Часть 3

      Патруль из шести всадников двигался бесшумно, словно сами сумерки обрели форму и скользили меж стволов древних, почерневших от времени елей, это были тёмные эльфы, дроу из племени Ночной Прохлады, что стерегли восточные рубежи своих земель от бесконечных посягательств «Светлых Снобов» — как они между собой называли соседей. В отличие от белых эльфов, чья красота была ледяной и далёкой, их внешность дышала теплом дикой, необузданной жизни, их кожа была оттенка тёплого меда или светлого загара, а не фарфоровой бледности, уши — такие же длинные и заострённые, но часто украшенные простыми деревянными или костяными кольцами, волосы — коротко стриженные или собранные в практичные, недлинные хвосты, цвета воронова крыла, тёмного шоколада или черного дерева, а глаза — глубокие, как ночное небо, тёмно-синие, фиолетовые, чёрные, с искорками живого, пристального ума. — Снова вонь светлой магии и крови, — проворчал один из них, мужчина лет сорока по человечьим меркам, с резкими чертами лица и шрамом через бровь, по имени Бран, он сидел в седле легко, как будто сросся с крупом своего тёмно-серого коня. — Чувствуешь, Кейн?       Кейн, возглавлявший патруль, эльф чуть старше, с седыми прядями в чёрных волосах и спокойным, мудрым взглядом, кивнул, его ноздри слегка расширились. — Не дальше ручья, поехали, посмотрим, какую новую пакость они устроили на нашей границе, чтобы потом обвинить нас.       Они нашли их у подножия холма, на самой кромке, где хвойный лес светлых земель сменялся буреломом и скалами их территории, там картина была постановочной до тошноты: четыре тела в белых, искусственно потрёпанных доспехах, разбросанные с неестественной живописностью, с аккуратными, «боевыми» ранами, и среди них — пятно грязного, когда-то белого шёлка и кружев, из которого торчала бледная, окровавленная рука. — Мёртвые? — спросил самый молодой из патруля, паренёк с озорными карими глазами, Дax.       Бран уже слез с коня и быстро, профессионально обследовал тела гвардейцев. — Мёртвые, и убиты своим же оружием, смотри — стиль ран, угол ударов, себя так в бою не поранишь, это инсценировка.       Кейн подошёл к тому, что лежало в центре, он осторожно отодвинул окровавленный лоскут плаща, и перед ним предстало лицо Аллениэля — бледное, как луна за облаками, исцарапанное, с глубокой раной на виске, но... губы были чуть приоткрыты, и из них вырывался слабый, хриплый, но всё же звук — попытка вдоха, смешанная с бульканьем крови, глаза были закрыты, но веки дрожали. — Этот ещё дышит. — Добить? — беззлобно, просто как констатацию факта, спросил Бран, его рука уже лежала на рукояти ножа. — Белый аристократ, одна головная боль.       Кейн несколько секунд молча смотрел на Аллена, он увидел не врага, а жертву: неестественную худобу, хрупкость костей, дорогую, но изодранную в клочья одежду, и главное — аккуратную, профессиональную рану на горле, это не добивающий удар, а ранящий, театральный. — Нет, слишком пахнет подставой, лучше возьмём его и узнаем информацию. Живой свидетель светлого подлота может быть полезен, а остальных.. уберите с глаз долой, пусть их же сородичи потом «обнаружат» следы «нашего варварского нападения», как и хотели.       Дax поморщился, но послушно начал помогать Брану стаскивать тела в ближайшую расщелину, чтобы прикрыть ветками, Кейн же, с помощью ещё одного патрульного, эльфийки по имени Рин, аккуратно, стараясь не причинить ещё большего вреда, поднял Аллена: тот был удивительно лёгким, почти невесомым, как ребёнок. Они уложили его в седло Кейна, и патруль бесшумно растворился в гуще леса, оставив за собой лишь тишину и притворный хаос.       Дом Кейна стоял не в деревне, а на опушке, у подножия огромного древнего дуба, ветви которого, жилые и обустроенные, уходили высоко в небо, сам дом был одноэтажным, срубленным из тёмного, тёплого дерева, с большой каменной печью и трубой, из которой вился дымок, пахнущий хвоей и печёными яблоками, всё здесь дышало не безупречной, вымученной красотой, а уютной, обжитой практичностью: прочная деревянная мебель, ручной работы, шкуры животных на полу, пучки сушёных трав под потолком, простые глиняные горшки на полках, окна были небольшими, но без стёкол — занавешены плотной тканью, которую сейчас откинули, впуская вечерний свет.       Именно в этой главной комнате, на широкой, низкой кровати, застеленной мягкими овечьими шкурами, Аллен и пришёл в себя: сознание возвращалось медленно, сквозь густой туман боли. Первым чувством было всепоглощающее, огненное жжение в горле, словно ему дали проглотили раскалённый уголь, смешанный с битым стеклом, он попытался пошевелиться, и по его телу прокатилась волна тупой, разлитой агонии — рёбра, рука, голова, всё болело, всё кричало о нанесённом ущербе, он попытался стонать, но из его горла вырвался лишь жалкий, сиплый, клокочущий звук, больше похожий на шипение проколотого меха, чем на эльфийский голос, и этот звук напугал его больше самой боли.       Его панический, влажный взгляд метнулся по сторонам, цепляясь за незнакомые очертания: тёмные деревянные балки, танцующие тени от камина, пучки чеснока и лука... Это был не его белый, безмолвный склеп: где он?       Страх, острый и животный, сжал его грудную клетку.       Дверь в комнату распахнулась, и в неё буквально впорхнула женщина, это была эльфийка средних лет, с лицом, по которому жизнь оставила следы забот и улыбок, с тёмными, седыми у висков волосами, собранными в небрежный пучок, и в простом платье цвета лесной зелени, выпачканном у запястий мукой. — О, смотрите-ка, наш птенчик очнулся! — воскликнула она, и её голос был тёплым, грудным, полным неподдельного участия, такого, которого Аллен не слышал никогда, она подошла к кровати, и её движения были быстрыми, но не резкими. — Не шевелись, милый, не шевелись, ты весь переломанный, как хворостинка после бури, я — Фэй, жена Кейна, он тебя принёс. Нет, не двигайся!Ничего, ничего, ты в безопасности.       Аллен смотрел на неё широко раскрытыми серыми глазами, в которых плескался целый океан непонимания, страха и боли: он пытался что-то сказать, спросить, но снова — лишь это ужасное, хриплое бульканье. Он прикоснулся пальцами к своей шее, к тугой, чистой повязке из простой ткани, и на его лице отразился настоящий ужас. — Горло, да, — кивнула Фэй, её взгляд стал мягким и сочувствующим. — Ранено оно глубоко, наш лекарь, Мор, кое-что сделал, сшил, что мог, но голосовые связки повреждены, говорить сейчас нельзя, да и потом, возможно, будут осложнения: но жить-то будешь! Главное — жить.       Дверь снова открылась, и вошёл Кейн — в тесной комнате он казался ещё более внушительным: высокий, широкоплечий, но не грузный, а подтянутый, как старый воин-охотник, его лицо с седыми висками было серьёзным, но не жестоким, за ним, вертя головой и с любопытством разглядывая Аллена, протиснулся Дax — тот самый молодой эльф из патруля. Он был чуть ниже Аллена, но казался плотнее, крепче, одетый в простую рубаху из грубого льна и поношенные кожаные штаны, его тёмные глаза блестели озорным, живым интересом.       Кейн придвинул к кровати простой деревянный стул и сел, его поза была расслабленной, но внимательной. — Ты помнишь, что случилось? — спросил он, его голос был низким и спокойным, без привычных Аллену металлических ноток приказа или скрытой насмешки.       Аллен медленно, с трудом, кивнул, в его глазах вспыхнула тень того ужаса — толчок, падение, холодные глаза принца, он сжал кулак здоровой рукой, и его костяшки побелели. Ненависть? Да, но сначала — глубокая, всепоглощающая обида и боль предательства, он снова попытался заговорить, его губы сложились в беззвучное слово: «Отец...». — Отец? — переспросил Кейн, внимательно наблюдая за ним. — Это твой род тебя так?       Аллен снова кивнул, и его веки дрогнули, ему хотелось плакать, но слёзы, казалось, высохли где-то внутри, превратившись в острые осколки, царапающие душу. — Хо-хо! — фыркнул Дax, прислонившись к косяку двери. — Ну конечно, белые аристократы! Своих же кидают под гору, у них там, я слышал, если наследник чихнёт не в ту сторону, его уже в подземелье! Правда, что ли? — Дax, — предупредительно сказал Кейн, но без настоящей строгости, скорее с отцовской усталостью.       Но Аллен, услышав эти слова, вдруг снова кивнул, уже более уверенно, после чего он поднял руку и начал делать слабые, неуверенные жесты: указал на себя, на горло, изобразил рукой удар, потом показал на восток, в сторону земель света, и сделал жест, будто отталкивает что-то от себя, а потом его взгляд стал умоляющим: Объясните, где я? Что здесь происходит? Меня будут пытаться в подземельи?       Кейн обменялся взглядом с Фэй. — Ты в доме Кейна, из племени Ночной Прохлады, — начал он медленно. — Тебя нашли на нашей земле, рядом с мёртвыми светлыми гвардейцами, которых убили их же, чтобы инсценировать наше нападение, мы не трогали ваших эльфов, мы вообще не переходим границу, если нас не спровоцируют, а вас, светлых, только это и занимает — искать поводы.       Аллен слушал, его внутренний мир, состоящий из шёпота звёзд и плача теней, рушился под тяжестью этих простых, честных слов: он вспомнил лицо отца, рассказывающего о коварных тёмных шпионах, вспомнил того искалеченного пленного в подвале, и всё это теперь выглядело чудовищной, грандиозной ложью. — Не бойся нас, — мягко добавила Фэй, поправляя ему одеяло. — Мы не режем гостей, даже белых, хотя, честно говоря, ты первый такой за последние сто лет. У нас тут демократия, если это слово тебе что-то говорит старейшин выбираем сами, нет аристократии, живём с лесом в ладу, не душим его каменными дворцами, стреляем из лука, чтобы есть.       Дax, не выдержав, снова встрял: — Да у нас тут скукотища, по сравнению с вашими интригами! Все друг друга знают, помогают, на праздниках вместе пьём, поём, нет у нас времени на подставы, хотя, — он озорно прищурился, глядя на Аллена, — ты-то выглядишь так, будто тебя ветром сдуло, ты хоть ел когда-нибудь что-нибудь кроме лунного света и росы?       Аллен, оглушённый этим потоком простой, грубоватой, но такой живой речи, мог только хлопать своими огромными серыми глазами: он смотрел то на Кейна с его спокойной мудростью, то на Фэй с её материнской заботой, то на Дaxа с его дерзким, но не злым любопытством, он видел, как они смотрят друг на друга, как Дax подкалывает Кейна, а тот лишь качает головой, но в углу его губ таится улыбка, он видел, как Фэй шлёпает Дaxа по затылку полотенцем, принесённым с кухни, и тот визжит от смеха.       Это была семья: настоящая, шумная, неидеальная, тёплая — не то, что его ледяной, бесшумный ад. В его груди что-то сжалось от незнакомой, щемящей боли — боли от осознания того, чего он был лишён всегда, что, оказывается, существует не только долг, сплетни, приёмы, политические браки, а что-то такое весёлое.       Он снова попытался что-то сказать, и снова — лишь хрип: он сжал кулаки в бессилии и отчаянии, его поэтичный способ коммуникации с миром, был украден у него, теперь он был нем, как рыба, в этом мире, где слова, казалось, имели такой простой, прямой смысл.       Кейн, наблюдавший за его мучениями, вздохнул. — Не хрипи, голос, если вернётся, вернётся не скоро,так что пока отдохни и выздоравливай, ты в безопасности, здесь тебя никто не тронет. — он встал. — Дax, не донимай его, пойдём.       И они вышли, оставив Аллена наедине с Фэй и с бурлей новых мыслей в его разбитой голове. Он лежал, уставившись в темноту под потолком, и его разум был полон не образов плачущих звёзд, а очень земных, очень простых вопросов, и первый из них: кто же на самом деле были монстрами — те, кого он считал светом, или эти «тёмные», в чьём доме пахло хлебом и жизнью?       Тело светлого эльфа заживало с той упрямой, почти магической скоростью, что была даром его расы, но даже эта скорость не могла мгновенно стереть следы такого целенаправленного истязания, поэтому Аллен ещё долго ходил, вернее, передвигался по дому Кейна и Фэй, похожий на хрупкий артефакт, заботливо упакованный для транспортировки — его правая рука до локтя и левая ключица были зафиксированы лёгкими, но прочными шинами из гибкой ивовой лозы, на голове, скрывая шрам на виске, красовалась аккуратная повязка из мягкого мха и ткани, а всё его стройное тело под простой, выданной ему рубахой из грубого льна, которая висела на нём, как на вешалке, было покрыто сетью более тонких бинтов, скрывавших глубокие ссадины и синяки, которые медленно, день ото дня, меняли свой цвет с лилово-багрового на жёлто-зелёный, словно осенние листья.       Но самое страшное увечье было скрыто внутри — его горло, его голос, точнее, то, что от него осталось — хриплый, сдавленный шёпот, вырывавшийся наружу лишь с невероятным усилием и болью, и то лишь отдельные, клокочущие звуки, больше похожие на предсмертный хрип раненого зверя, чем на речь, и это молчание, эта немота, были для него хуже любой физической пытки, ведь они отрезали его от единственного способа выразить тот причудливый внутренний мир, что всегда кипел у него внутри.       Поэтому, когда острая нужда в коммуникации перевесила страх и смущение, он жестами показал на уголь в камине и на ровную, светлую поверхность старой, отмытой дочиста бересты, что валялась в углу вместе с хворостом, Фэй, поняв его без слов, принесла ему несколько гладких черепков от разбитого горшка и кусок обугленной палочки.       И тогда началось нечто, от чего у тёмных эльфов округлились глаза: его правая рука, та самая, что была в шине, с пальцами, всё ещё распухшими и покрытыми мелкими царапинами, взяла уголь с такой естественной, почти врождённой грацией, будто это было не грубое обгорелое дерево, а перо из крыла феникса, и коснулась поверхности черепка.       И буквы поползли по шершавой глине — тонкие, изящные, с идеальными наклонами и ажурными завитками, даже дрожь от боли не могла испортить эту выверенную годами муштры красоту. Он написал своё имя: «Аллениэль», а ниже, мельче: «Спасибо».       Дах, который как раз зашёл в дом с охапкой дров и застыл, наблюдая за этим процессом, присвистнул, бросив поленья в корзину с глухим стуком. — Ну ты даёшь! — воскликнул он, подходя ближе и склонившись над черепком, его тёмные глаза сканировали надпись с неподдельным изумлением. — Это же. как узор, у нас так только старейшины на самых важных договорах умудряются, и то коряво! Ты это как сделал с такими-то руками? Блин, белая аристократия, однако, вас там, что ли, с пелёнок цепями к письменному столу приковывают, чтобы так вышколить?       Аллен поднял на него свой меланхоличный, серый взгляд и медленно, очень медленно, кивнул, и в этом кивке была не гордость, а глубокая, старая усталость: уголь в его пальцах дрогнул, и перед глазами поплыли образы не отсюда, а из прошлого.       Он, совсем маленький, сидит за огромным полированным столом в библиотеке, свет от магических светильников падает на пергамент, где он должен каллиграфическим почерком вывести генеалогию дома Веронис до двадцатого колена, его рука болит, вся правая ладонь и пальцы горят огнём — час назад наставница Ксерония, обнаружив кляксу на предыдущей работе, провела по ним несколько раз гибкой, отточенной как бритва, лозой особого растения, чьё прикосновение вызывало жгучую, пронизывающую боль, но не оставляло видимых следов дольше, чем на ночь. Слёзы стоят в его глазах, но он моргает, прогоняя их — плакать нельзя, плачущих наказывают дольше. Он сжимает перо, его тонкие детские пальцы белеют от напряжения, и он выводит первую букву: идеально. Потом вторую — рука дрожит, боль пульсирует в такт сердцу, но линии остаются безупречными. — Пиши, Аллениэль, — стоит у него за спиной беззвучная тень наставницы. — Наследник должен быть безупречен во всём.       И он пишет, пишет, пишет, пока комната не поплывёт перед глазами, а буквы не превратятся в чёрных пауков, пляшущих на белом поле.       Взгляд снова прояснился: он был в тёплой, пропахшей дымом и травами комнате, а не в той ледяной библиотеке — Дах смотрел на него уже без насмешки, с каким-то новым, оценивающим пониманием. — Ты куда уплыл? — просто сказал тёмный эльф, и в его голосе впервые не было издёвки. — Ладно, писатель, раз уж ты такой мастер, вот тебе задание — напиши список, что тебе нужно: еда, питьё, ещё что, а то мы тут не телепаты.       И с этими словами он швырнул ему на колени ещё несколько больших черепков, но сделал это без злобы, скорее с грубоватой заботой.       Так начались их странные, немые диалоги: Аллен писал, Дах читал, с трудом, коверкая длинные слова, комментировал, язвил, но — выполнял: приносил воду, еду, простую, сытную: тушёное мясо с кореньями, тёмный хлеб, лесные ягоды, помогал перевязывать раны, и каждый раз это сопровождалось потоком слов. — О, смотри-ка, наш принц-писака требует ещё одно одеяло! — Дах, возвращаясь с охапкой дров, увидел новую надпись. — А то, мол, «камни под полом шепчут о холоде, пришедшем с севера», блин, да у нас тут не камни, а обычные доски, и шепчут они только о том, что пора бы щели конопатить! Но ладно, держи, не замерзай, а то совсем растаешь.       Аллен, укутанный в овечью шкуру, смотрел на него своими огромными глазами, пытаясь разгадать — это насмешка? Или такая странная форма заботы? Он привык к холодным, безличным указаниям слуг: к иронии, лишённой тепла, отца или придворных, но эта живая, колючая, но какая-то настоящая болтовня сбивала его с толку, он не знал, как на неё реагировать, поэтому просто хлопал ресницами, что при его бледном, исхудавшем лице и сияющих глазах выглядело до невозможности трогательно и вызывало у Даха новый взрыв смеха, но смеха доброго, не злого.       Постепенно, с каждым днём, Аллен начал видеть мир тёмных эльфов не как пленник, а как невольный наблюдатель и этот мир потрясал его до глубины души: он видел, как Фэй сама месит тесто, сама стряпает хлеб в печи, напевая какую-то весёлую, простую песню, как Кейн, вернувшись с охоты, сам свежует добычу, а потом садится чинить свою упряжь, и Дах помогает ему, они перебрасываются шутками, спорят о чём-то, не было ни намёка на слуг, ничего не делалось «для галочки» или из страха, всё делалось для жизни, своей, собственной.       Он смотрел в окно и видел их деревню: дома, вписанные в лес, а не подчинившие его, эльфы, которые лазили по деревьям не для показной ловкости, а чтобы собрать урожай или почистить гнездовье для птиц, дети, грязные и счастливые, играли с лесными духами-искорками, а взрослые, собравшись вечером у общего костра, не читали стихи о звёздах, а рассказывали бытовые истории, смеялись, спорили — они были частью этого леса, его плотью и кровью, а не холодными, белыми гостями, наблюдающими за ним из-за стёкол беседок.       Почему? — думал Аллен, сидя у окна и наблюдая, как две тёмные эльфийки, смеясь, сажают какие-то кусты. — Почему мы, светлые, те, кто якобы ближе к свету и чистоте, мы так боимся испачкаться? Почему наш «союз» с природой — это лишь красивые слова на балах и белые розы в мраморных вазах? А они просто живут, им не нужен наш мир, им и здесь хорошо: почему же мы их ненавидели? За что пытали?       Эти вопросы грызли его изнутри, разрушая фундамент всего, во что его заставляли верить, и чем больше он видел, тем сильнее прорастала в нём не только ненависть к своему прошлому, но и тихая, робкая зависть к этой простой, ясной, тёплой жизни.       Дах стал его гидом, его мучителем и его первым... другом? Аллен ещё не знал такого слова, но именно Дах, с его неугомонной энергией, втягивал его в быт. — Так, лунная бледная моль, — заявлялся он утром, — сегодня учимся надевать штаны без помощи десяти служанок, это сложнее, чем кажется, особенно с одной здоровой рукой: давай, попробуй, а я посмеюсь.       И Аллен, краснея от смущения и внутреннего возмущения, как он смеет так говорить с наследником Веронис, но лишённый возможности возразить, путался в простых штанах из грубой ткани, задевая шиной за пояс, и Дах, хохоча, всё же помогал ему, поправляя застёжки, его движения были быстрыми, практичными, без тени подобострастия. — Боги, да ты как младенец! — хохотал Дах, когда Аллен впервые попытался самостоятельно налить себе воду из кувшина и чуть не уронил его. — Ладно, ладно, держи, но завтра будешь сам, у нас тут не герцогство, принцы сами за себя делают.       И самое удивительное — Аллен начал пробовать: сначала неуклюже, потом чуть увереннее, он учился есть тёмный хлеб, который нужно было отламывать, а не резать изящным ножом, учился умываться ледяной водой из ручья за домом, Фэй принесла ему мягкую ткань, но делал он это сам, учился заправлять постель — каждый такой маленький акт самостоятельности, каждое преодоление былой беспомощности, давалось ему трудно, но приносило странное, немыслимое ранее чувство — не гордости, а просто нормальности.       Однажды вечером, когда они сидели у камина — Кейн чинил лук, Фэй пряла шерсть, Дах что-то вырезал из дерева, а Аллен просто смотрел на огонь, пытаясь разгадать, о чём «говорят» поленья в этом тёплом, дружеском доме, — Дах неожиданно спросил: — Слушай, принц, а что ты будешь делать, когда совсем окрепнешь? Останешься или назад, в свой белый рай?       Аллен резко поднял голову: в его глазах мелькнул такой искренний, животный ужас, что стало понятно без всяких слов, он схватил черепок и быстро, нервно нацарапал: «Ежели вернусь — покину мир!»       Кейн отложил лук, его мудрый взгляд изучал Аллена. — Здесь тебя тоже не все примут, — сказал он честно. — Для многих ты — враг по рождению, белая кожа, белые волосы, ты как живое знамя тех, кто убивал наших.       Аллен опустил голову, его тонкие плечи сгорбились: он это понимал, он был чужим, всегда чужим.       Но тут Дах фыркнул. — Ну и что? — он отложил нож и подошёл к Аллену, присев на корточки перед ним. — Кожа — дело наживное, волосы — тем более. — его глаза заблестели озорной, почти безумной идеей. — Слушай, а давай-ка сделаем тебе маскировку? Ну, чтоб свои, пока не привыкли, не кидались? Будем как, ну, как братья! Я тебя научу всему, что знаю сам, обещаю!       Аллен смотрел на него, на это живое, тёплое, открытое лицо, на искру настоящего, не обусловленного ничем интереса и предложения дружбы, в его груди что-то ёкнуло — болезненно и сладко одновременно: семья, брат. У него могла появиться семья?       Он медленно, очень медленно, кивнул.       На следующий день устроили настоящий обряд: Фэй, смеясь и качая головой, принесла большой чан с тёплой водой и густой, пахнущей древесной смолой и сажей краской, которую они использовали для тонировки кожи лодок, Дах, вооружившись большими, грубыми ножницами, сначала подошёл к волосам Аллена. — Прощай, белый водопад, — с пафосом произнёс он и срезал первую прядь длинных, до пояса, белоснежных волос. — Теперь ты будешь как все — практично и без пафоса.       Аллен сидел с закрытыми глазами, чувствуя, как лезвия холодно скользят по его шее, как тяжесть, которую он носил всю жизнь, спадает с плеч, прядь за прядью, его знаменитые, ухоженные аристократом волосы падали на покрытый тканью пол, пока не осталась короткая, небрежная стрижка чуть ниже ушей, открывшая длинную, изящную линию шеи и заострённые уши, которые теперь выглядели менее скрытно, более дерзко.       Потом настал черёд краски: Дах, запачкав руки по локоть, начал втирать тёмную массу в его белые, почти прозрачные волосы, но здесь природа восстала — пигмент светлых эльфов был упрям, краска ложилась неровно, смывалась быстрее, чем у тёмных, оставляя странные, серебристо-серые просветы у корней и на кончиках. — Чёрт, — проворчал Дах, — да у тебя волосы как будто отталкивают тьму! Ну ничего, будем подкрашивать часто, скажем, это такой новый тренд — седина молодости!       Аллен, глядя на своё отражение в полированном медном тазу, не узнавал себя: короткие, тёмные, но с проседью волосы, просторная рубаха, бинты вместо кружев... Он был другим, более земным, и в его серых глазах, впервые за долгое время, не было туманной дымки отрешённости — там была тревога, неуверенность, но и живой, горящий интерес, интерес к жизни, которая теперь была перед ним, к этим людям, к этому дому. — Ну что, брат? — хлопнул его по здоровому плечу Дах, оставляя тёмный отпечаток. — Готов к первому уроку по колке дров? Предупреждаю, это сложнее, чем писать витиеватые буквы!       Аллен попытался что-то сказать, но из его повреждённого горла вырвался лишь новый, ещё более сиплый, но уже чуть более контролируемый хрип: он сморщился, но затем кивнул, и даже попытался изобразить что-то вроде улыбки — это было криво, неумело, но это было его решение. Его первый, робкий шаг к тому, чтобы стать не Аллениэлем Веронисом, бледной тенью в белых одеждах, а просто эльфом, тем странным эльфом с седыми прядями в тёмных волосах и без голоса, который учится жить заново, в мире, где чёрное и белое наконец-то начали смешиваться в оттенки серого.