью, за шкафом, возле окна, около двери — проверено всё. Кроме этой картины. Очень уж она меня смущала. Сзади послышались шаги ребят. Они зашли ко мне в комнату. — Братишка Леви… мы ничего не нашли… видимо, зря мы сюда пришли, — сказала расстроенно Изобель. Её голос дрожал, глаза стали влажными. — Эй, не расстраивайся, ты же хотела как лучше, — Фалан положил руку на плечо Изобель и обнял её одной рукой. Я подошёл к картине и стал осматривать. Присмотрелся к раме — на ней были странные потёртости, будто её часто трогали. Слишком часто для простой картины. — Леви, что ты делаешь? — спросил Фалан. Я не ответил. Лишь аккуратно снял картину. За картиной был спрятан сейф. — Чёрт, — выдохнул Фалан. — Это же… — Сейф! Настоящий! — воскликнула Изобель. Они радостно подбежали ко мне. Сейф был небольшой — размером с тарелку, — на нём — механический кодовый замок. На лицевой стороне — крутящийся диск с цифрами и рядом ручка, чтобы открыть замок. — И сколько там комбинаций? — спросил я. — Если перебирать… — начал подсчитывать Фалан, — пару лет, может, и повезёт. — У нас нет пары лет, — отрезал я. — Изобель, ты говорила, что умеешь с такими работать. Изобель уже не слушала. Она подошла к сейфу, приставила ухо к замку и начала медленно прокручивать диск. Её пальцы, обычно такие дёрганые, сейчас двигались плавно и аккуратно. Глаза были закрыты, лицо сосредоточено. Я замер за спиной Изобель, положив руку на нож. Время тянулось медленно. Тишина. Только тихое дыхание Изобель и редкий скрежет металла. — Первый щелчок, — прошептала она. Диск повернулся. Ещё минута. Второй щелчок. — Третий заел, — голос Изобель стал напряжённым. На лбу выступила испарина, пальцы дрожали. — Сможешь? — спросил я. Вместо ответа она продолжала слушать и прокручивать диск. Её глаза сузились, на лбу выступила испарина. Щелчок. — Четвёртый, — выдохнула она. — Остался один, — сказал Фалан, и в его голосе появилась надежда. — Не спеши, — сказал я. — Она и так не спешит, — сказал Фалан шёпотом. Пятый не поддавался. Изобель замерла, прикрыла глаза, сделала медленный вдох — и чуть сдвинула диск в обратную сторону. Щелчок. Отчётливый. Звонкий. Изобель откинулась назад, вытирая лоб грязным рукавом. — Готово, — выдохнула она. Замок щёлкнул ещё раз, и крышка медленно приподнялась. Мы переглянулись. Внутри лежало несколько мешочков. Мы взяли их — судя по звуку и весу, золото. — Забираем и уходим, — сказал я. Изобель аккуратно вытащила мешочки и сунула во внутренний карман. Фалан бесшумно закрыл замок, вернув его в исходное положение. Мы выскользнули в тоннель так же тихо, как и вошли. Стена за нами сомкнулась без звука. Только когда отошли подальше, в безопасную часть города, Фалан тихо спросил: — Сколько там было? Изобель достала мешочки, развязала один. В тусклом свете фонаря блеснули монеты — золотые, тяжёлые. — Тут… — у неё перехватило дыхание. — Тут почти сорок тысяч. Фалан присвистнул. Его глаза округлились. Я молчал. Слишком легко. Слишком гладко. Такое в Подземном городе не бывает просто так. — Быстро уходим отсюда, — сказал я. — Домой. И не высовываемся пару дней. — Леви, ты чего? — не поняла Изобель. — Мы же богаты! — Слишком удачно, — ответил я. — Такие дома просто так не стоят без присмотра. Если хозяина и правда убили, то рано или поздно кто-то придёт за его добром. Не хочу оказаться на месте этого «кого-то». Изобель хотела возразить, но Фалан положил ей руку на плечо и покачал головой. — Леви прав, — сказал он. — Потом отпразднуем. Когда будем наверху. Мы растворились в темноте тоннелей, даже не подозревая, что эти мешочки с золотом — не просто удача. А начало конца нашей старой жизни. ***

«Настоящее»

Дом Асти.

Замок щёлкнул. Я быстро и аккуратно взломал его и отворил дверь. Внутри меня ждала темнота кромешная. Домик был небольшой. Даже мизерный. Это и в темноте можно было разглядеть. Только луна, которая светила ярко — её серебряный свет проникал сквозь неплотно задёрнутые занавески — позволяла разглядеть, что находится внутри. Ничего особо выделяющегося не было. Простая деревянная мебель, грубо сколоченная, но добротная. Стол у окна — на нём стоит кружка, пустая, с тёмным осадком на дне. Стулья — три штуки, все разные, видимо, найденные на помойке и отремонтированные. Кровать, застеленная простым шерстяным одеялом — серым, выцветшим, с заплатками. Шкаф в углу — старый, дубовый, с резными дверцами. В доме очень ярко пахло яблоками. Сладкий, свежий, немного терпкий аромат заполнял всё пространство. Значит, точно не ошибся с домом. Но тут пахло не только яблоками — можно было учуять запах трав. Сухих, развешанных пучками под потолком. Ромашка, мята, мелисса, жасмин, зверобой. Травы свисали с балок, как маленькие зелёные водопады. Видимо, чай она очень любит. Она прямо поднимается в моих глазах. Ну или же она просто ведьма. Одно из двух. Хозяйки дома не было. Куда уже смылась? То не выходит целыми днями, то хрен найдёшь. Я решил просто ждать её возвращения. Я сел на стул, стоявший у стены — он скрипнул под моим весом, но выдержал. Облокотился на спинку, положив ноги на стол — сапоги оставили мокрые следы на деревянной столешнице. Достал сигарету, прикурил. Огонёк спички на секунду осветил комнату, выхватив из темноты очертания мебели. Выдохнул дым в потолок. Тишина. Только дождь барабанил по крыше — монотонно, убаюкивающе — и моё дыхание. Где-то за стеной скрипнула половица. Мышь, наверное. Я ждал. А за окном, в серой мгле осеннего вечера, собиралась буря. И не только погодная.