Часть 1

      Мир Аллениэля Верониса был безупречным, безмолвным и холодным, как кристалл утреннего инея на стекле беседки. Поместье Веронис, раскинувшееся в самом сердце эльфийских лесов Лумэриэля, представляло собой образец аристократического величия: белоснежные шпили взмывали в небо, будто застывшие в камне аккорды элегической песни, резные фасады с вычурными растительными орнаментами казались продолжением самого леса, но леса мёртвого, окаменевшего и подчинённого строгой геометрии, воздух здесь был наполнен не запахом земли и хвои, а ароматом ночных цветов, меда и воска для полировки мрамора.       Сам Аллениэль, или Аллен, как он мысленно сокращал своё имя, казался естественной, но при этом чуждой частью этого совершенства: его комната была огромной и почти пустой. Высокие стрельчатые окна пропускали свет, который не согревал, а лишь подчёркивал стерильную чистоту, белые шелковые простыни на массивной кровати, белый мрамор пола, по которому он ходил босиком, чувствуя вечный холод, белый ковёр с серебряной нитью, ворс которого был столь безупречным, что на нём не оставалось следов, даже книги в резном шкафу были переплетены в белый пергамент с серебряными тиснёными буквами.       Аллен всегда наблюдал за своим отражением, как за незнакомцем: длинные, до самого пояса, волосы цвета первого зимнего снега, идеально прямые, сейчас были аккуратно заплетены слугой в сложную, но неброскую косу, закреплённую серебряным шипом с крошечной жемчужиной. Его лицо было вытянутым и невероятно тонким, с высокими скулами и почти прозрачной кожей, сквозь которую у висков просвечивали голубоватые прожилки, серые глаза, цвета туманного утра над озером, смотрели на мир с постоянной лёгкой дымкой отрешённости — он был высок для любой эльфийской женщины, но заметно ниже своего отца и многих мужчин двора. Его фигура под белоснежной рубашкой из тончайшего льна с кружевными манжетами и высоким воротником казалась хрупкой, почти бесплотной, белые штаны, сидевшие на нём с изысканной небрежностью, действительно подчёркивали узость бёдер и несуразно тонкую талию — он был похож на изящный тростник, готовый сломаться от первого порыва ветра, но почему-то всё ещё стоящий. — Наследник Аллениэль, его светлость герцог ожидает вас к завтраку, — беззвучно появившись в дверях, произнёс дворецкий Лориэн. Его голос был ровным, вежливым и абсолютно пустым, как звук падающей в глубокий колодец капли воды.       Аллен медленно кивнул, а его пальцы с тонкими, длинными фалангами, которые так любили отмечать учителя музыки, нервно перебрали кружево на манжете — он чувствовал, как холодная тяжесть опускается в желудок при мысли о предстоящей трапезе: завтрак был не просто приёмом пищи, это был ритуал, спектакль, где каждый играл свою роль.       Он спустился по парадной лестнице, его шаги были неслышными на мраморе. В огромной столовой с окнами от пола до потолка, за длинным столом из светлого эльфийского дерева, уже сидели двое: Герцог Франдит Веронис, его отец, был воплощением мощи и холодного величия, его серебряные волосы, такие же длинные, как у сына, но густые и жёсткие, как грива льва, были свободно распущены по плечам. Широкая в плечах, узкая в талии фигура под белым камзолом, расшитым сложнейшими узорами, дышала силой, его лицо, с правильными, но жёсткими чертами и пронзительными ледяно-голубыми глазами, было бесстрастно, он не смотрел на входящего сына, а изучал свиток с донесениями.       Рядом с ним, на специально подставленном высоком стуле, сидела Хелена, девочка с огромными сияющими глазами и облаком светлых кудряшек, она была одета в простое, но дорогое платье цвета слоновой кости и с энтузиазмом разбирала тарелку со сладкими ягодами,а увидев брата, она тут же просияла и неуклюже помахала ручкой. — Аллениэль! — её звонкий голосок прозвучал, как трель птицы в этой гробовой тишине.       Аллен почувствовал, как уголки его губ сами собой потянулись вверх, слабая, почти невидимая улыбка, но он лишь кивнул ей, прежде чем его взгляд снова утонул в узоре на столешнице.       Он занял своё место напротив отца, справа от сестры, а слуги, одетые в белые с серебром ливреи, тут же поставили перед ним тарелку с идеально нарезанными фруктами, тёплыми круассанами и кристально чистым мёдом в маленькой фарфоровой чаше. — Аллениэль, — произнёс герцог, не поднимая глаз со свитка, его голос был низким и вибрировал в воздухе, заставляя стеклянные сосуды на столе чуть звенеть. — К завтрашнему вечеру приготовься, к нам пожалуют гости из королевского дома.       Аллен почувствовал, как его пальцы сжали серебряную ложку, он кивнул, глядя на свой мёд. — Звёзды, они сегодня ночью плакали алмазной росой, — тихо проговорил он, почти шёпотом, но это была не поэзия, а просто констатация факта, как он его ощущал.       Герцог медленно поднял на него взгляд, в этих голубых глубинах не было ни гнева, ни раздражения, там была лишь холодная, всепроникающая оценка, сравнение с неким идеалом, и Аллен, как всегда, не выдерживал его. — Забудь эту чушь за столом, — отрезал Франдит. — Ты должен говорить о надёжности границ, о мудрости совета старейшин и о славе наших предков, звёзды могут плакать сколько угодно, пока наши лучники несут дозор. — Папа, а звёзды правда плачут? — вмешалась Хелена, её глаза округлились от любопытства.       Герцог посмотрел на дочь, и в его взгляде появилась тень чего-то похожего на мягкость. — Это просто красивые слова, дитя, не стоит забивать голову чужими фантазиями, — он положил руку на её кудряшки, и Аллен увидел, как та на мгновение прижалась к его ладони.       Его собственные руки под столом сжались так, что побелели суставы: он вспомнил другое прикосновение, не мягкое, а жёсткое, сжимающее его детское запястье на тренировочном плацу много лет назад, он был тогда совсем маленьким, его волосы едва доходили до лопаток, и он плакал, держа в руках маленький, но невероятно тяжёлый тренировочный кинжал. Инструктор, безликий эльф в простой одежде, бил его по рукам и ногам деревянной палкой каждый раз, когда Аллен ронял оружие. — Возьмите клинок, юный господин, защита рода — ваша священная обязанность! — голос инструктора звучал механически.       Аллен смотрел на кинжал сквозь слёзы, он видел в нём не инструмент защиты, а воплощение насилия, холодный кусок металла, который только и может, что резать и колоть, он не хотел его брать, он же светлый эльф, так почему он должен применять насилие? Он хотел слушать, как шепчут листья на древних древах, как поёт ручей за садом, где росли голубые цветы, похожие на глаза его давно умершей матери.       И тогда появился он, Герцог Франдит наблюдал с балкона, его лицо как всегда было каменным. — Наследник должен быть сталью, а не слезой, — последовала молниеносная реплика герцога. — Бей сильнее, он должен понять.       И инструктор бил пока Аллен, с подавленным всхлипом, не схватил ненавистную рукоять — его руки дрожали так, что лезвие плясало перед глазами. Герцог, холодно кивнув, удалился, урок был усвоен. Не урок фехтования, а урок жизни: он — дефектный, его сущность — ошибка, его мягкость — порок. — Ты не ешь, Аллениэль, — голос отца вернул его в настоящее. — Ты и так выглядишь как тень, не позорь род Веронис за столом у королевских посланников своей болезненностью. — Простите, отец, — прошептал Аллен, заставляя себя взять ягоду, она была сладкой и сочной, но на его языке казалась безвкусной, как пепел.       После завтрака Хелена, как всегда, попыталась подбежать к нему. — Братик, пойдём в сад?       Но прежде чем Аллен смог что-то ответить, появилась её нянька, старая эльфийка с добрым лицом, которая всегда смотрела на него с жалостью, смешанной с непониманием. — Пойдём, лунный свет, твой брат очень занят, у него важные дела, ему надо готовиться к встрече гостей.       И Аллен молча смотрел, как сестру уводят, её ручка доверчиво лежит в руке няни. Он был занят, всегда занят: подготовкой, учёбой, молчанием. Он повернулся и пошёл в свою библиотеку — единственное место, где он мог дышать чуть свободнее, по пути он встречал слуг: они кланялись, отводили глаза, их лица были масками почтительности.       Но в их взглядах не было тепла, которое он видел, когда они смотрели на Хелену, для них он был хрупким артефактом, статуэткой из тончайшего фарфора, которую нужно обслуживать, но которую не стоит трогать, чтобы не разбить, он был «молодым господином», будущим герцогом, но не Алленом.       В библиотеке, устроившись в глубоком кресле у окна, он смотрел на сад, там, за идеально подстриженными кустами и белыми розами, виднелся край настоящего леса — дикого, пышного, зелёного, но туда ему ходить запрещалось. — Это не для тебя, Аллениэль, там грязно, место для лесных эльфов, но не для сына герцога, — говорил отец.       Лес шептал ему на языке ветра, звал, но Аллен лишь прижал лоб к холодному стеклу — он был частью этого белого, холодного, идеального мира, а его душа, казалось, уже давно приняла его правила: будь безупречен, будь тих, не выделяйся, не чувствуй, или, если чувствуешь, никому об этом не рассказывай. Звёзды плачут, цветы шепчут, ветер поёт грустные песни — всё это надо держать при себе. Мир был чёрно-белым, белое — это их цивилизация, порядок, величие, чистота, чёрное — это тёмные эльфы, хаос, дикость, зло, и он, Аллен, своим страхом, своей хрупкостью, своей любовью к плачущим звёздам, был каким-то неправильным на этой безупречной белизне, пятном, которое его отец, герцог Франдит Веронис, так и не смог исправить.       Утро начиналось не с рассвета, а с беззвучного открытия двери, первые лучи солнца, ещё розовые и стыдливые, только начинали золотить шпили поместья, когда в его спальню входили слуги. Их было трое: эльф-камердинер по имени Элрон с лицом, вырезанным из жёлтого мрамора, и две служанки с руками, лёгкими, как крылья мотыльков.       Аллен не спал, он лежал на спине, уставившись в полог кровати, его огромные серые глаза были широко открыты и абсолютно пусты, словно он смотрел сквозь ткань и потолок прямо в бездну ночного неба, которое только что покинуло, его дыхание было таким поверхностным, что грудь под тонкой ночной рубашкой из белого шёлка почти не колыхалась, он был болезненно худ; рёбра проступали под кожей, ключицы выпирали острыми стрелами, запястья выглядели настолько хрупкими, что, казалось, сломаются от одного неловкого прикосновения. Эта худоба не была здоровой или подтянутой, она была увядающей, истощённой, будто жизненные соки из него медленно вытягивала невидимая пиявка тоски. — Доброе утро, наследник, — прозвучал механический, отполированный голос Элрона.       Аллен не ответил, он лишь медленно, с трудом, будто каждое движение требовало невероятного усилия, повернул голову на подушке, его длинные белые волосы, рассыпавшиеся вокруг, казались нимбом из паутины.       Процедура началась: это был бесшумный, отлаженный ритуал, одна из служанок поднесла к его губам чашку с тёплой водой, настоянной на лепестках белой лилии, — чтобы очистить рот и голосовые связки, Аллен сделал маленький глоток, его горло с трудом сглотнуло. Девушка смахнула несуществующую пылинку с его плеча, и её взгляд, быстрый, как укол булавки, скользнул по его лицу, в нём не было ни тепла, ни ненависти, был холодный, безоценочный учёт. «Статуя на месте, трещин нет, можно продолжать уход».       Его подняли с кровати: он стоял, безвольно опустив руки, пока Элрон снимал с него ночную рубашку, воздух комнаты коснулся его бледной кожи, и по телу пробежала лёгкая дрожь, не от холода, а от чудовищного чувства обнажённости, которое он испытывал каждый раз, даже после сотен таких утр, его тело, длинное, гибкое, но лишённое какой-либо мускульной силы, казалось принадлежало не ему. Служанки принялись обтирать его тёплыми, пропитанными ароматными маслами полотенцами, их движения были эффективны и безлики, они не видели его, они видели объект, поверхность, которую необходимо привести в идеальное состояние. — Ветер сегодня грустит о луне, которую солнце прогнало, — прошептал вдруг Аллен, его голос был тихим, сипловатым от неиспользования за ночь и от той самой старой травмы, что оставила лёгкую, но постоянную хрипотцу.       Служанки на миг замерли, переглянулись, в их глазах мелькнуло нечто быстрое и неуловимое: не страх, не смех, а скорее усталое раздражение ещё одна странность, которую нужно игнорировать. Элрон же, приготавливая белоснежную сорочку, даже не повернул головы. — Без сомнения, наследник Аллениэль, — сказал он ровным тоном, — но сегодня важный день, вам предстоит долгое общение с её высочеством принцессой Зариной.       Принцесса Зарина — имя упало в тишину комнаты, как камень в гладь пруда. Аллен ощутил странное сжатие в груди, не то страх, не то что-то иное, он помнил её с детства — маленький вихрь в белых кружевах, с кудрями цвета спелой пшеницы и глазами, слишком живыми и проницательными для их мира, она была младше его, но с самого начала повела себя так, будто он был её новой живой куклой, которую нужно украшать и с которой нужно играть, совершенно не замечая стеклянного взгляда и дрожи в руках.       Его одевали: сначала сорочка, тончайший лён, касающийся кожи, как холодное прикосновение призрака, потом штаны из струящейся белой ткани, которые сидели на нём так безупречно, что подчёркивали каждую косточку таза. Камердинер ловко, одним движением, собрал его волосы в высокий, тугой хвост на макушке, закрепив его тем самым серебряным шипом, а Аллен даже не вздрогнул, когда гребень прошёлся по длинным прядям, выдергивая несколько выпавших волос — его взгляд снова упёрся в окно, где за стеклом начинал шевелиться, оживать мир. — Тени под деревьями сегодня гуще, чем вчера, — снова выдохнул он, больше для себя, чем для слуг. — Они копят тишину, чтобы потом излить её ночью.       Элрон, поправляя кружевные манжеты на его запястьях, наконец позволил себе едва уловимый вздох, этот вздох говорил яснее любых слов: «Пожалуйста, помолчите, просто помолчите и будьте удобным».       Завтрак в столовой прошёл в уже привычном ледяном молчании, нарушаемом лишь звонким щебетом Хелены, Герцог Франдит, погружённый в документы, изрёк лишь одну фразу, обращённую к сыну: — Королевская семья прибывает к полудню, твоё поведение должно быть безупречным, Аллениэль, не смей уронить наше достоинство своими странными изречениями, принцесса Зарина — твоя наречённая, прояви к ней должное внимание, но помни о дистанции. — Да, отец, — прошептал Аллен, чувствуя, как кусок хлеба застревает у него в горле. Наречённая — слово звучало как приговор.       Когда гости прибыли, вся холодная пышность поместья Веронис будто напряглась, выставив напоказ самое лучшее, и королевская семья была её идеальным отражением, только их белизна казалась ещё более ослепительной, а улыбки — ещё более безупречными, королева Аэлинн с лицом, прекрасным и нестареющим, как у античной статуи, улыбалась, но её глаза, цвета зимнего неба, сканировали зал, мгновенно оценивая и классифицируя всё увиденное, наследный принц Кэлен, на добрый десяток лет старше Аллена, был воплощением аристократической военной выправки; его взгляд, скользнув по Аллениэлю, выразил мгновенное, почти незаметное пренебрежение, прежде чем снова стал учтивым.       И была Зарина: она влетела в зал, как солнечный зайчик, нарушивший торжественную тишину храма, её платье было облаком из белого шёлка и кружев, волосы, такие длинные и пышные, чем-то напоминали львиную гриву, но были убраны изящными жемчужными шпильками, её глаза, ярко-голубые, смотрели на мир с ненасытным любопытством. — Аллениэль! — её голос прозвенел, как колокольчик, она протянула ему руку в белой перчатке, не дожидаясь, когда он сделает первый шаг.       Аллен, повинуясь долгой муштре, сделал идеальный, плавный поклон и коснулся губами её пальцев, его движение было красивым, отточенным, но абсолютно лишённым жизни, как танец заводной куклы. — Ваше высочество, — прошептал он сипло. — Ой, перестань, мы же свои! — Зарина легко высвободила руку и, не церемонясь, взяла его под локоть. — Ты как всегда, бледный, как ранний туман! Маменька, можно мы пойдём в сад: мне нужно рассказать Аллениэлю про наш новый фонтан во дворце!       Её матушка снисходительно улыбнулась, обменявшись с герцогом Франдитом взглядом полного взаимопонимания: дети, пусть развлекаются.       Аллен позволил Зарине увести себя, чувствуя, как её хватка, твёрдая и уверенная, прожигает ткань его рубашки, он шёл рядом, его высокий хвост колыхался от движения, длинные заострённые уши, обычно прижатые к голове от смущения, слегка дрожали, улавливая каждый её восторженный возглас.       В саду она болтала без умолку о придворных сплетнях, о новых нарядах, о скуке дворцовой жизни, и, не обращая внимания на его молчание, вдруг остановилась. — Знаешь, у тебя волосы как у девушки! Дай-ка я, — и прежде чем он успел среагировать, она ловко вытащила из своих кудрей тонкую голубую шёлковую ленту и, встав на цыпочки начала вплетать её в его высокий хвост у самого основания.       Аллен замер — его тело окаменело, это нарушение его личного пространства было настолько тотальным, настолько неожиданным, что он не нашёл в себе сил даже отшатнуться, он стоял, ощущая, как её быстрые пальцы касаются его волос, как лента, чужая, цветная, вторгается в его безупречный белый облик. Внутри у него всё сжималось в комок ледяного недоумения и пассивного ужаса: зачем? Почему? Остановись.       Но вслух он не произнёс ничего, лишь его сиплое дыхание стало чуть слышнее. — Вот, смотри, теперь ты как дух из сказки! — удовлетворённо объявила Зарина, отступив на шаг, чтобы полюбоваться своим творением.       Он медленно повернул к ней своё бледное лицо, в его серых глазах не было ни злости, ни благодарности, только всё та же туманная отрешённость, за которой, возможно, копошилось что-то ещё, слишком глубоко спрятанное, чтобы прорваться наружу. — Звёзды вплетаются в волосы дня, чтобы ночью было что распускать, — тихо сказал он, глядя не на неё, а куда-то сквозь неё.       Зарина засмеялась, звонко и беззаботно. — Пойдём, мне сказали, у вас на кухне делают потрясающие миндальные листики голубики!       На следующий день, следуя воле отца, Аллениэль отправился в город — Эльфийскую Стезу, столицу Лумэриэля, его сопровождала небольшая свита: камердинер Элрон, двое слуг для ноши покупок и двое гвардейцев в белых доспехах с гербом Веронис — их лица были скрыты шлемами, а осанка говорила о том, что они здесь не для защиты, а для контроля.       Город, казалось, был вырезан из одного гигантского куска белого мрамора и слоновой кости, улицы, вымощенные светлым камнем, были безупречно чисты воздух благоухал цветами и дорогими благовониями. Аристократы в белых и пастельных одеждах неспешно прогуливались, интеллигенция — художники, музыканты — сидели в открытых кафе, обсуждая высокие материи, всё было гармонично, чисто, красиво и невыразимо скучно для Аллена.       В кафе «Серебряная Лира» Аллен занял лучший столик на веранде, с видом на поющий фонтан, Элрон бесшумно пододвинул ему стул, Аллен сел, его движения были медленными и чуть утомлёнными, официант, молодой эльф с восторженными глазами, поспешил к нему. — Чем могу служить, господин Веронис?       Аллен долго смотрел на меню, выгравированное на серебряной пластине, его взгляд скользил, не задерживаясь, внутри него бушевала тихая паника — выбор. Ему всегда было трудно выбирать, каждый вариант казался одинаково далёким от его настоящих желаний, которых он уже почти не помнил. — Мне, — его сиплый голос прервался. — Мне чай, тот, что шепчет о высоких горах.       Официант замер в недоумении. Элрон, стоявший позади, с едва заметным раздражением в голосе прошептал: — Горный улун, наследник Аллениэль, приинесите горный улун, и воду без примесей, нагретую до восьмидесяти градусов.       Со стороны это выглядело так: «Избалованный аристократ мнит себя поэтом, заставляя слуг и обслуживающий персонал ломать голову над своими причудами, он даже не может нормально назвать чай! Он ожидает, что мир будет читать его мысли и подстраиваться под его смутные поэтические образы».       На самом же деле Аллен физически не мог вспомнить названия, его мысли всегда были образами, звуками, ощущениями, слова «улун» не существовало в его внутреннем мире, существовал «шёпот высоких гор, запечатанный в скрученных листьях», он не пытался быть вычурным, он просто говорил так, как чувствовал, а пауза, нерешительность — это была не надменность, а страх ошибиться, сказать что-то не так и навлечь молчаливое осуждение.       Аллен задержался у витрины антикварной лавки, где лежали старинные свитки: один из них, с потускневшими чернилами, привлёк его внимание. Аллен не двигался, просто смотрел, его пальцы слегка постукивали по стеклу, продавец, почтенный эльф, вышел и почтительно поклонился. — Господин Веронис проявляет интерес к каллиграфии? Это уникальный экземпляр…       Аллен перебил его шёпотом, не отрывая взгляда от свитка: — Чернила на нём высохли под слёзами переписчика, он копировал элегию в ночь полнолуния, когда его возлюбленная ушла в лес и не вернулась.       Продавец растерялся: слуги за спиной Аллена обменялись красноречивыми взглядами.       Со стороны это выглядело так, будто наследник Веронисов считает, что его мнение и его выдумки важнее фактов и экспертизы, он игнорирует реальную ценность предмета, навязывая ему свою романтическую, глупую историю, он уверен, что его интерпретация — истина в последней инстанции, и все должны её принять.       Но на самом деле Аллен не «придумывал» он видел это в потёртостях пергамента, в лёгком смещении строк, в характере завитка одной буквы для него читалась целая история, наполненная эмоциями, которые он, казалось, ощущал кожей, и он не навязывал её, а просто констатировал увиденное, как другой констатировал бы цвет или размер.       Его мир состоял из таких невидимых для других связей, и его искренне озадачивало, почему другие их не видят.       На улице группа молодых аристократов, завидев его, оживлённо зашепталась, один из них, сын барона, с развязной улыбкой сделал шаг вперёд. — Аллениэль, рады видеть! Не присоединишься к нашей охоте на светлячков завтра?       Аллен остановился, его серые глаза медленно сфокусировались на говорящем, внутри него всё сжалось от ужаса: охота.       Он моментально перестал видеть перед собой весёлых юношей, возникла картина из прошлого: тёмная, сырая комната в подвале поместья, куда его, совсем маленького, привёл отец, там, прикованный к стене, стоял раненый тёмный эльф. Герцог Франдит, положив руку на плечо сына, холодно сказал: — Смотри, Аллениэль, это шпион, они все такие, они хотят разрушить наш светлый мир — ты должен научиться видеть врага, чтобы защитить наш народ.       И потом палач начал свою работу — Аллен не помнил звуков, он помнил глаза. Глаза тёмного эльфа, полные не злобы, а такой же животной боли и страха, которые сжимали тогда его собственное детское сердце, он помнил, как его вырвало прямо там, на каменный пол, а отец с отвращением оттолкнул его. — Я не охочусь на то, что светится само по себе, — выдавил он из себя, его сиплый голос дрогнул, он резко развернулся и пошёл прочь, оставив компанию в недоумении.       И вдалеке было слышно голоса этих молодых аристократов: — Вот он какой, считает себя выше таких «простецких» развлечений, сноб! Наверное, мнит, что его время слишком ценно, чтобы тратить его на нашу компанию, острая реакция на приглашение — сразу в обидку, в гордыню. Типичный изнеженный наследник, который даже на охоту за светлячками гнушается идти.       Однако его реакция была острой не из-за высокомерия, а из-за травмы, слово «охота» вырвало его из текущего момента и швырнуло в самый тёмный угол его памяти, где смешались боль, страх, отвращение и леденящее чувство собственной беспомощности, его уход — это не демонстрация превосходства, а бегство, бегство от призраков, которые преследовали его с детства.       Весь день он двигался по городу, как изящная, печальная марионетка, слуги несли его немногочисленные покупки, книгу о свойствах растений, которую он не стал открывать при продавце, и маленький кристалл кварца. Гвардейцы неотступно следовали за ним — прохожие почтительно расступались, шептались, смотрели на него с холодным, осуждающим любопытством, они видели красивую, хрупкую, странную оболочку, они видели ожидаемые черты избалованного аристократа: пассивность, нежелание участвовать в обычных развлечениях, раздражительность на мелочи, использование слуг как вещей, восприятие мира как обслуживающей его системы.       Возвращаясь в карете в поместье, Аллен прижал лоб к прохладному стеклу — город, белый и безжизненный, уплывал назад, в его ушах стоял смех Зарины, осуждающие взгляды горожан и вечный, неумолимый шёпот отца: «Ты — лицо рода. Не смей уронить наше достоинство».       Он закрыл глаза: голубую ленточку в его волосах он снял ещё утром, спрятав её в глубине комода, она была слишком яркой, слишком живой, слишком чужой, как и всё в этом мире, что не было белым, холодным и безмолвным.