Часть 2

      Новое утро было холодным, даже для безупречных залов Веронис, солнечный свет, льющийся в высокие окна столовой, казался жидким и неспособным согреть. Аллениэль сидел за столом, механически разрезая идеально спелую грушу на тонкие, почти прозрачные дольки, нож в его руке был легким, изысканным, с рукоятью из перламутра и лезвием, отполированным до зеркального блеска, он скользил по мякоти беззвучно. — Сегодня тебе снова предстоит поездка в город, Аллениэль, — произнес герцог Франдит, не отрываясь от утренних донесений, его голос был ровным, как поверхность ледяного озера. — В канцелярии Совета Старейшин для тебя подготовлены документы о передаче прав на южные виноградники под опеку нашего дома, это формальность, но её должен исполнить наследник лично, это создаст нужное впечатление.       Аллен медленно кивнул, не поднимая глаз. Виноградники, документы, впечатление — слова обрушивались на него, как мелкие, холодные капли, не находя в нём ничего, за что можно было бы зацепиться, он вонзил кончик ножа в очередную дольку, и вдруг свет от лезвия брызнул ему прямо в глаза — ослепительной, холодной вспышкой.       И мир вокруг поплыл, растворился, белая скатерть стала темным, запёкшимся от крови камнем подвала зеркальный блеск ножа превратился в тусклое мерцание окровавленного клинка в руке палача, он снова был маленьким, его руку сжимала огромная, железная ладонь отца. Запах пота, страха и медной крови ударил в ноздри, хотя в реальности в столовой пахло только грушей и воском. — Смотри, Аллениэль, это необходимо, они — грязь, что хочет осквернить нашу чистоту, их ложь проникает в умы слабых, как яд, ты должен видеть, что происходит с теми, кто угрожает Лумэриэлю.       Был звук — глухой, влажный стон, когда стальной кончик вошёл под ребро, не крик, именно стон, будто выдохнули последний воздух из мехов. Аллен почувствовал, как по его собственным ногам потекла теплая струйка мочи от страха, но стыд от этого был таким всепоглощающим, что он даже не пошевелился, палач вытер клинок о плащ пленника, оставив на ткани ржавую полосу герцог отпустил его запястье. — Запомнил? Теперь можешь идти. — Аллениэль!       Голос отца, резкий и реальный, пронзил морок — Аллен вздрогнул так сильно, что нож со звоном упал на фарфоровую тарелку, звук был пронзительным, как крик, он замер, уставившись на дрожащие, длинные пальцы, которые только что держали оружие, его дыхание сбилось, став частым и поверхностным. — Ты меня слышишь? — холодно спросил Франдит, в его взгляде читалось привычное раздражение: «Опять он где-то в своих мирах, опять эта слабость». — Да, да, отец, — прошептал Аллен, с трудом вынуждая себя поднять взгляд, его глаза были влажными, но слёзы не текли — они замерзали где-то внутри, добавляя новый слой льда к вечной мерзлоте его души.       Дорога в город в закрытой карете с гербами Веронис была немой, Аллен сидел, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел на проплывающие мимо идеальные белые стены, на эльфов, чьи улыбки казались вырезанными из бумаги, его свита — Элрон и двое гвардейцев — хранили молчание, тишина была густой, тяжёлой, и в ней снова зашевелились тени.       Он смотрел в окно кареты, а видел другое окно — высокое, стрельчатое окно своей детской спальни — тогда было лето.       За окном, на изумрудном лугу, резвилась Хелена, она бегала босиком по траве, ловя солнечных зайчиков, её белое платьице пачкалось зелёным, а её смех, звонкий и заразительный, долетал до него, словно птичья трель, он же стоял у окна, его маленькие ладони прижаты к холодному стеклу, и смотрел, в груди что-то сладко и болезненно ныло. Он хотел быть там, хотел чувствовать траву под босыми ногами, теплоту солнца на коже, хохотать вместе с сестрой.       Но за его спиной раздался мягкий, шелестящий шаг — это была наставница Иливия, эльфийка с лицом, словно выточенным из светлого дерева, и глазами, пустыми, как высохшие колодцы, в одной руке она держала книгу по геральдике, в другой — тонкий, гибкий прут лаванды, высушенный и обработанный особым образом, удар таким прутом был очень болезненным, оставлял жгучую, долгую боль, но не шрамы — только временное покраснение, которое проходило к утру, что было безупречно. — Наследник Аллениэль, — её голос был тихим и безжалостным, как скольжение змеи по камню. — Окно — не для праздных наблюдений, ваш отец приказал научить вас важному уроку, мир за стенами дома Веронис полон обмана, даже то, что кажется прекрасным, может таить предательство.       Он не успел понять: два гвардейца, стоявшие у двери, шагнули вперёд, они взяли его, маленького, лёгкого, как пушинку, под мышки. Ужас, ледяной и всеобъемлющий, сковал его, но он не кричал, он уже тогда разучился кричать, только широко раскрыл свои серые глаза, полные немого вопроса. — Первый урок недоверия, — произнесла Иливия, кивнув.       И его выбросили из окна — не на смерть, конечно, внизу слуги по приказу натянули плотное полотно, как батут — физически он не пострадал от падения. Он отскочил от грубой ткани, оглушённый, в нос ударил запах пыли и крахмала, но в его сознании, в самой глубине, что-то сломалось навсегда: доверие к наставникам и своей же охране, уверенность, что стены дома — это защита.       В этом не было злобы, было лишь холодное, методичное обучение. — Видишь? Даже тот, кто подхватит, может сделать это по приказу, чтобы причинить боль, не доверяй никому, даже земле под ногами.       С тех пор он боялся подоконников.       Карета тряхнула, въезжая на мостовую Стезы — Аллен моргнул, возвращаясь в настоящее, его пальцы вцепились в обивку сиденья, суставы побелели.       В канцелярии Совета, огромном зале с высокими потолками, расписанными фресками славных побед светлых эльфов над ордами тьмы, его встретили с подчёркнутым, ледяным почтением, чиновник, эльф с седыми висками и лицом, лишённым эмоций, протянул ему толстый свиток с восковыми печатями. — Все документы в порядке, господин Веронис, вам остаётся лишь поставить личную печать наследника вот здесь, и здесь, — его перо, тонкое, как игла, указало на помеченные строки.       Аллен взял свиток — пергамент был тяжёлым, шершавым, он развернул его, и его взгляд скользнул по строчкам, но слова сливались в нечитаемую вязь. Виноградники, доходы, опека, юрисдикция — для него это были не термины, а символы чуждой, мертвенной системы, которая давила его всю жизнь.       Ему нужно было что-то сказать, проявить участие, показать, что он понимает важность момента.       Он поднял глаза на чиновника: тот ждал с вежливой, застывшей улыбкой, а слуги Аллена стояли позади. — Земля под этими лозами спит тревожным сном, — тихо, сипловато проговорил Аллен, его голос едва заполнил пространство между ними. — Она видела, как корни пьют слёзы, а не дождь.       Чиновник медленно моргнул: его вежливая улыбка не дрогнула, но в уголках глаз собрались микроскопические лучики недоумения и лёгкого презрения, после чего он бросил быстрый взгляд на Элрона, как бы ища поддержки: «Вы понимаете, что он несёт?»       Со стороны всё это выглядело так: наследник могущественного герцога, получив в руки важнейшие финансовые документы, вместо того чтобы проявить деловую хватку или хотя бы минимальную заинтересованность, изрекает какую-то бессмысленную, поэтическую чепуху о «слезах земли», он не задаёт вопросов, не вникает, не благодарит, он просто стоит, бледный и отрешённый, и ждёт, видимо, что всё само как-то разрешится. Надменность? Нет, это хуже, это демонстрация полного, уничижительного пренебрежения к «скучным» мирским делам, он настолько уверен в своём положении, что считает возможным игнорировать любые условности и говорить то, что взбредёт в его странную, избалованную голову.       Элрон, уловив взгляд, сделал едва заметный шаг вперёд. — Наследник Аллениэль имеет в виду, что благополучие земель дома Веронис всегда было связано с гармонией, — сказал он гладким, дипломатичным тоном. — Печать, если вам будет угодно.       Аллен, услышав слова камердинера, лишь слегка кивнул, как будто так и было задумано: он позволил Элрону вложить ему в руку тяжелую серебряную печать с фамильным гербом — переплетённые ветви и меч — меч, всегда меч. Он приложил печать к воску, который держал чиновник, потом ко второму, движения были автоматическими, красивыми от долгой тренировки, но абсолютно безжизненными.       Он не видел смысла в этих кляксах на пергаменте, он видел, как свет от высокого окна падает на пыль, танцующую в воздухе, и ему хотелось спросить, не грустно ли этой пыли, что её никогда не видят, кроме таких вот мгновений, но он промолчал. — Превосходно, — произнёс чиновник, забирая документы, его тон был безупречен, но где-то в глубине звучала тончайшая стальная струна насмешки — дело сделано, странный наследник выполнил свою роль.       На выходе из канцелярии их путь лежал через внутренний дворик с небольшим фонтаном. У фонтана, на скамейке, сидела пожилая эльфийка в простом, но чистом зелёном платье — горожанка, не аристократка, она кормила крошками хлеба маленьких, переливающихся всеми цветами радуги птичек-колибри, а увидев Аллена и его свиту, она встревожилась, попыталась встать, чтобы отдать поклон, но споткнулась о край скамьи. Небольшая сумка, которую она держала на коленях, упала, и из неё выкатилось несколько вязаных клубочков, покатившихся по мостовой прямо к ногам Аллена.       Старушка замерла в испуге, её лицо выражало ужас перед возможным гневом знатного господина.       Аллен остановился — он смотрел на клубочки, один из них, голубой, как небо после дождя, покатился и мягко упёрся в носок его белого сапога, а внутри него что-то дрогнуло: простой, домашний, тёплый предмет в этом холодном мире. Он медленно, почти неуверенно наклонился, его длинные белые пряди выскользнули из высокого хвоста и упали на плечи, он протянул руку с длинными, тонкими пальцами и поднял голубой клубок — пряжа была мягкой, живой на ощупь.       Аллен выпрямился и сделал шаг к старушке, но та зажмурилась — молодой наследник герцогского дома молча протянул ей клубок, его серые глаза встретились с её испуганными, но добрыми. Он не улыбнулся, улыбаться он разучился, но в его взгляде на миг не было привычной дымки — там было что-то другое: смущение? Жалость? Попытка связи? — Ваш клубок, он хранит в себе песню вязальных спиц, — прошептал он тем своим странным, сипловатым шёпотом. — Монотонную, но уютную, как шёпот дождя по крыше.       Старушка растерянно взяла клубок, не понимая, сердятся на неё или нет.       И тут вмешался Элрон: он мягко, но неумолимо взял Аллена под локоть. — Нам пора, наследник Аллениэль, ваш отец ждёт отчёта.       И его повели прочь, со стороны сцена выглядела так: аристократ, которого чуть не потревожила простолюдинка, снизошёл до того, чтобы поднять её вещь, хорошо, не переступил через неё, но вместо простого «держите» или даже молчаливого возврата, он выдал ещё одну свою загадочную и абсолютно неуместную фразу, будто даже в акте простой вежливости он должен подчеркнуть свою особенность, свою оторванность от обычных людей и их обычных, немых вещей. Он не помог ей подняться, не улыбнулся, не сказал «не беспокойтесь», он сделал минимальное необходимое действие и добавил к нему свою «фирменную» странность, словно облагодетельствовал её своим вниманием, а потом, конечно, его слуги увели его, потому что его время, несомненно, слишком ценно для таких мелочей.       Когда они садились в карету, Аллен в последний раз обернулся — старушка, уже сидя на скамейке, снова кормила птиц, она улыбалась, ей было хорошо.       Карета тронулась, увозя его обратно в золотую клетку, в его кармане лежала та самая грушевая косточка, которую он, по старой детской привычке, утаил со стола, он сжимал её в кулаке, ощущая твёрдую, шершавую поверхность, это единственное, что было сегодня реальным, всё остальное — документы, взгляды, ожидания — было тенью, игрой в безупречный, белый, бездушный мир, частью которого он был, но к которому никогда не принадлежал.

***

      Ежегодная инспекционная поездка по окраинам Лумэриэля была тщательно отлаженным спектаклем: королевская семья и герцоги должны были демонстрировать единство, заботу и близость к простому народу, для светлых эльфов, особенно аристократов, это был сложный перформанс: показать, что они, эти почти небожители в белоснежных одеждах, «принадлежат земле», оставаясь при этом недосягаемо прекрасными.       Кареты, запряжённые белыми, как первый снег, оленями, двигались по ухоженным, но уже более простым дорогам, безупречные белые шпили столицы сменились зелёными холмами, пастбищами и аккуратными деревушками, где эльфы-земледельцы носили одежды цвета молодой листвы, мха и выгоревшего на солнце льна, их улыбки, когда они толпились у дороги, помахивая веточками с серебряными листьями — символом приветствия, — казались более искренними, открытыми, но Аллен, сидя в карете напротив отца, видел и другое: за этими улыбками — усталость, мозолистые руки, быстрый, испуганный взгляд, брошенный на отряды королевских гвардейцев в сияющих доспехах, которые оцепляли весь их путь. Близость к народу была обставлена, как сцена, а народ играл роль благодарных статистов.       Герцог Франдит в дорожном костюме из плотного белого полотна, лишённого излишних кружев, выглядел, как высеченная из мрамора гора, его широкая, мощная фигура, спортивная и подтянутая даже в сидячем положении, казалось, излучала не физическую силу, а силу абсолютной, незыблемой власти, рядом с ним болезненно-худой, почти прозрачный Аллен походил на тень, на случайное пятно света на стене. Герцог почти не смотрел на сына, его ледяной взгляд был устремлён в окно, будто он подсчитывал урожайность полей или оценивал дисциплину в деревнях.       Останавливались в лучших местных гостиницах — «Серебряный Ручей», «Лунная Роса», они были чисты, уютны, но для аристократов — тесны и примитивны, принц Кэлен, наследный принц Лумэриэля, был душой компании на публике: он легко общался со старостами, шутил, строго в рамках дозволенного, милостиво принимал дары — корзины ягод, куски домотканого полотна, а его улыбка была ослепительной, походка — уверенной, каждое слово — взвешенным, он был идеалом.       Но вечером, в отведённых для высочайших особ покоях гостиницы «Последний Приют Света» в деревушке у самых Синих Гор, маска спадала: принц Кэлен, скинув парадный плащ, развалился в кресле перед камином, где трещал не большие дубовые поленья, а специально привезённые ароматические свечи, имитирующие огонь, Аллен стоял у окна, в десяти шагах от него, его поза была привычно скованной, взгляд устремлён в темноту за стеклом, где кричали ночные птицы, чьи голоса были полны диких, незнакомых ему нот. — Ну и дыра, — откровенно, с отвращением в голосе, произнёс принц, отпивая из хрустального бокала вино, которое тоже было привезено с собой. — Смотреть не на что, и запах, ужасно, пахнет навозом и потом, эти сельские эльфы... Им бы только есть, спать, собирать ягоды, петь песни и плодиться, ни намёка на изящество, на мысль.       Аллен молчал: он слышал, как за дверью дежурят слуги — и его, и принца, они всё слышат,и им тоже, наверное, противно. — Аллениэль, ты меня слушаешь? — голос Кэлена стал резче, в нём появились стальные нотки.       Аллен медленно повернул голову, его серые глаза в полумраке комнаты отражали мерцание фальшивого пламени. — Я слушаю шепот ночных трав за окном, ваше высочество, — тихо ответил он. — Они спорят с ветром о том, кому принадлежат тени.       Кэлен замер с бокалом у губ, потом фыркнул — короткий, сухой, презрительный звук. — Боги, ты и здесь со своим бредом, отец твой просто герой, что терпит это. Ладно, завтра рано вставать, нам с тобой нужно будет инспектировать новый наблюдательный пост на Западном холме, герцог попросил. Собирайся на рассвете и без этой твоей свиты нянек, только мои люди, это дело мужское.       Аллен почувствовал холодный мурашек, пробежавший по спине. «Дело мужское» — те же слова, что произносил его отец, отправляя его в ту самую комнату с палачом, но он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       На рассвете они выехали на Западный холм: место было живописным и пустынным, с одной стороны открывался вид на долину светлых эльфов, утопавшую в утренней дымке, с другой — на мрачные, поросшие чёрными елями склоны Синих Гор, за которыми, как все знали, начинались земли, оспариваемые тёмными эльфами,пост представлял собой недостроенную каменную башенку, вокруг ни души, только четверо гвардейцев принца, неподвижных и безликих, как статуи, в полном боевом облачении.       Аллен вышел из седла, его движения были неуверенными: белый дорожный костюм, уже слегка запылённый, казался здесь, на этом продуваемом всеми ветрами холме, нелепым и хрупким, он подошёл к краю обрыва, не слишком близко, и посмотрел вдаль, воздух был чистым, холодным, и пахло хвоей и сыростью камня. — Величественно, не правда ли? — произнёс принц Кэлен, подойдя к нему вплотную. Они действительно были одного роста, но Кэлен казался шире, плотнее, реальнее. — Весь наш светлый мир — как на ладони. — Да, — просто сказал Аллен, и он не стал добавлять, что видит, как облака цепляются за дальние горы, будто не желая уходить, или что крик одинокой птицы звучит, как треснувший хрустальный колокольчик. — Аллениэль, — начал принц, и его голос утратил всякую намёк на фамильярность, став холодным и деловым. — Между нами, как наследниками: твой отец и мой отец, король, обсуждали будущее, наше будущее: Зарина, она цветок, который должен украшать трон, а не вянуть в тени странностей.       Аллен медленно повернулся к нему, в его глазах не было ни удивления, ни боли, была лишь привычная, глубокая усталость: он всегда знал, что он — брак. — Моя сестра не может быть отдана за того, кто шепчется с ветром и видит слёзы в звёздах, — продолжал Кэлен, его слова падали, как отточенные льдинки. — Аристократия — это не только кровь, Аллениэль, это сила, решимость, твёрдость — то чего в тебе нет. Если бы ты был простолюдином, тебя бы просто считали чудаком и оставили в покое, но ты — наследник герцогства, ты — позор для своего рода и угроза престижу нашей, если твоя немощь станет известна дальше. Король не хочет, чтобы род Веронис возглавлял такой, как ты, и я с отцом согласен.       Он сделал паузу, изучая лицо Аллена: ждал истерики? Отрицания? Мольбы? Но Аллен лишь смотрел куда-то за его плечо, на одинокую, искривлённую сосну на краю обрыва. — Понятно, — тихо, сипло произнёс он, и его голос был ровным, будто он только что согласился с прогнозом погоды. — Звёзды знают о своём падении ещё до того, как начать падать, но это не делает сам полёт менее неизбежным.       Кэлен на мгновение сбился: эта странная, отстранённая покорность была хуже любого сопротивления, она делала его слова, его власть — незначительными, будто он кричал в пустоту. — Ты правильно понимаешь, — процедил он, собравшись. — И твой отец, он тоже это понимает, и дал своё согласие на необходимость решения проблемы.       Слова Кэлена — «отец дал своё согласие» — повисли в воздухе, холодные и окончательные, как приговор, высеченный на ледяной плите, и Аллен почувствовал, как последние остатки внутреннего сопротивления, той самой хрупкой надежды, что, может быть, когда-нибудь что-то изменится, рассыпались в прах, его душа, и так измождённая годами безразличия и отчуждения, словно сжалась в крошечный, безжизненный комок, готовый навсегда погаснуть, и он уже почти принял эту неизбежность, видя в ней логичный, пусть и горький, финал своей неуместной, болезненной жизни, он даже расслабил плечи, готовясь к удару, который должен был прийти, его взгляд, туманный и отрешённый, устремился вдаль, к той одинокой сосне.       Но затем, словно тончайшая нить, протянувшаяся из самого тёмного угла его памяти, в сознании всплыл образ — не отца, не холодных залов, а солнечный, живой, наполненный звуком: это был смех Хелены, её маленькие ручки, тянущиеся к нему, её голосок, спрашивающий: «Братик, а звёзды правда плачут?», и это простейшее воспоминание, эта искра невинной, ничего не требующей любви, ударила в него с неожиданной силой, пронзив ледяной панцирь отчаяния, и внутри что-то дрогнуло, восстало, загорелось слабым, но яростным огнём — нет, не ради себя, не ради этого белого, прекрасного и такого мёртвого мира, но ради неё, ради того, чтобы однажды, может быть, услышать её смех снова, чтобы защитить её от такого же холодного расчета, чтобы просто увидеть, как её глаза светятся от счастья, и этого хватило, чтобы инстинкт, долго дремавший под спудом покорности, взревел внутри него первобытным рёвом.       И когда четверо гвардейцев, по едва заметному кивку принца, плавно и синхронно двинулись на него, обнажив короткие, практичные клинки, Аллен не замер, не упал на колени, а отпрянул, его тело, всегда такое неуклюжее, вдруг вспомнило те давние, вбитые болью уроки фехтования, он не думал, он действовал, слепо и отчаянно, выхватывая из ножен у пояса тот самый маленький изящный кинжал, подаренный Зариной — «чтобы прорубить путь сквозь тучи».       Они сошлись в жестоком, немом танце на краю обрыва, и это был неравный бой, но неожиданно яростный, Аллен, движимый единственной мыслью «увидеть её снова», парировал первый удар, отскочил от второго, чувствуя, как лезвие просвистело в сантиметре от его лица, он был как загнанный зверь, худой, измождённый, но внезапно наполненный дикой, отчаянной грацией, он уклонялся, использовал свою лёгкость, наносил короткие, хлёсткие удары, больше чтобы отбросить, чем убить, и на миг ему даже показалось, что он может продержаться, что камень в его груди превратился в сталь.       Но они были профессионалами, элитой, сработавшимися в десятках стычек, и их четверо, они действовали как единый механизм, один отвлёк его клинком, другой наступил, сбивая с ног подсечкой, Аллен пошатнулся, пытаясь сохранить равновесие, и в этот миг третий гвардеец, коренастый и невероятно быстрый, сделал точный выпад вперёд, его узкий стилет, словно жало разъярённой осы, метнулся к горлу Аллена, тот попытался отбить его, но был на долю секунды слишком медленен, лезвие скользнуло по парирующему клинку, изменило траекторию и вошло ему в основание горла, чуть сбоку, неглубоко, но с ужасающей, хирургической точностью.       Боль была ослепительной и странной, не столько режущей, сколько удушающей, Аллен захрипел, его глаза широко распахнулись от шока, мир на миг пропал, заполнившись только этим жгучим холодом в горле, он отступил, споткнулся, его свободная рука инстинктивно вцепилась в рану, чувствуя под пальцами тёплую, липкую струю крови, пропитывающую кружевной воротник, воздух перестал поступать в лёгкие нормально, каждый вдох теперь давался с мучительным, свистящим, клокочущим звуком, и этот звук, этот новый, уродливый голос его собственного тела, был страшнее любой боли.       Он рухнул на колени, уже не в силах держать оборону, кинжал выпал из ослабевших пальцев, гвардейцы окружили его, готовые добить, но тут вмешался принц Кэлен, наблюдавший за всей сценой с холодным, аналитическим интересом, он поднял руку, останавливая солдат. — Достаточно, — произнёс он спокойно, подходя ближе, его взгляд скользнул по Аллену, держащемуся за горло, по крови, сочившейся сквозь пальцы, по его лицу, искажённому не столько болью, сколько ужасом перед этим новым, физическим свидетельством его уничтожения.       Принц остановился прямо перед ним, его тень накрыла Аллена, тот попытался поднять голову, его сиплое, хриплое дыхание было теперь единственным звуком, который он мог издать, в его глазах, помутневших от шока и нехватки воздуха, всё ещё теплилась та самая искра, тот упрямый огонёк — образ сестры, смеющейся в солнечных лучах. — Жаль, что придётся заканчивать грязную работу самому, — почти с сожалением произнёс Кэлен, и быстрым, резким движением ноги, обутой в твёдый сапог, он ударил Аллена в грудь, туда, где уже болели сломанные при падении рёбра.       Не в силах сопротивляться, не в силах даже крикнуть, Аллен откатился к самому краю, ощутив под спиной пустоту, его взгляд на миг встретился с взглядом принца, и в последнее мгновение, перед тем как сила тяжести забрала его, он не увидел в этих голубых глазах ни злобы, ни триумфа — лишь холодное, чистое безразличие, как к сорной траве, которую выдёргивают с корнем.       Он не полетел в пропасть сразу, а покатился по крутому, усеянному камнями и колючим кустарником склону холма — мир превратился в карусель боли: камни били по рёбрам, спине, ногам, ветки хлестали по лицу, рвали тонкую ткань его одежды, он слышал треск веток и собственных костей, глухие удары, от которых темнело в глазах, он бессознательно пытался зацепиться, его длинные пальцы впивались в землю, вырывая клочья травы и корней, но инерция падения была слишком сильной. Белоснежный наряд в мгновение ока превратился в грязное, окровавленное, изодранное тряпье, а последним, что он осознал перед тем, как его голова ударилась о крупный валун, было ощущение полёта — короткого, последнего — и затем глухой, окончательный удар, и тишина.       Наверху, на краю обрыва, принц Кэлен хладнокровно наблюдал за падением, его лицо было бесстрастным, а затем он обернулся к четырём своим гвардейцам. — Вы знаете, что делать, чтобы было похоже на нападение: используйте их же оружие и сделайте соответствующие следы.       Четверо эльфов в белых доспехах, без тени сомнения на скрытых шлемами лицах, молча выхватили кинжалы и короткие мечи: они не стали смотреть друг на друга, ведь были верными псами, воспитанными на идее абсолютного повиновения и превосходства королевского рода, и если принц сказал, что это необходимо для блага Лумэриэля, значит, так и есть.       Они нанесли друг другу несколько точных, но не смертельных ударов — в предплечья, в бёдра, разбили друг другу накладки на доспехах, чтобы выглядело правдоподобно, потом, по команде, трое из них бросились вниз по тому же склону, не стараясь осторожничать, катясь и ломая кусты, чтобы оставить множество следов. Четвёртый, самый высокий, остался с принцем, и когда товарищи достигли подножия, где лежало бездыханное тело Аллена, они, не глядя на него, перерезали друг другу гортани быстрыми, профессиональными движениями, их смерть была почти мгновенной: они падали рядом с ним, их кровь, алая и яркая на фоне серых камней и тёмной зелени, смешивалась с его кровью.       Последний гвардеец наверху, получив кивок принца, с силой воткнул свой окровавленный кинжал в стык между каменными плитами башенки, оставив его там, как «улику», а затем спрыгнул с обрыва в другом, более глубоком месте, где уступы скал гарантировали смертельный исход.       Кэлен ещё несколько минут стоял на краю, всматриваясь вниз, он видел груду тел — четырёх своих людей и Аллена, со стороны это выглядело бы как отчаянная схватка, где охрана героически погибла, защищая его от напавших из засады тёмных эльфов, но не смогла спасти самого наследника — идеально. Принц глубоко вздохнул, позволив на лице проступить маске шока и ярости, и побежал обратно к лошадям, чтобы поднять тревогу.       Внизу, среди камней и тишины, медленно наступающей после эха последнего падения, лежал Аллениэль Веронис, он выжил, он дышал — неглубоко, прерывисто, с кровавым хрипом, его тело было сломанной куклой: левая рука неестественно вывернута, рёбра с правой стороны отзывались пронзительной болью при каждом вдохе, лицо, всегда такое бледное и хрупкое, было исцарапано, избито, а на виске зияла глубокая рваная рана, из которой сочилась кровь, окрашивая его белые волосы в тёмно-рыжий цвет, его белая одежда была не просто грязной — она была пропитана грязью, кровью.       Но сознание, словно упрямая свеча на сквозняке, никак не хотело угаснуть полностью, в темноте за веками мелькали обрывки: глаза тёмного эльфа из подвала, смех сестры Хелены, холодное стекло окна, голос отца: «Ты должен понять», постоянные физические методы воспитания, осуждающие взгляды, тренировки до потери сознания и голос принца: «Ты правильно понимаешь».