Глава 7

«От лица Асти»

845 год. Штаб Разведкорпуса. Гостевая комната.

Я видела, как за окном начинает подниматься солнце. Оно ещё не взошло — только золотистый край показался из-за горизонта, но его первые лучи уже освещали абсолютно всё. Они проникали сквозь мутное стекло, падали на пол длинными, тёплыми полосами, в которых медленно танцевала пыль. Рассвет был пламенным — оранжево-розовым, как разгорающийся уголь, как кровь, смешанная с золотом. Белые пушистые кучевые облака плыли мирно и спокойно в одном направлении, подгоняемые лёгким утренним ветром. В одном из таких облаков я разглядела что-то похожее на рыбку: у него был забавный хвост с необычными плавниками, словно облако решило поиграть в подводный мир. В другом — лапку кошки. Нет, правда, облако было похоже на лапку кошки — можно было разглядеть каждую подушечку, каждый мягкий изгиб. А в третьем — красивого жеребца, который стоял на двух ногах, поднимая передние копыта вверх, в то время как голова красиво откидывалась, а длинная грива развевалась на невидимом ветру. Красиво… Очень красиво. Хоть всю жизнь так просидела бы и смотрела, как плывут эти милые создания, как они меняют форму, перетекают одна в другую, рождаются и умирают за считанные минуты. Небо — вообще удивительная вещь. В нём можно разглядеть всё, что ты сам захочешь и представишь. Захотел увидеть дракона — включи фантазию и посмотри на необычной формы облако, тогда мозг сам по себе нарисует картинку чешуйчатого дракона с огненным дыханием. Захотел увидеть замок — и вот уже на небе вырастают башни и шпили. Поэтому в облаке можно увидеть всё, что пожелаешь, и не только в дневное время. Ночью, когда светят яркие звёзды, под стрекотание сверчков особенно завораживает смотреть на него. Звёзды тоже удивительная вещь. Я не видела ни одного созвездия и звезды, которые не знала бы, как называются. Я правда не помню, откуда я знаю их названия, но просто уверена, что это так. Я помню, даже проверяла это вместе с Копером.

*** «Прошлое. 835 год. Воспоминание Асти»

Шиганшина. Ночь. Около дома Асти и Копера.

Было жаркое лето. Воздух был густым и тяжёлым, как сироп, — даже ночью не приносил прохлады. Мы лежали с Копером на сухой земле, на жёсткой, выжженной солнцем траве, которая приобрела жёлто-коричневый цвет и кололась сквозь тонкую ткань рубашек. Но мы не особо обращали на это внимание — нам было совсем не до этого. В такую жару было очень тяжело работать. Пот стекал по спине, прилипал к одежде, оставлял солёные разводы, глаза слезились от яркого солнца. Но деваться было некуда: чтобы выжить и прокормиться, просто необходимо было работать как Папа Карло, несмотря на то что мне было всего десять, а Коперу — двенадцать. Совсем малая часть людей знала, что на окраине города Шиганшины проживали маленькие дети без родителей и без каких-либо взрослых. Копер строго-настрого запрещал кому-либо говорить, что мы живём одни. И я понимала его опасения: если об этом узнают, то наверняка захотят определить нас в какой-нибудь приют. Копера, может, ещё и оставят, а вот меня точно заберут. Ведь маленьким детям совсем негоже жить одним — взрослые совсем не поймут этого. Они не поймут того, что мы уже далеко не маленькие, что наш ментальный возраст совсем несовместим с биологическим. Поэтому и помощи нам ждать не от кого. Хотя нет, во многом нам помогал Генри Порт — он единственный знал нашу историю, единственный знал всё про нас. Это был очень хороший человек, которого Копер когда-то спас от шайки парней, избивавших его. После этого и зародилась их дружба. Поэтому после тяжёлого рабочего дня лежать вот так ночью под прохладным воздухом, смотря на чистое звёздное небо, было очень приятно. Воздух остывал, становился свежим, пахнущим полевыми травами и далёкой рекой. Сверчки стрекотали в траве, создавая бесконечную, убаюкивающую музыку. — Они такие красивые… — проговорила я с воодушевлением, нарушая ночную тишину. Мой голос был тихим, но в ней — звонкий, детский восторг. — Вот бы забрать себе одну такую, хотя бы самую маленькую. Повесила бы вместо лампы, чтобы она светила так же ярко и освещала всё в доме, — говорила я, смотря на маленькие яркие звёздочки. Я уже представляла, как Копер принесёт к нам домой маленькую звездочку, и мы повесили бы её вместо лампы. Днём она бы прекращала светиться, а под вечер загоралась, наполняя комнату звёздным светом. Это было бы не только красиво, но и очень удобно: я бы перестала обжигаться воском, когда зажигала свечу, или когда зажигала масляную лампу, а Копер перестал бы называть меня неряхой и не бухтел бы весь оставшийся день, волнуясь за меня. Копер приподнялся на локтях, его светлые волосы упали на лоб. Он посмотрел на меня — в его голубых глазах отражались звёзды, такие же яркие и чистые. — Не знаю, как тебе, — сказал он, закидывая руки за голову и снова ложась на траву, — но мне и одной звездочки хватает. Я тут же засмущалась. Мои щёки окрасились в розовый цвет — я чувствовала, как они горят, даже в темноте. Вот всегда он так: он всегда и всю мою жизнь говорил, что я самая чудесная, самая красивая, самая умная и замечательная девушка на земле, что лучше меня нет никого. И это было очень приятно. — Ты снова меня засмущал, — сказала я, мило улыбаясь. Мой голос стал мягче, почти шёпотом. Я отвернулась, чтобы он не видел моего смущения, но он всё равно заметил. — Потому что это правда, — ответил он, и в его голосе появилась та особенная тёплая нотка, которую он приберегал только для меня. — Красивее моей сестры нету никого на свете. Даже эти звёзды по сравнению с ней кажутся блёклыми и тусклыми. Он сделал акцент на слове «никого», словно подчёркивал его красным цветом, чтобы я наверняка запомнила. Мне было безумно приятно. Мне кажется, ни одна девушка не слышала столько комплиментов за всю жизнь, сколько я слышала за один день. Я даже не представляю, как после такого отношения моего брата ко мне, хоть и не кровного, искать будущего мужа. Ведь ему придётся говорить это постоянно, я уже не могу без этого. Такими темпами моя самооценка взлетит до таких небес, что мне станет казаться, будто все по сравнению со мной — полные уроды. Все говорят, что надо искать мужа по отцу, а я буду искать по своему брату. — Ну давай, попробуй, — серьёзно сказала я, поворачиваясь к нему. Он даже заинтриговал меня. Может, получится? Если да, то мы пойдём в эту же секунду ставить ставки и играть на деньги, выиграем кучу монет с помощью его интуиции. Я призадумалась, какое бы выбрать ему созвездие, и показала на созвездие, напоминающее букву «W». Это была Кассиопея. — Это похоже… ммм… — замямлил братец, прищуриваясь и вглядываясь в небо. — Похоже… на… Я ждала. Секунда. Другая. Третья. — …на пьяные горы! — выпалил он наконец. Я расхохоталась. Громко, заливисто, от души. Схватилась за живот, потому что смех вырывался из меня, как вода из прорванной плотины. Даже скулы заболели от смеха. «Пьяные горы»? Он серьёзно? Голубоглазый смотрел на меня и видел, что он совсем не попал даже близко. Не видать нам кисельных берегов и молочных рек, не озолотимся мы. — Вообще мимо? — спросил он, хотя уже знал ответ. Голос его звучал обиженно, но в глазах уже плясали смешинки. — Совсем, — ответила я, всё ещё хихикая. — Это созвездие Кассиопея, а не «пьяных гор». Так обидеть звёздное созвездие мог только ты. — Да как? — возмутился Копер. — Какая Кассиопея? Это кто вообще? Оно даже близко не напоминает Кассиопею, хоть я и не знаю, кто это такая! Он сел на землю, скрестив ноги, и начал активно жестикулировать, доказывая свою правоту. Его светлые волосы растрепались, в глазах горел огонь спора. — В мире звёзд всё устроено немного иначе, — парировала я, — и это не значит, что ломаная линия — это «пьяные горы». — Но одна гора вон, — он показал на одну из звёзд в созвездии, — вот поменьше. Правда, перевёрнутые. Ну, они поэтому и пьяные, раз перевёрнутые, — разъяснил Копер, почему назвал созвездие Кассиопеи «пьяными горами». Он был так убедителен в своей правоте, что я на секунду задумалась: а может, он прав? В чём-то он, конечно, был прав, но суть не меняется — называются они явно не так. — Ну и ладно, — сказал он наконец, перестав доказывать свою правоту. — Зато моя версия легче и правдоподобнее. Он обиженно надул губы, скрестил руки на груди и отвернулся. Надулся мой мальчик. Я тоже привстала, подползла к нему и обняла его сзади за шею. Мои маленькие руки обхватили его, а голова легла на плечо. — Скажу честно, — прошептала я ему в ухо, — твоя версия мне понравилась больше. Я погладила его по голове, и он не был против — так ещё и прижимался ко мне. — Правда? — спросил он, поворачивая голову и глядя на меня своими щенячьими голубыми глазами. Ну как перед такими глазками вообще устоять можно? Теперь понимаю, почему все дамы сходят с ума от него, раз даже я устоять не могу. В них было столько надежды, столько детской радости, что я не могла не улыбнуться. — Правда, — ответила я, улыбаясь. Он заметно повеселел. Устроился у меня на груди, положил голову так, чтобы она лежала на ней, а свои длинные ноги вытянул вдоль земли. А я сидела, упираясь руками сзади. Было даже немного тяжеловато — такая тушка на меня навалилась. — Ну, тут-то я точно угадаю, — сказал он, показывая на неправильный пятиугольник на тёмном небе. — Это дом с хвостиком. Мои глаза аж округлились, когда он назвал созвездие Цефея — мужа той самой Кассиопеи, которую он не угадал — «домом с хвостиком». Я опустила голову, смотря в его бесстыжие голубые глаза, а тот неловко улыбался. — Ты не попал, от слова совсем, — рассмеялась я. — Да как так! — воскликнул Копер, показывая энергично рукой на созвездие. — Вон крыша, вон стены, а это хвостик! Даже большой хвостик! Он так активно жестикулировал, что чуть не сбил меня с ног. — Какой хвостик? — спросила я сквозь смех. — Это созвездие царя Цефея. — Ну, почти, — ответил он, закатывая глаза и скрещивая руки на груди. — Ещё немного, и я бы угадал твоего царя, если бы подумал ещё немного. — По-любому, — уверенно сказала я, хихикая и перебирая его волосы. Мои пальцы скользили по его светлым, мягким прядям, и он прикрыл глаза от удовольствия, как кот. Парень снова повернул ко мне голову и посмотрел в мои тёмно-карие глаза, а я — в его голубые, где видела отражение звёздного неба. — Я вот только понять никак не могу, — сказал он задумчиво. — Ты откуда всё это знаешь? Ты в жизни книгу по астрономии не брала. Раньше он как-то не особо обращал на это внимание, что я всезнайка в области астрономии, а тут, видимо, понял, что тут что-то не то. Ведь если он и спрашивал меня, откуда я всё это знаю, то я просто отвечала, что знаю и всё, и дальше у нас диалог переходил на другую тему. — Я просто знаю, — спокойно ответила я и улыбнулась. — А может, ты просто выдумываешь? — спросил он, прищурившись и внимательно вглядываясь в выражение моего лица. — А я, как дурак, верю тебе? Я много раз рассказывала ему легенды про созвездия и звёзды, но он никогда не проверял достоверность моих слов, ведь доверял мне, а я ему. А тут решил всё-таки узнать. — Ничего я не выдумываю, — воскликнула я. В какой-то степени даже обидно стало, что он не верит. Я же никогда ему не врала и уж точно не стала бы рассказывать о том, чего не знаю. — А если проверю? — спросил он, ещё сильнее прищурившись. Ах так. Решился всё-таки? Ну давай, я покажу тебе мастер-класс и где раки зимуют. — А давай! — согласилась я с вызовом. — Я готова. Я в себе уверена на все сто процентов. — Ну всё, пощады не жди, — улыбнулся светловолосый и встал с меня. Я почувствовала, что аж дышать легче стало. Тяжелый, собака. Откормила. Копер встал, отряхнул штаны от травы и направился в сторону дома. Интересно, куда он пошёл? Пока Копера не было, я всё так же продолжала смотреть на небо и наслаждаться дивным видом и погодой. Прохладный воздух тихонько раздувал мои тёмные волосы, играл с ними, как с шелковыми нитями. Звёзды мерцали, переливались, будто подмигивали мне. Копер пропал уже на двадцать минут. И где этого непутевого черта носит? Неужели заблудился в трёх комнатах? Но только я собиралась пойти искать свою пропажу, как из-за двери показалась направляющаяся ко мне светлая макушка. Он шёл не спеша, прямо, держа спину ровно. В руке у него была какая-то книга — старая, потрёпанная, с выцветшей обложкой. Голубоглазый плюхнулся рядом со мной и сказал: — Книг по астрономии у нас нет, но есть сказки. Тут даже картинки есть с некоторыми созвездиями и звёздами. Он улыбался, и в его улыбке было торжество. Уж очень он рассчитывал, что победит в этой схватке. Но не думай, малыш, не на ту напал — я сотру твою ухмылку в порошок. — Сойдёт, — кивнула я. Теперь я устроилась головой у него на груди, глядя на небо — сделали «ракировочку». Книгу он положил сбоку так, чтобы ему было хорошо видно, а мне нет. Лунный свет ярко освещал землю, поэтому разглядеть названия и картинки было нетрудно. — Вот это… — показал он на созвездие с самой яркой звездой, Сириусом. — Большой Пес, — ответила я, не задумываясь. — Уж слишком легко. Это созвездие я никогда не спутаю ни с каким другим. Самую яркую и любимую звезду я знаю слишком хорошо и узнаю из тысячи. — Верно… — немного ошеломлённо ответил брат от такой резкости. Можно было услышать, как он перелистывает страницы книги, выбирая ту, что потяжелее. — А это? — показал он на небесное скопление, напоминающее развеваемые ветром пышные женские волосы. — Волосы Вероники, — ответила я без запинки. — А это? — показывая на парящую хищную птицу. Три ярких звезды были выстроены почти на одной прямой. — Орёл, — не задумываясь, сказала я. Копер пригляделся к картинке из книги и к созвездию на небе: — И правда похож… напоминает птицу. — А ты говорил: «не похожи, не похожи», — пародировала его я. А он в ответ прописал мне щелбан в лоб. — Ау! — воскликнула я, хмуро посмотрев на него. — Офигел? — Не переговаривайся, — сказал он, показывая указательным пальцем: мне нельзя. Я же в ответ отвернулась и скрестила руки на груди. Старший тут нашелся. — Не дуйся, — сказал он, листая книгу. — Я не дуюсь, — ответила я, всё так же обиженно. — Я вижу, — сказал он, отрываясь от книги и обнимая меня. — Обижулька. — Сам такой, — тихо сказала я. — Ну, ты ещё язык покажи, — усмехнулся он. Я же в ответ привстала с его груди, повернулась и показала язык. Копер закатил глаза на мои действия, и я улыбнулась. Всё-таки невозможно было долго на него обижаться. — Давай дальше, — сказала я и снова улеглась ему на грудь. — Это? — показал он на созвездие, которое напоминало грациозную кошку. — Рысь. — Это? — всё быстрее спрашивал парень, увеличивая темп. — Малый Лев, — ответила я со скукой в голосе. Ну серьёзно, детский сад какой-то. — А это? — всё быстрее и быстрее спрашивал брат, а я отвечала так, будто рассказываю таблицу умножения на скорость. Страницы переворачивались всё быстрее. — Лира. — Ну а это? — уже обессиленно спросил Копер. — Гидра, — ответила я чётко и услышала тяжёлый вздох. Он захлопнул книгу. Уж очень он хотел подловить меня, но у него не вышло. — Этого просто… не может быть, — прошептал голубоглазый с потрясением и непониманием. — Может, — ответила я, посмотрев на него. Он в ответ посмотрел на меня, затем мягко улыбнулся. — Что сказать, я в полном шоке, — сказал он, чуть помедлил и продолжил: — Моя сестра не только самая красивая, но ещё и настоящий гений… Он обнял меня чуть сильнее, притянул к себе. — Да ладно, что ли, — ответила я ему на комплимент. — Не так уж тут всё и тяжело. Он приподнял свою светлую бровь и ответил с иронией: — Да-да… вообще расплюнуть. Каждый же второй знает все созвездия и названия звёзд. Я тогда ничего не ответила, просто улыбнулась ему и продолжила, лёжа на нём, смотреть на небо. Я смотрела и видела знакомые звёзды и созвездия, и мой глаз наткнулся на одно из самых любимых созвездий — Гометак. Оно состояло только из двух звёзд: Гомет и Ака. Это был удивительный, но очень простой звёздный узор, который мне всегда напоминал нас с Копером. Хотя легенда не совсем похожа, но всё равно чем-то напоминала. Когда-то в одном из приютов жили брат и сестра, у которых не было ни родственников, ни родителей. У брата Гомета было единственное сокровище — его сестра Ака, которую он любил больше всего на свете, как и она его. Всю жизнь они провели вместе, а когда настал возраст покидать приют, стали зарабатывать на жизнь, как только могли. Гомет работал везде, где только можно было заработать, и Ака не отставала. Они жили в старом доме и едва сводили концы с концами. Хотя и работали они как проклятые, выйти из бедности не получалось, но зато были вместе. Они жили во времена смуты, когда короли боролись за трон, а богатым дворянам это было только на руку. Никому не было дела до жалоб простых людей, когда в королевстве творился такой хаос. Именно поэтому богатые дворяне собирали деньги с обычных людей в два раза больше обычного за то, что люди проживали на их территории, чтобы нажиться. Всем было тяжело в это время, многие умирали или сбегали. Тем, кому повезло, оставались жить, а кому нет — отправляли на казнь. Но Гомет и Ака были не из слабых и старались, как могли. Денег хватало только на проживание дома и выплату своему дворянину за проживание на его территории, но они старались всё равно не печалиться. Но один момент решил всё. Ака поняла, что дальше так не может продолжаться. Смотря на то, каким измученным и больным стал её брат, она поняла, что пора решиться на страшное — выйти замуж за богатого купца Логана. Этот мужчина средних лет уже давно проявлял внимание к красавице Аке, но тогда она наотрез отказывала ему в замужестве, ведь она молода, а ему около сорока. Тем более она знала, что этот мужчина не из добрых людей — добрые люди вообще не становятся богатыми. Она знала про его жестокое обращение со своими слугами, про издевательства и их наказания. Но, видимо, пришёл тот момент, когда придётся это сделать. Когда о решении Аки узнал Гомет, он был против. Он не хотел, чтобы сестра мучилась из-за него, он считал, что выходить замуж надо по любви, но сестра уговорила его и оказалась непреклонна. Когда произошло замужество, у них появились деньги. Ака теперь жила в богатом поместье со слугами, носила дорогие платья и украшения, а Гомет стал приближённым купца. Теперь и он был одарён женским вниманием. Смотря на то, как брат похорошел и как на него теперь смотрят, Ака была счастлива за него, но в душе было пусто. Но их богатая сказка продлилась недолго. В один день, когда состоялся приём в столовой семьи Логана и его слуг, они обсуждали разные дела, и тогда Ака увидела его — статного, красивого и молодого Кристофа. Он был слишком красив. Ака влюбилась без оглядки. Впервые она такое чувствовала: это трепетание в груди и чувство, что хочет поскорее снова его увидеть, не покидали её. По взгляду она понимала, что её чувства взаимны. Но, несмотря на это, она понимала, что замужем, что у неё есть муж, и она не может перейти грань. Ей остаётся лишь только наблюдать издалека за Кристофом. Но, видимо, только наблюдать у неё не получилось, и про влюблённость Аки прознали слуги Логана. Конечно, они не любили жену Аку, ведь Логан — мужчина средних лет, и в случае его кончины всё наследство перейдёт в руки Аки и Гомета, а они очень не хотели этого. Именно поэтому они решили избавиться от Аки, пока у них не родился наследник. Слуги предложили Кристофу огромную сумму золотых, чтобы он помог избавиться от жены Логана, а Кристоф… Он был слишком падок на деньги, он очень любил их и отказываться от такой круглой суммы ради какой-то девушки, которая ему просто понравилась, не хотел. Именно поэтому согласился. Кристоф написал письмо Аке о том, что безумно любит её, безумно хочет быть с ней и что безумно хочет встретиться. Ака не знала, что делать, как ей быть. Поэтому она обратилась к брату Гомету, а он, в свою очередь, сказал, что она должна поступать, как велит её сердце, и что он совсем не будет против, если когда-нибудь Кристоф станет её мужем, ведь он ему тоже нравился. Пусть Ака познает единственную радость в своей жизни. Ака приняла решение пойти к нему на встречу. Она была безумно рада, но и печальна одновременно. Она шла с мыслью, что, как бы ни была она в него влюблена, как бы ни любила, она не сможет быть с ним, ведь она замужем за Логаном, который помог им, когда это было очень нужно. Поэтому хотела раз и навсегда оборвать всё. Придя на встречу в тайный сад, она была очарована его красотой и его речами. Но Ака не знала, что в это время за ними наблюдали слуги мужа, которые привели самого Логана в нужный момент. Логан был в бешенстве, он был в полной ярости. Он приказал слугам немедленно кинуть Кристофа в темницу и казнить на рассвете, а свою жену запереть в комнате. Придя вечером в комнату, Ака пыталась всё объяснить и найти письмо Кристофа, но не нашла. Муж же ткнул ей прямо в нос письмо, где было написано, что она хочет встретиться с Кристофом, и приложен её локон волос. Тут Ака и поняла, что попала в полную западню и что её подставили. У неё совершенно нет доказательств, все и всё против неё. Слуги сделали поддельное письмо и выкрали её печать, и, видимо, ночью обрезали локон её золотистых волос. Брата же специально отправили сегодня к другому купцу на переговоры. Они уничтожили письмо Кристофа с признанием в любви к Аке. Видимо, и её любимый был с ними заодно, ведь он даже не удивился тому, что их поймали. Ака плакала и умоляла мужа поверить ей, но тот был в ярости и в этом порыве выколол ей глаза, чтобы она больше не могла смотреть на других мужчин. Но дальше… Ему очень понравилось убивать: удары, пинки… Всё это она вынесла, и напоследок её просто удушили… Так и закончилась история бедной девушки Аки. На утро, когда вернулся Гомет, он увидел стоящий гроб перед поместьем, в котором находилась в белоснежном окровавленном платье, с выколотыми глазами, его сестра. Его боль была безутешна. Он поднял тело сестры из этого гроба и долго плакал, обнимал её, ведь это он виноват в её смерти. Он не должен был уезжать, не должен был оставлять свою маленькую девочку одну. Он всё понял: понял, что и как произошло, и кто виноват. Гомет, когда полностью осознал случившееся, положил свою сестру обратно на землю, сорвал единственную белую розу и положил на грудь своей сестры. Как только роза коснулась девушки, она окрасилась в красный цвет. Гомет теперь точно знал, что делать. Обнажив саблю, он отправился в поместье. Он убил каждого в нём, убивал и резал всех. С особой жестокостью он убил Кристофа, который долго мучился, а после засунул в рот все монеты, которые лежали в его кабинете, чтобы тот подавился своей жадностью. А дальше пришла пора Логана, которому он также выколол глаза и убил так же, как и его сестру. Но дальше Гомет просто вышел из поместья и лёг рядом с телом своей красавицы-сестры. Гомет знал, что скоро о его поступке узнают все, и его казнят, но ему было плевать: он не знал жизни без своей сестры, поэтому покончил с собой. Единственное, что он хотел, — это не умереть от чьей-то руки, ведь он сам отправил себя на смерть собственными руками, именно поэтому эти собственные руки и должны были его убить. Гомет проткнул своё сердце саблей и уснул непробудным сном рядом с телом сестры. После их смерти простые люди увидели, как на небе появилось новое созвездие, состоящее из двух звёзд, которые были расположены близко друг к другу. Люди прозвали большую звезду Гометом, а поменьше — Акой, а созвездие — Гометакой, в честь этой любви между братом и сестрой. Это очень трогательная и грустная история… Слишком грустная… — Что-то случилось? — спросил Копер, испуганно глядя на меня, выводя меня из мыслей. Он заметил, как я погрустнела. Его голубые глаза беспокойно бегали, он явно понимал, что не всё хорошо. — Нет, ничего… — ответила я, грустно улыбнувшись, глядя на него. Я видела, как беспокоятся и бегают его глаза, он явно понимал, что не всё хорошо. — Ты какая-то задумчивая, — сказал он, погладив меня по угольным волосам своей шершавой рукой. — О чём думаешь? Эта легенда напомнила нам о нашей судьбе: она слишком похожа на неё. Я боюсь, что когда-нибудь мы её повторим и больше не сможем так сидеть и смотреть на звёзды, а он больше никогда не будет давать свои странные названия созвездиям. Ведь мы живём в таком же жестоком мире, как и Гомет и Ака — где все друг друга продают и предают, где всё решает набитый до отвала кошелёк, а не правда. А если что-то случится и с Копером? Что, если я так же приду, как Гомет, и увижу мёртвое тело Копера? Что со мной будет? Что я смогу сделать? Я не знаю… Смогу ли я пережить это? Или смогу ли я воткнуть саблю в сердце, попрощавшись со всеми мечтами и целями? Я не знаю… — Мы же никогда не расстанемся? — спросила я, глядя в его голубые глаза, которые изучали моё бледное лицо. — Мы же всегда будем вместе? Он посадил меня, развернул к себе и взял за щёки. Его ладони — большие, тёплые, шершавые от работы — сжимали моё лицо, заставляя смотреть только на него. — Всегда и навечно, крошка, — сказал он серьёзно и улыбнулся. Затем поцеловал меня в лоб. Его губы были сухими и тёплыми. — Обещаешь? — спросила я тихо. — Обещаю, — ответил он и крепко меня обнял. Мы будем вместе всегда и навечно, и ничто нас никогда не разлучит. ***

«Настоящее»

Штаб Разведкорпуса. Гостевая комната.

Всегда и навечно, говорил он мне. Я грустно улыбнулась уголком губ и сжала мягкое одеяло под собой. Соврал… Он не сдержал обещание. Теперь я сижу тут одна, без тебя, а ты где-то на этом чистом небе, наверняка стал какой-нибудь звёздочкой, которая наблюдает за мной сверху и хочет, чтобы я жила. Ты мне сказал же напоследок — сказал, чтобы я жила, невзирая ни на что. Я так и делаю, Копер. Я живу. И я буду жить. И я выживу. Обещаю. Я не ты, я держу своё слово, в отличие от тебя. Я снова стала вглядываться в небо. Небо прекрасно всегда — и днём, и ночью. И всё-таки воспоминания о брате ушли на второй план, и пришли настоящие переживания, которые будут ждать меня в будущем. Сидя тут, на этой кровати, я так и не смогла сомкнуть глаза. Не могла уснуть и всё думала о том, на что я подписалась: правильно ли сделала или ошиблась? Я ведь уже давно не разведчица. И, самое главное, я боюсь. Боюсь привязываться к людям. Боюсь, что я снова потеряю кого-нибудь. Боюсь этой ответственности за чужие жизни. А это — дети. Если я не научу их, если облажаюсь, они все погибнут. Те, кто только недавно перестали играть в оловянных солдатиков, должны будут научиться держать клинки. Это слишком жёстко. Ещё и этот надзиратель вчера прокопался: сидела, никого не трогала, а он раскомандовался, будто я его подчинённая. Фиг тебе, ещё буду я всяким забиякам подчиняться и таким псам, как Леви Аккерман, который исполняет любое поручение своего хозяина, Эрвина Смита. Ни за что и никогда. Пусть даже не думает, что я склоню перед ним голову. Я никогда и ни за что не буду никому подчиняться. Хоть и от этого капитана Леви несёт сильной и бесстрашной аурой, которую я иногда побаиваюсь, но это неважно: я тоже не пальцем деланная. Так, Астия, успокойся. Он просто сопроводит тебя до кадетского училища, а дальше исчезнет из твоей жизни… Но надолго ли? Не знаю… Пока я размышляла о том, что будет дальше, раздался стук в деревянную дверь. Стук был не похож на мужской: слишком слабый удар костяшками — робкий, неуверенный, почти извиняющийся. Значит, стояла девушка, и, видимо, она волновалась, раз был такой неуверенный стук. — Открыто, — сказала я, поворачивая голову в сторону. Дверь жалобно заскрипела — петли давно не смазывали, они выли при каждом движении. На пороге появилась молоденькая девушка, у которой в руках была аккуратно сложенная одежда с эмблемой двух скрещённых мечей на спине. Ощущение было, что ей и нет шестнадцати. Девочка с пухлыми милыми щёчками — детскими, розовыми, как яблоки. Светло-русыми волосами до плеч, аккуратно собранными в низкий хвост. А также курносым носиком и большими янтарными глазами — всё это делало её маленькой, почти игрушечной. Она тихо прошла в середину комнаты и стала отводить свои янтарные глаза в сторону, чтобы не столкнуться с моими чёрными. По ней было видно, как она смущается и боится, как будто я кусаюсь. Она переминалась с ноги на ногу, пальцы нервно теребили край ткани формы. — Солдат Астия Ровис, с добрым утром вас! — чётко, но не сильно громко сказала девушка, отдавая честь: свободной рукой прижала кулак к груди. — Мне было велено доставить вам… Я тут же перебила девочку: — Какая Астия Ровис? Какой «вас» и «вам»? — спросила я с лёгкой усмешкой. — Я что, настолько старая? Вы меня с Эрвином путаете… Да и вообще, чтобы ко мне так обращались… Это очень неловко и непривычно. Я развела руками, показывая своё замешательство. — Стой, стой, — сказала я, размахивая руками. — Давай, пожалуйста, без этих формальностей, и я буду просто Астей, с которой мы будем на «ты». А то мне очень некомфортно. Я мягко улыбнулась, чтобы не спугнуть её ещё больше. Девушка встала в ступор. Она подняла на меня глаза — огромные, янтарные, как два тёплых солнца — и не знала, что сказать. Её губы приоткрылись, но слова не шли. Видимо, подобное ей говорили впервые. — Но по правилам… — начала девочка, снова отводя взгляд и смотря на мою одежду в её руках. Она прижала форму к груди, как щит. — По правилам я вообще не отношусь к Разведкорпусу, — сказала я, показав большим и указательным пальцем знак «немножко». — Только если частично. А так моя работа и должность находятся в кадетском корпусе. Я говорила мягко, но настойчиво, и улыбнулась снова. Она ещё некоторое время не решалась сказать, но всё же собрала силы в кулак и заговорила: — Тогда… тогда… мне было велено принести вам… то есть тебе… новую форму, — заикаясь и торопясь, сказала русоволосая. — И через час тебя ждёт командор Эрвин Смит в своём кабинете. Я посмотрела на её вышитое имя и фамилию под символом Разведкорпуса: «Юкита Тагар». Красивое имя и фамилия… Где-то я её слышала… Очень уж знакомая… По-моему, она принадлежала одному из купцов за стенами Розы. Того купца звали Куш Тагар — очень доброжелательный и знаменитый купец, которого часто прессовали его конкуренты, но он всё выдержал и сам раздавил недоброжелателей. Помню, все отзывались о нём хорошо… Неужели дочка этого человека? Пока я думала, является ли она родственницей Куша, Юкита подошла к моей постели и положила форму на край кровати. Ткань была очень приятной на ощупь — мягкой, но плотной. Можно было почувпать запах новизны: свежий, чистый, пахнущий крахмалом и новой тканью. Видимо, её сшили недавно, даже, возможно, этой ночью… Как быстро управились, если это так. На первый взгляд, и плотность формы очень даже качественная. Видимо, работали профессионалы. Но даже так, на первый взгляд нельзя понять, какая форма, пока не наденешь и не проверишь её. — Спасибо тебе огромное, Юкита, — поблагодарила я девушку. Янтарноглазая мягко улыбнулась — её лицо осветилось, словно солнце вышло из-за туч. Какой же она всё-таки ребёнок ещё, а уже разведчица. — Можно просто Юка, — сказала она, и в голосе уже не было робости, только лёгкая застенчивость. — Договорились, Юка, — кивнула я. Она ещё раз посмотрела на меня — долгим, изучающим взглядом — и скрылась за дверью. Очень захотелось примерить форму на чистое тело, поэтому, не медля ни секунды, я заскочила в соседнюю дверь, за которой находился душ. В гостевых комнатах, как и во всех астральных комнатах, имелся отдельный душ, и это было очень удобно, в отличие от душевых в казарме, где с одной стороны зала находилась женская ванная, а с другой стороны казармы — другая. Ещё вчера я была зла и обижена на весь мир, но встреча с Юкой подняла настроение. Скинув с себя старую форму — ту, в которой я провела последние две недели в Тросте — я встала под струи воды. Тёплая вода была очень приятна, а самое главное — убирала остатки раздражения. Я подставила лицо под поток, и горячая вода смыла с меня сон, тревоги и ночные кошмары. Взяла мягкую мочалку и выдавила на неё мыло, стала убирать все остатки пота и грязи. Пена была нежной и ароматной. Воздух наполнился ароматом яблока — мой любимый. Промыв голову той же баночкой с мылом, почувствовала, как вся тяжесть с головы ушла. Пальцы скользили по мокрым волосам, распутывая колтуны, массируя кожу головы. Как только я вылезла из душа, сразу же завернула голову в полотенце и накинула белый халат. Надо было быстренько сушиться и одеваться. Хотя все и знают, что я всегда опаздываю, Эрвин — тем более: столько лет вместе были, для него это не будет сенсацией. А вот капитан, думаю, позлится. Ну и пусть, полезно будет, пусть хоть не с безжизненной рожей походит, хотя бы с злой. Расчесав волосы, я посмотрелась в зеркало и увидела совсем другую себя — такую живую. Я улыбнулась сама себе. Хоть и волосы были мокроватыми, это было лучше, чем с грязными. Поэтому я заплела их в корзиночку, чтобы они не мешались. Надев форму, я посмотрела на себя в зеркало. Светло-коричневый длинный плащ с высоким отложным воротником смотрелся идеально. Это самая выделительная часть одежды от кадетов: инструктора всегда носили плащи, в отличие от кадетов, которые носили короткие куртки. Плащ был оснащён накладными карманами с клапанами на груди, а также на плечах было видно эмблему кадетского корпуса — два скрещённых меча на фоне щита. Под плащом находилась светлая лёгкая рубашка на пуговицах, белые классические брюки на тонком тёмно-коричневом кожаном поясе и, самое главное, тёмно-коричневые кожаные сапоги, доходящие до колен. Я даже стала выглядеть не как шестнадцатилетняя девочка, а даже как восемнадцатилетняя. В свои двадцать, но всё равно до своего двадцатилетнего возраста не дотягиваю… Ну и ладно. Ещё раз покрутившись перед зеркалом — плащ мягко колыхался, сапоги блестели — я схватила свою сумку, в которую положила всё самое ценное, когда уезжала с капитаном-катастрофой из Троста.

Кабинет Эрвина Смита.

Я быстро дошла до нужной мне дверь и вошла. Стучаться меня тоже никто не научил, ну и ладно. Толкнула дверь и вошла в кабинет. Мои глаза округлились, когда я увидела ту, о которой думала каждый день в Шиганшине. Она стояла рядом с Эрвином и что-то обсуждала: высокая и стройная, как обычно, весёлая девушка в очках… Моя Ханджи. Её каштановые волосы были собраны в высокий хвост, очки чуть съехали набок, а глаза — карие, безумные, живые — горели огнём энтузиазма. Ещё помедлив некоторое время, каштановолосая девушка повернулась в мою сторону и тоже застыла, как и я. Её руки замерли в воздухе, очки чуть сползли на кончик носа. — Астия… — прошептала Ханджи. Голос её дрогнул. Я тут же кинулась в её объятия, как и она в мои. Мы обнялись так крепко, насколько было можно — чтобы почувствовать каждую косточку, каждое биение сердца. Её руки сжали меня так сильно, что перехватило дыхание, но я не хотела, чтобы она отпускала. — Я думала, уже не увижу тебя, — прошептала я, уткнувшись лицом в её плечо. Слова выходили сдавленными, почти неразборчивыми. — Я тоже скучала, малышка, — ответила Ханджи, еле сдерживая слёзы. Мы отстранились друг от друга, чтобы рассмотреть друг друга с ног до головы. Она взяла сначала обеими ладонями моё лицо — большие, тёплые, с длинными пальцами — и повертела его, рассматривая, как дорогую вещь. Потом отстранилась и стала поднимать и рассматривать мои руки — поворачивала их, ощупывала мышцы, проверяла, не исчезла ли былая сила. Я хоть и не делала так же, как она, но рассмотрела её хорошо. Ханджи практически не изменилась: всё такая же красавица с безумными глазами и мыслями. Всё та же — горячая, живая, бесконечно преданная. — Ты изменилась… — осматривая меня и держа за плечи, сказала учёная. — Надеюсь, в лучшую сторону, — сказала я, улыбаясь. Правда, очень хорошее утро. — Я рад, что вы наконец-то воссоединились, — сказал сзади стоящий Эрвин, мягко улыбаясь. Он стоял ровно и скрестил руки на груди. Его голубые глаза не врали: он правда был рад за нас. — Ты даже не сказал, что она здесь! — поворачиваясь к нему, воскликнула очкастая. — Хоть бы намекнул, ирод настоящий! Она даже топнула ногой, но в её глазах плясали смешинки. — Я же говорил, чтобы ты не засиживалась в столице, — спокойно ответил Эрвин. — И что тебе стоит вернуться в корпус как можно скорее, где тебя будет ждать сюрприз. И, как вижу, он удался. Он перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнула та самая мягкость, которую я видела только в самые редкие моменты. Не знаю почему, но в этот момент я почувствовала, что моё сердце растаяло. Он сделал это для меня: он хотел, чтобы мы увиделись, чтобы я её увидела — одного из немногих моих самых близких людей. Я тоже немного улыбнулась. Глаза говорили «спасибо», и он заметил эту благодарность. Чуть вошёл в ступор — на секунду, но быстро очухался и еле заметно кивнул, словно говоря: «Всегда пожалуйста». — Может, уже к делу? — раздался знакомый равнодушный голос. — Тошнит от этих телячьих нежностей. Я повернула голову и увидела развалившегося на диване черноволосого капитана, который наблюдал за нами… Видимо, он сидел тут с самого начала… А я даже не заметила его… Из-за того, что я была в таком шоке при виде Ханджи, что даже не заметила его… Ещё легендой зовусь… — Ты, как всегда, очень вежлив, Леви, — сказала Ханджи, закатывая глаза. — Я знаю, — так же ровно ответил он, смотря на нас троих. Сидел как император, ей-богу. Не хватало только, чтобы сзади него встали слуги и махали веерами. Выглядел таким спокойным и опрятным: ни пылинки, ни ворсинки. Его можно было сравнить с моей формой — такой же новой и опрятной. Вот мне интересно: он же сильнейший воин человечества, который перерубил такое количество титанов, а форма как новая. Он точно убивает титанов? Или ходит рядышком просто? — Как бы ни хотелось вас прерывать, но Леви прав, — сказал Эрвин, поворачивая ко мне голову. — Необходимо уже выезжать. В кадетском корпусе тебя уже ждут. Я посмотрела ещё на него несколько секунд и кивнула. Леви же встал с дивана — пружины жалобно скрипнули под его весом — и направился молча к выходу. Как бы ни хотелось признавать этого, но он правда прав. Необходимо как можно скорее прибыть в кадетский корпус, ведь мне предстоит не только познакомиться со своими коллегами, но и со своими ребятами, которых я буду курировать. Также, помимо этого, меня ждёт огромная бумажная волокита: документов будет ждать огромная куча. Если вспомнить, сколько Эрвин заполнял, когда переходил из должности капитана отряда в командира всех разведывательных групп, уже на дрожь пробивает. А сколько в столицу документов возил, собирая подписи — занятие не из приятных. А когда перешёл на пост командора Разведкорпуса — вообще промолчу: там столько бумаги было, сколько деревьев нету в наших землях. Брр… Жуть. А это ещё и меня ждёт… А я ещё и с документами так плохо лажу… Мы же вообще друг друга на дух не переносим… Ну нет, ну как так… Мы же как молоко и рыба — вообще несовместимые по вкусу… Даже сравнение такое себе… Хотя, может, всё-таки я приеду на всё готовенькое? Может, Эрвин или Леви всё сделали за меня, и я просто приеду красивая и начну кадетов гонять? Хотя… Кого я обманываю? Эрвин принципиально не стал бы этого делать: он же знает, какая у меня любовь к документам, и знает, что я плохо их заполняю, и, чтобы научиться это делать, по-любому ещё подкинет лишних, ирод настоящий… А Леви… Он даже церемониться не будет и пошлёт меня… Засада полная… Чего вообще можно ожидать от этих злыдней.

Территория Разведкорпуса. Главные ворота.

Выйдя из главного здания, мы направились к главным воротам, у которых нас уже ждали. Солнце всё так же едва взошло. Рассвет был удивительно красив — небо переливалось от бледно-розового до ярко-оранжевого, придавая траве оранжево-рыжий оттенок, словно земля была покрыта медью. Здания тоже освещались и выглядели нереально красиво: готический замок, который должен вселять ужас, сейчас казался живым, тёплым, почти родным. Можно было увидеть, как в окнах отражается солнце — сотни маленьких огней, загорающихся одновременно. Лёгкий ветерок играл с листьями, с полами плащей, с волосами. Всё было похоже на сказку из книжек. Ещё и стояла тишина, ведь все разведчики ещё спали — только редкие патрули бесшумно двигались по своим маршрутам. Лошади нас уже ждали у ворот — две длинноногие стройные красавицы, бодрые и полные сил. Это были уже не те лошади, на которых мы приехали, а другие: после долгой поездки наверняка отдыхают в конюшне. Рядом с ними стоял тот же молодой конюх, который вчера меня встречал и мило мне улыбался. Сейчас он выглядел точно так же и так же смотрел, с интересом разглядывая меня, и улыбался. А рядом с ними стояло ещё два моих любимых человека. Два орла, которые стояли стройно и ждали нас. Когда мы подходили к ним, я не могла поверить глазам: Флаган Туррет и Мик Закариас. — Красотка, решила уехать, не встретившись с нами? — сказал улыбающийся Флаган, скрещивая руки на груди. Мик тоже мягко улыбался — этот вечно серьёзный парень тоже умеет радоваться и улыбаться, в отличие от хмурого капитана Леви, от которого даже не пахнет радостью. У него реально аура безжалостного убийцы-маньяка. Я подошла к ним и крепко обняла их обоих. А они в ответ также крепко меня сжимали — соскучились, я знаю. — Живые, — сказала я, тоже улыбаясь и обнимая их. — А ты сомневалась в нас? — спросил Флаган, трепля меня за волосы. Как же раздражало! И он знал прекрасно, и всё равно продолжал. Любил он на моих нервах поиграть. — Я ведь и всечь могу, — отстранившись, сказала я с вызовом. — Ой, боюсь, боюсь, — смеясь, ответил Флаган, поднимая руки вверх. — Извините меня, ваше величество, холопа непутёвого, за неподобающее поведение. Он так театрально изогнулся в поклоне, что я невольно улыбнулась. Затем продолжил ломать эту комедию: — Подобного не повторится, клянусь своей ничтожной жизнью, — положил одну руку на сердце, а другую завёл за спину. Но я-то знаю, что за спиной он пальцами показывает крестик, потому что он всегда так делал. ***

«Прошлое. Два года назад. Воспоминания Асти»

Разведкорпус. Общая казарма.

Мы находились в казарме, хотя должны были находиться сейчас в столовой на вкусном ужине. Ну, может, и не на вкусном, но когда желудок от голода сводит, любая еда покажется вкусной. А без ужина мы остались, потому что два придурка из одного отряда решили подраться прямо на глазах у Киса Шадиса во время тренировки рукопашного боя. Ещё и так эпично морды друг другу били. Нашли время, идиоты! После этого нашему капитану, который проводил занятие по рукопашке, было, во-первых, очень стыдно перед Кисом Шадисом, что никакой дисциплины на занятиях. А Кис Шадис ведь просто мимо проходил — очень не повезло. Капитан так на нас орал, но особенно на этих драчунов: им вообще по полной досталось. Их не только лишили ужина, но ещё и посадили в карцер, который находится в подвале Разведкорпуса. А мы ещё легко отделались — просто без ужина остались. Но всё равно от этого не легче: желудок, я чувствую, хочет переварить уже сам себя. Тупое всё-таки правило: «Один за всех и все за одного». Накосячили двое, а получают все. Я сидела на своей койке, обняв ноги, и думала об этой несолёной картошке с подливой из моркови и лука — сказка просто. — Что голод делает с людьми, — послышался около себя знакомый голос. — Ещё немного — и накинусь на кого-нибудь, — пробубнила я. — Ну что ж ты так? Невелика потеря, подумаешь, без ужина. Могло быть и хуже, — усмехнулся Флаган. Я вот не пойму, почему он весёлый такой. У него, как и у меня, должен желудок сам себя переваривать, а он веселится и ещё смеётся. — Отстань, — огрызнулась я. Не хотелось сейчас разговаривать и что-либо делать. Хотелось только, чтобы этот день побыстрее закончился. — Ну не расстраивайся, красотка. Быть грустной тебе не идёт, — усмехнулся тот, обнял меня и начал трепать за волосы. — Флаган, а ну прекрати! — стала размахивать руками и вырываться. Но тот слишком крепко меня обнял, и ещё так, чтобы я не выбралась. Единственный приём, из которого я не могу выбраться и никак не научусь. О нём знали лишь самые близкие. Обычно Копер его тоже использовал постоянно. — Я сказала: прекрати меня тискать! Совсем попутал?! — стала уже рычать я, а тот смеялся и продолжал. Ещё немного — и убью его. — Ты такая милая, когда злишься, — обнимая и мило улыбаясь, сказал он. Все, смотря на эту картину, даже не пытались влезть — а то мало ли, сами ещё получат. Так у остальных и настроение было такое же, как у меня: хватало сил, чтобы только думать о еде. — Ты растрепал мне всю причёску! — орала я. — Она на тренировках так не распускается, как после твоих объятий! — Тебе кажется, — говорил он, продолжая тискать меня. — Флаган! — кричала я, потому что уже всё. Я была очень зла и почувствовала, как хватка ослабевает. Он отпустил меня и отошёл на шаг, поднимая руки вверх, и смеялся надо мной, у которой из ушей уже пар шёл. — Всё, всё, больше так не буду… — сказал тот и завёл одну руку за спину, а потом добавил: — Клянусь… И подмигнул мне. Вот козёл! Его «клянусь» в кавычках означало, что завтра он так же сделает. Это повторялось ежедневно, а иногда и по несколько раз. ***

«Настоящее»

Территория Разведкорпуса. Главные ворота.

— Не шутил бы ты так, — сказал Мик, тоже улыбаясь. — Забыл, как в тебя летали вещи? — Я просто поддавался, чтобы не обидеть девушку, — ответил Флаган, делая обиженное лицо и надувая губы. Мы все усмехнулись. ***

«Прошлое. Два года назад. Воспоминания Асти»

Разведкорпус. Общая казарма.

Я была безумно зла на Флагана в тот вечер — до такой степени, что думала: убью его. Я была уверена: меня даже совесть мучить не будет, а вселенная скажет спасибо. Он снова разворошил всю мою причёску прямо перед выпускницами кадетского корпуса, которые смотрели косо на меня. Я-то хотела быть везде и всегда лучшей, но я и была лучшей. Но прямо перед построением он снова решил пообниматься, и настало время построения, а я даже не успела переделать причёску. Я была похожа на пугало! На меня смотрели все! ВСЕ! А особенно они! Ещё я видела, как они посмеивались! Я стянула с себя свой сапог и кинула прямо в спину Флагана, который закрывал лицо руками. Тот жалобно ойкнул. — Это за позавчера, — серьёзно сказала я. Всё, он меня довёл. — Астенька, радость моя, — закрывая голову, умолял Флаган. Тот пытался прятаться за кроватями, за другими солдатами — лишь бы от меня подальше. Но я даже не слушала его мольбы. Я нашла лежащее на тумбочке чьё-то яблоко. Не минуты не думая, я зарядила его прямо в руку Флагану. Тот заскулил. Хорошо ему прилетело. — Это тебе за вчера, — так же серьёзно сказала я и уверенно подходила к нему — я без одного сапога. — Моё яблоко! — заскулил какой-то парень, смотрящий, как его яблоко улетело. — Свет очей и жизнь моя, прости меня, — умолял тот и спрятался за смеющегося Копера. — Чего ржёшь? — сказал Флаган Коперу. — Спасай меня и сестру свою угомони. — Не-не-не, — отошёл от него Копер и встал в сторонке, смотря на эту картину. — Давай сам, а то и я получу. — Предатель, — сказал тот и увидел, как в него летит алюминиевая кружка. Но тот увернулся и выдохнул. Я уже думала, что ещё в него кинуть, чтобы уж наверняка в нокаут ушёл. Но только я стала искать, чем в него зарядить, мне подали небольшой, плохо заточенный ножичек. Я тут же взяла его. — Ты чё, совсем больной? — послышался голос другого парня, который разговаривал с тем, кто отдал мне ножик. — Да чего мелочиться, — спокойно ответил тот, как будто в этом нет ничего такого. — Всё равно прибьёт. — А это за сегодняшнее утро, — уже собиралась я кинуть в него нож. Как тот завизжал: — Э-э, я правда больше так не буду… — заорал тот, держась за плечо, в которое попало яблоко. И потом он добавил: — Клянусь… И неловко улыбнулся. Я заметила, что рукой, которой держал плечо, он показал крестик. Я тут же озверела. Его «клянусь»! Он, видимо, сам не понял, что сказал, и что уже машинально скрестил пальцы. А потом, как понял, решил, что ему точно конец. — Клянёшься, говоришь? — стала подходить к нему я с горящими от злости глазами. Меня правда задолбало его ежедневное трепание моих волос. — Я говорю, люблю тебя очень сильно! — крикнул уже отбежавший от меня Флаган. — Беги, — сказала я серьёзно. Это, наверное, смотрелось очень жутко: растрёпанная я, в руке с ножом, без одного сапога, да ещё и с дикими глазами. — Бегу, — сказал уже убежавший из казармы парень. Кто-то перекрестил выход, куда выбежал Флаган. Я тут же посмотрела на этого парня, и он уже перекрестился сам и округлил глаза. ***

«Настоящее»

Территория Разведкорпуса. Главные ворота.

Да уж, и правда было смешно. Летали не только предметы, но и он сам. Смотря на них, я тут же решила спросить. Сейчас в столице проходили важные переговоры и дела по поводу распределения ресурсов между подразделениями, чтобы не возникало конфликтов. По сути, сейчас в столице должны были находиться все: Эрвин, Леви, Ханджи, Мик и Флаган. Но почему-то находятся все здесь. Ладно, Эрвин ещё может уехать — всё-таки он командор, и корпус нельзя долго оставлять, и Леви, который всех их в ежовых рукавицах держит. Но эти-то? — Я думала, вы сейчас в столице находитесь, — сказала я, удивляясь. — Вас же там всех должны были вызвать. — Формально да… — сказал Флаган, подмигивая мне. — Но мы же не могли пропустить встречу с тобой. — Эрвин написал нам, — сказал Мик, — что важная персона прибывает к нам в корпус, и мы должны быть как штыки. Поэтому мы тут. И, как видим, и правда важная персона прибыла. Эрвин? Я не ослышалась? Эрвин сообщил всем им о том, что я возвращаюсь, и чтобы я их всех увидела. Он даже вернул их из столицы, когда проходят такие важные переговоры… Я встала в ступор и не знала, что сказать. Я посмотрела на Эрвина, а он мягко смотрел на меня. — Спасибо, — сказала я, глядя на рядом стоящего Эрвина. Я заметила, как он забегал глазами на секунду и пришёл в такой же шок и не знал, что ответить. Но из этой ситуации его спас Леви. — Нам пора, — кратко сказал он и запрыгнул на лошадь. Я поняла, что действительно пора выезжать. Я ещё раз всех крепко обняла и попрощалась с каждым. Флаган сказал, чтобы я не прощалась, ведь мы ещё увидимся, и не обнимала его так крепко, иначе он не сможет отпустить. Мик сказал, что я со всем справлюсь. Ханджи сказала, что будет часто заезжать. Когда очередь дошла до Эрвина, я подошла к нему и смотрела в его голубые глаза. — Все обязанности тебе объяснят в кадетском корпусе, — сказал он. — Я знаю, ты со всем справишься. Я могу пожелать лишь терпения. Удачу желать не буду, потому что… — Удача для слабаков, — перебила я его и улыбнулась. — Именно, — кивнул он. — Поэтому желаю успехов тебе, Астия. — Спасибо тебе, Эрвин, — ответила я и направилась к своей стройной красавице.

Дорога до Кадетского корпуса.

Мы ехали под этот рассвет, и на душе было тепло, наверное, ещё потому, что я увидела Ханджи, живых Мика и Флагана. Они ведь те ещё любители приключений на одно место. Хоть было и тяжело прощаться, но я безумно счастлива, что увидела их. С Леви, которым я ехала рядом, мы даже не пытались друг с другом заговорить. Он сидел на своей лошади с той же непринуждённой, почти ленивой грацией хищника, что и всегда, покуривая сигарету. Его взгляд был устремлён вперёд, невидящий, пустой. Молчание между нами было не пустым. Оно было тяжёлым, как свинец. Но, даже не ожидая, он решил нарушить молчание первым, не удостоив меня даже поворотом головы: — В кадетском корпусе главный… — Кис Шадис, — перебила я. — Знаю. Я ответила так же сухо, как и он. Я знала, куда ушёл Кис Шадис с поста командора Разведкорпуса. Также я знаю, что он не хотел и отказывался становиться главным в училище, но его уговорили. Леви немного удивился от того, что я знаю его и, по-видимому, знакома с ним, но вида не подал. Только позже, видимо, до него дошло, что я была разведчицей в то время, когда командором Разведкорпуса был Кис Шадис. — Отлично, — сухо ответил Леви, выкидывая бычок. — Значит, как с ним общаться, не надо тебя учить. — Именно, — сказала я, и мы дальше ехали в тишине. Разговаривать больше ни у кого не было желания. Каждый был в своих мыслях. Он… Не знаю, о чём думал. О чём вообще такие капитаны могут думать? Им же всё равно на всех и на всё. Но всё же через половину дороги тишины теперь я решила её нарушить. — Могу ли я приезжать в Разведкорпус и навещать всех? — спросила я. — Нет, — сухо ответил капитан. Мои глаза округлились. Я вообще-то задала этот вопрос для приличия. С какого это фига я не могу? — Не поняла, — сказала я шокированно. — Глухая? — спросил он с грубостью. — Сказал же, нельзя. — Это ещё почему? — с вызовом спросила я. — Ровис, — сказал он с презрением. — Вроде не глупая девочка, а такие вопросы задаёшь. Он на всех как на мусор смотрит? — Это обычный вопрос, — ответила я. Он закатил глаза. — Разведкорпус тебе — это не проходной двор, куда можно приезжать, когда вздумается, — пояснил он. — Ты в первую очередь солдат и должна соблюдать субординацию и дисциплину. В данное время относишься к Кадетскому корпусу. — Я такой же разведчик, как и ты! — воскликнула я. — Ты только вчера во всё горло вопила, — сказал он, — что ты ещё не разведчик и мной я не имею права командовать. Что изменилось за ночь? Я впала в ступор. И что мне ответить? Ишак. Одним словом, ишак. Я не ответила на вопрос. Я была очень зла на капитана, хотя он не сказал ничего особенного. Он сказал правду: Разведкорпус — это не проходной двор. Но всё равно так больно и грустно. Кадетское училище стало виднеться на горизонте. Огромные ворота и стены было видно издалека. Мы подъехали к главным воротам, где нам открыли караульные. Заезжая туда, я сразу увидела огромный плац. Чуть дальше находилось здание кадетского корпуса, а около него — полоса препятствий. С правой стороны виднелась песочная яма, около которой был сарай с сеном. Чуть дальше — небольшая конюшня, по сравнению с конюшней Разведкорпуса. За конюшней был колодец. Можно было увидеть там же ворота на задний двор, которые, как я помню, вели к плацу за воротами корпуса. Там же располагалась небольшая посадка для занятий по УПМ. С левой стороны была территория со столами, накрытая крышей, для разбора оружия, а чуть дальше — склад. Меня тут же накрыла волна ностальгии. Когда-то я была тут, занималась и училась три года. Когда вступила в кадетский корпус вместе с Копером, потому что у нас не было выбора. Нам необходимо было вступить, чтобы нас не разлучили. Мы остановились у главных ворот. Леви отдал свою лошадь подошедшему к нам конюху. Я последовала его примеру, чувствуя, как колени слегка подрагивают от напряжения и долгой езды. Он двинулся, не оглядываясь, всем своим видом показывая, что ожидает меня следом. Я не пошла и осталась стоять, осматривая знакомое место своего нового обитания. Оно было таким… правильным. Тут ведь проходят самые хорошие годы разведчиков. Где они могут ещё побыть детьми. Пока Леви у ворот говорил с караульным, я оставалась на своём островке, и волны начали накатывать на меня ещё до того, как я ступила на новую землю. Я заметила группу парней, которые убирались в сарае, таская и перекладывая разные ящики. — Ты знаешь же про легенду Кеп? — спросил первый, ставя ящик на землю. — Ну конечно, — ответил второй, распределяя инструменты по деревянным коробкам. — Кто её может не знать? Она же, как только форму надела, стала лучшим солдатом. И ещё в семнадцать лет группа уже своя была — настоящая легенда. — Да-да, — снова подал голос первый. — Прикинь, говорят, она у нас станет нашим инструктором и чьим-то куратором. — Да ладно? — удивился второй, что даже из рук выронил молоток. — Вот блин, повезло тем, кому ещё не выбрали наставника. — И не говори, — ответил первый. — Я бы хотел, чтобы она стала нашим воспитателем, чтобы мы наверняка попали в военную полицию. К ним подошёл третий, также ставя ящик около того, кто разбирал инструменты. — А говорят, она ещё и молодая… — ехидно сказал третий. — Да ещё и красотка. — Прекрати! — воскликнул первый и толкнул в плечо негодника. — Нельзя же так о нашем инструкторе говорить. — А что, — не унимался третий, — хочешь сказать, не захотел бы с ней… позабавиться? Он сместил два указательных пальца и стал их натирать, намекая на секс, и пошло улыбнулся. Первый парень промолчал и ничего не ответил, зашёл обратно в сарай. — О чём я и говорил, — победно усмехнулся третий и последовал примеру товарища. Я не была удивлена подобному. Ну, дети, что скажешь, переходный возраст — только о сексе и думают. Но мне понравилась их уверенность в том, что, если я стану чьим-то куратором, то наверняка выведу кадетов в десятку лучших солдат. Теперь я была наверняка уверена, что обязана сделать это, чтобы оправдать их ожидания. Леви, закончив разговор, и караульные ушли на свой пост. Он обернулся и увидел, что я не следую за ним. В его серых глазах ничего не изменилось, но я почувствовала, как воздух вокруг него стал ещё холоднее. Он сделал мне короткий, повелительный жест головой: «Иди сюда». Вместо послушания во мне вскипела то самое, знакомое, едкое раздражение. Я что, ему собачка, чтобы на его кивок идти? Если он и делает так перед Эрвином, то я не такая. Раскомандовался. Видя, что я не иду за ним, он закатил глаза и подошёл сам. — Ровис, — сказал он с раздражением, — ты меня раздражаешь своими выходками. — Я тебе не собачка, чтобы идти, куда ты скажешь, — ответила я ему с таким же раздражением. — Если ты привык делать всё, что скажет тебе твой хозяин, то я не такая. — Закуси язык, — резко сказал он. — А то что? — с вызовом сказала я. — Без языка ходить будешь, — так же резко сказал он. — Какой грубиян! — с усмешкой сказала я. — Ты с мамой так же разговариваешь? Это была последняя соломинка. Я видела, как что-то щёлкает в нём. Сдержанность, которой он придерживался, испарилась. Лопнула, как мыльный пузырь. Он тут же оказался передо мной. Его движения были настолько стремительными и точными, что у меня не было ни доли секунды на реакцию. Я даже не успела отпрянуть. Его рука — сильная, с жилистыми пальцами — схватила меня за плечо. Он развернул меня на месте, как тряпичную куклу, и с нечеловеческой, сокрушительной силой прижал к холодной, шершавой каменной стене у самых ворот. Удар спиной о камень вырвал у меня сдавленный, хриплый вздох. Не от боли — хотя и она была, а от шока. Неужели я настолько ослабела за два года? Или же он слишком сильный? Его лицо было теперь в сантиметрах от моего. Так близко, что я видела мельчайшие детали: тёмные ресницы, лёгкую сетку морщинок у глаз, которые говорили не о возрасте, а о постоянном прищуренном взгляде. И его глаза… Они изменились. В них не было пустоты, но бушевала бешеная ярость. Та самая ярость, что скрывалась за маской отвращения ко всему миру и которую он, видимо, выпускал только на титанов или на таких, как я. — Я довольно терпел твои выходки, — прошипел он. Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой, чудовищной силы. Он не орал, а говорил тихо, но каждое слово вбивалось в сознание, как гвоздь. — Запомни раз и навсегда, повторять не стану. Я твой капитан. Я стою выше тебя по званию и во всём превосхожу тебя. Поэтому даже не думай, что можешь со мной так разговаривать. Поняла? Это не просьба. Это последнее предупреждение. Я тоже умею быть плохим. И поверь мне на слово, — он наклонился ещё ближе, и его дыхание, пахнущее холодным утренним воздухом и чем-то металлическим, обожгло мою кожу, — тебе не понравится, как это выглядит. Он давил на меня не только физически — весом своего тела, силой руки. Он давил присутствием и непредсказуемой аурой. Теперь уже в моих глазах вспыхнул огонь, полный дикой, животной злобы. Но в нём, сквозь ярость, впервые промелькнуло осознание того, что я перешла черту. Я задела его за живое, не нужно было этого делать. Но он тоже не сахар. Я выдохнула, и мои губы искривились в оскал, обнажая сжатые зубы. — Мне никто не указ, — процедила я сквозь них, пытаясь вырваться, упереться, хоть как-то восстановить контроль. — А ты — тем более. Его хватка была абсолютной. Казалось, он мог сломать мне кость одним усилием, если бы захотел. Леви прижал меня ещё сильнее. Камень впивался в лопатки, обещая синяки. Боль пронзила спину, резкая и унизительная. — Значит, придётся научить, — сказал он, и его голос стал тише, почти… ласковым. И от этого стало в тысячу раз страшнее. — Дисциплине и уважению к званию. Если сама не научилась, как собираешься учить кого-то ею? Ведь когда-то твоим будущим кадетам придётся сделать выбор: послушаться твоего приказа или нет. А из-за того, что ты не научила их послушанию, они выберут подумать, и титаны разорвут их в клочья, выпуская из них кишки, пока они будут думать. И эти смерти будут на твоей совести, Ровис. Хочешь добавить к трупу своего брата ещё новых? Тогда можешь продолжать в том же духе. Он отпустил меня так же внезапно, как и схватил. Просто разжал пальцы и отступил на шаг. Я едва удержалась на ногах, спина пронзительно ныла, плечо горело от его хватки. Моя грудь вздымалась, выхватывая воздух, который казался ледяным после его близости. Во мне кипела буря эмоций. Я была зла, обижена, ещё и почувствовала уважение. Я больше не могла ничего ответить. Он снова заткнул меня своим вопросом, потому что снова был прав. Его последняя фраза — про труп, про кишки, про совесть — попала точно в цель. В самое сердце той самой боли, которую я носила в себе. Леви даже не взглянул на меня после этого. Он повернулся, как будто только что отряхнул с руки пыль, и резким, отрывистым шагом направился к главному зданию. Всё в его спине говорило: «Иди за мной». Это был приказ. И на этот раз я знала, что ослушаться — значит навлечь на себя нечто гораздо худшее. Я, стиснув зубы так, что свело челюсти, пошла следом молча.

Кадетский корпус. Второй этаж. Кабинет Киса Шадиса.

Внутри училища царила чистота, граничащая со стерильностью. Полы блестели так, что в них можно было разглядеть отражение, стены были голы — ни одной картинки, ни одного плаката, только строгие белые стены. Запах дезинфекции перебивал все остальные — резкий, химический, почти больничный. Леви, не сбавляя шага, прошёл по длинному коридору и без стука толкнул дверь в кабинет коменданта. Старый вояка сидел за столом. Подняв голову и заметив нас, он встал. Поза его была, как всегда, стройная и ровная — спина прямая, плечи расправлены, подбородок приподнят. Он убрал руки за спину, показывая власть. В кабинете мы были не одни. За спиной коменданта стоял ещё молодой парень с чёрными волосами и тёмными, как у меня, глазами. Он так же смотрел на нас, как и Кис, и кивнул нам в приветствие. — Капитан, — кивнул Кис, показывая приветствие. Леви сделал то же самое. Затем Кис повернулся ко мне и стал осматривать. Я заметила, как уголок его губ дрогнул в улыбке. — Здравствуй, Астия, — сказал он. — Здравствуй, Кис, — ответила я, улыбаясь уголком губ. — Моего присутствия здесь больше не требуется, — сказал Леви. Кис снова кивнул в прощание, и Леви скрылся за дверью. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним беззвучно. Через мгновение за запотевшим окном кабинета я услышала чёткий, удаляющийся стук копыт по брусчатке. Он уезжал. Оставляя меня здесь. Одну. Я осталась стоять перед столом коменданта. Тот указал на стул, чтобы мы поговорили. Я села, как и он. Он внимательно осматривал меня. — Ты всё-таки решила вернуться? — спросил комендант спокойно. Перед тем как ответить, я тяжело вздохнула, набираясь сил. — Да, — ответила я и грустно улыбнулась. — Это правильное решение, — сказал Кис. — Такие, как ты, нам очень нужны. «Такие, как я…» — Когда ты готова начать? — спросил меня комендант. — Прямо сейчас, — ответила я. — Отлично, — кивнул он. — Тогда хочу тебе представить Эмиля Мигеля. Он поможет тебе в заполнении документов, а также проинформирует тебя по поводу твоих обязанностей, подберёт группу, которую ты будешь курировать, и, в принципе, если ты что-то не будешь понимать, обращайся к нему. — Рада знакомству, — сказала я, поворачиваясь к парню. — Взаимно, — ответил он. Игры кончились. Тот спектакль с ненавистью и бунтом, что я устраивала для Эрвина и для себя самой, здесь, в этих стенах, не пройдёт. Здесь начиналась работа. Настоящая, тяжёлая, грязная работа. И первый, самый жестокий и унизительный урок мне только что преподнёс тот самый «цепной пёс», которого я считала просто бездушным тираном. Я ошиблась. Глупо, по-детски ошиблась. Капитан Леви Аккерман был силой сам по себе. И, кажется, он только что дал мне понять, что в этой новой реальности моей «особенности» будет недостаточно. Здесь придётся учиться. Работать. Подчиняться правилам. Или быть раздавленной — не титанами, а долгом, ответственностью и холодной логикой выживания. «Научить дисциплине», — эхом прозвучало в моей голове его тихое, страшное предупреждение. Что ж, господин капитан. Посмотрим, кто кого чему научит.