VI

Акио с триумфальным хохотом с размаху хлопает Сунохару по его новой широкой спине так, что тот едва не впечатывается лицом в поднос с булками. Звук удара напоминает выстрел из пушки: — Слышали?! Этот звук! Это не звук слабака, это звук качественной мускулатуры! Хватит ныть, Ёхэй! Котоми там что-то бормочет про гены, но мы-то знаем правду: ты пожил с настоящими мужиками и сам стал настоящим мужиком! Это передается воздушно-капельным путем через пот и муку! Тот потирает лопатку: — Акио-сан... дедушка... у меня искры из глаз посыпались. Кажется, вы мне только что позвоночник вправили в другую сторону... Томоя лениво прислоняется к косяку: — Видишь, Акио, прогресс налицо. Раньше бы он от такого хлопка улетел в соседний квартал, а теперь даже с ног не свалился. Настоящая скала. Оказаки-стайл. Акио хватает Сунохару за грудки и подтягивает к своему лицу: — Именно! Ты чувствуешь этот огонь в груди? Это не изжога от моего хлеба, это ТЕСТОСТЕРОН! Раньше ты был как недопеченная булочка — мягкий и желтый. А теперь ты — ржаной багет! Грубый! Крепкий! Гордость семьи! Нагиса вытирает слезу умиления фартуком: — Папа прав. Ёхэй-кун, ты так возмужал. Теперь, когда ты идешь по улице, люди не смеются, они расступаются! Ты выглядишь так, будто можешь одной рукой остановить грузовик, а другой — обнять маму. Сунохара в полном отчаянии смотрит в зеркало: — Я выгляжу так, будто я съел старого Сунохару и теперь донашиваю его лицо на теле профессионального рестлера! Отец, прекрати так на меня смотреть! Томоя с абсолютно серьезным лицом, пародирует голос Дарта Вейдера: — Сын... Смирись. Ты больше не можешь быть комичным персонажем. Теперь ты — трагический герой с тяжелым подбородком. Пошли разгружать фуку с мукой. Машину можешь не ждать, я уверен, ты её сам дотащишь. Мэй прошоа мимо с телефоном: — О, братик, я уже обновила твой профиль в соцсетях. Написала: "Мой брат наконец-то прошел пубертат... в 20 лет". У тебя уже пятьсот лайков и три предложения от модельных агентств "Одежда для суровых парней". Сунохара закрывает лицо огромными ладонями: — Я просто хотел покрасить волосы... Я просто хотел найти девушку... А в итоге стал витриной для достижений генетики Оказаки Инцидент, ставший финальной точкой в терпении Акио. Макарон, окончательно потерявший рассудок в погоне за "генетическим граалем", решает, что  вода из мужской купели — это живая вода, способная превратить его в Чада. В тадиционнрй бане "сэнтō" Семья Фурукава-Оказаки наслаждается отдыхом. Томоя, Акио и Ёхэй сидят в горячей воде. Ёхэй сутулится, его синяя щетина блестит от пара, а плечи едва умещаются в кадр. — Хорошо-то как, внучок! Пар кости ломит, гены закаляет! —говорит Акио, плескаясь и брызгаясь. — Да, дед... Чувствую, как мой вихор после бани станет ещё жестче. — его взгляд падает на тело растянувшегося напротив Томои: —Офигеть! Пап, я никогда не видел тебя без одежды. Ты такой накаченный, вот откуда у меня это. Но когда ты успел накачаться? Ведь в школе ты всегда выглядел тоненьким как принц из сёдзе-манги. —Я всегда был таким. Просто не хотел выделяться, поэтому носил одежду на пару размеров больше. Ещё и сутулился, оттого и казался худым. — лениво пояснил тот. В этот момент из-за перегородки выныривает Макарон с огромной пустой канистрой. Он начинает лихорадочно черпать воду прямо из бассейна, где сидят три поколения мужиков: — Вот она! Эссенция мужественности! Если я выпью 10 литров "бульона чадов", мои клетки не смогут сопротивляться! Я стану качком изнутри! Если я буду пить из того же источника, где моются вольфрамовые шкафы, мои клетки наконец-то поймут, что им делать с целлюлитом... Но жадность Макарона не знает границ. Выпив пару литров и раздувшись как шар, он замечает щель в деревянной перегородке, разделяющей мужскую и женскую зоны. Прилипнув глазом к щели он стонет: — О-о-о... Нагиса-сан... Санаэ-сенсей... Мэй-тян...Ушил-сама... Если я посмотрю на источники этой генетики, мой мозг зафиксирует идеал...Я вижу ваши тени сквозь пар! Моя Виагра требует визуального подтверждения-а-а! Акио тихо встает за его спиной, его тень накрывает Макарона как грозовая туча: — Слушай сюда, кусок сырого теста. Ты только что совершил три смертных греха за одну минуту. Ты выпил нашу воду, ты раздулся в моей бане и ТЫ ПОСМЕЛ СМОТРЕТЬ НА МОИХ ЖЕНЩИН?! Он схватил Макарона за лодыжку и начал раскручивать его над головой, как олимпийский метатель молота: — ТОМОЯ! ЁХЭЙ! ПОМОГАЙТЕ! МЫ ВЫБРАСЫВАЕМ МУСОР! Томоя лениво приоткрывает один глаз, сидя в горячей воде: — Нуэратуришия... Ты не просто пьешь нашу воду, ты еще и позоришь нашу "синюю сталь" своим свинским поведением. Это нарушение банного кодекса мужчин.  Акио и Томоя синхронно наносят удары "Дуплетом Альфа-самцов" — ПОЛУЧАЙ ГЕНЕТИЧЕСКОЕ ВОЗМЕЗДИЕ! РАЗ! ДВА! ТРИ! Сунохара подбегает в мыльной пене, его 90-килограммовый каркас скользит по мокрому кафелю: — Макарон, идиот! Ты хотел увидеть моих бабушку, маму и сестер голыми? Тебе лучше уйти, пока они не превратили твой целлюлит в отбивную! Я не могу на это смотреть, у меня вьетнамские флешбэки от звука ударов! Ое пытается подбежать к другу, чтобы эвакуировать его, но его 45-й размер ноги натыкается на кусок мыла. Его вольфрамовое тело теряет баланс. Его огромная нога по инерции вылетает вперед и впечатывается точно в пузо Макарона: — О-О-О-ОЙ! С ДОРОГИ-И-И! Удар такой силы, что Макарон переполненный выпитой водой, вылетает из бани, через потолочное окно, оставляя за собой водяной след, похожий на хвост комет, прошибая собой бамбуковую ширму и приземляясь прямо в холодный пруд с карпами у входа: — Вода... не сработала... я просто хочу... в туалет... Томоя вытерся полотенцем, ухмыляясь: — Красиво зашел, Ёхэй. Хороший пас. Твой "случайный" пинок был мощнее, чем все мои удары за месяц. Видимо, твоя нога сама знает, как наказывать извращенцев. Сунохара лежит на кафеле, рыдая басом: — Я... я не хотел! Я просто подскользнулся! Моя мощь стала неуправляемой! Я пнул своего друга и коллегу через стену! Акио хлопает его по мокрой широкой спине: — ПРАВИЛЬНО, ВНУЧЕК! ТЫ ОЧИСТИЛ БАНЮ ОТ СКВЕРНЫ! Теперь мы можем спокойно домыться в кругу семьи! Санаэ, неси черничный хлеб, мы проголодались после охоты на борова! Санаэ выходит из женского отделения, слыша шум: — Ой, что-то упало? Это был метеорит? — Нет, мама, это просто Макарон-кун снова пытался стать частью нашей семьи. —заметила Нагиса. Мэй засмеялась: — Братик Ёхэй, ты так круто его пнул! Ты настоящий Оказаки! — Папа, а почему дядя Макарон улетел в небо? Он решил стать птичкой? — спросила Ушио. —Есть места которые мы проебали...Я ЗАПЛАЧУ ЗА УЩЕРБ... ПРЕДСТАВЬТЕ, ЧТО Я — ГЛАДИАТОР-Р-Р... — раздался голос Макарона снаружи. Окончательное крушение "хрупких идеалов" Сунохары и его превращение в биологический монолит. Для Ёхэя, который всю жизнь молился на "S-ку" как на символ принадлежности к касте изящных красавчиков, бирка "XL" на его новой одежде стала настоящим клеймом позора. В раздевалке офиса Сунохара в ужасе смотрит на ярлычок своей новой куртки, которую ему купид Томоя. Макарон выхватывает куртку и заливается смехом, его собственный мягкий живот колышется под рубашкой: — Ха-ха-ха! Ого! Глядите-ка! Ёхэй теперь официально жирдяй! Из "S-ки" прыгнул прямо в XL! Ты что, сожрал всех остальных блондинов в этом городе? Ты — синий дирижабль с ластами 45-го размера! Вот у меня M-ка, я нормальный! Можно ли тебе картошку? Нет! Хаха! Сунохара басом, полным слез, закрывает лицо своими огромными ладонями: — Нет... Это конец... Я всегда знал... размеры после L — это для тех, кто перестал за собой следить! Я — жирный... Я — неотесанный синий Шрек! Моя толстая шея... мои плечи... я — позор гламура! Томоя лениво материализуется из тени, его синий вихор грозно подергивается: — Слышь, Макарон. Перестань путать объем с плотностью. Сын, не ной. Твой XL — это не жир. Это генетическая броня. — он с силой хлопает Сунохару по спине — раздается глухой звук, как от удара по бетонной стене — Слышишь? Это не колышется. Это могучая грудь и мышцы Оказаки-Фурукава. Сунохара всхлипывает, сотрясая своими широкими плечами воздух: — Но почему тогда XL?! Томоя поясняет за физику: — Потому что мышцы весят больше жира. Посмотри на Макарона: он меньше тебя и легче, но он мягкий, как булка. У него вместо мышц — вчерашние круассаны. А у тебя — статный каркас. Твои мужские гены упаковали столько силы в твое тело, что обычные ткани трещат. Твой XL — это размер твоей надежности. Ты — тяжелый танк, а не надувной шарик. Мэй заходит с весами и измерительной лентой: — Подтверждаю. Индекс жира у братика — 5%, остальное — чистый тестостерон и кости. Макарон легче, но он пустой внутри. А братик — это функциональная мощь. Его непослушные волосы имеют плотность выше, чем вся воля Макарона к похудению. Акио влетает через окно: — КТО ТУТ СКАЗАЛ "ЖИРНЫЙ"?! Макарон, ты посмотри на свои ручки-ниточки! Наш Ёхэй — это горилла в кожанке! Его XL — это размер его статности! Попробуй ущипнуть его — ты пальцы сломаешь об его косые мышцы! Сунохара выытирает слезы, его густые брови снова принимают суровый излом: — То есть... я не жирный? Я просто... очень плотный? Томоя хлопает его по стальному плечу: — Ты — монументальный, сын. А теперь надень свой XL и иди передвинь тот заклинивший сейф. Пусть Макарон посмотрит, как "жирдяй" гнет сталь голыми руками. Сунохара берется за сейф, его бицепсы вздуваются, и он легко поднимает его: — Макарон... отойди. А то я случайно наступлю на тебя своими ластами и даже не замечу препятствия. Наоюки Оказаки сидел в своей обшарпанной квартире у окна, меланхолично глядя на заходящее солнце, когда в дверь вваливается потный и восторженный Макарон и падает перед ним на колени: —О, Великий Прародитель! Победитель Томои! Смиритель Альфа-самцов! Ёхэй рассказал мне, как ты в порыве ярости сломал плечо самому Окащзаки-старшему! Ты — истинный Гигачад этого мира! Дай мне свою силу! Наоюки с тихой, пустой улыбкой прошептал:—Парень... я просто старик, который слишком много курил и слишком мало надеялся. О какой силе ты говоришь? Макарон протягивает пластиковый стаканчик: —Прошу! Наполните этот сосуд своим священным эликсиром! Твои гены, твои гормоны... Я выпью их и стану несокрушимым! Наоюки меланхолично пожимает плечами, меланхолично: —Ну, если тебе это поможет... Мне не жалко. Всё равно почки уже ни к черту. Через десять минут в квартиру заходит Томоя, чтобы занести отцу продукты, и застает картину маслом: Макарон стоит с полным стаканом желтоватой жидкости, благоговейно закатив глаза. Томоя змирая на пороге: —Нуэратуришия?.. Ты что, черт возьми, собрался делать? Макарон с фанатичным блеском в глазах выпалил: —Оказаки! Ты проиграл своему отцу! Теперь я выпью его сущность и стану твоим новым боссом, а та моим говном! Смотри и трепещи! Макарон залпом выпивает содержимое стакана. Томоя хватается за лицо и начинает дико хохотать, сползая по косяку двери: —Идиот! Ты только что выпил коктейль из никотина, дешевого чая и депрессии! Мой отец не "Гигачад", он — воплощение вселенской усталости! Вместо того чтобы обрасти мышцами и забасить как медведь, Макарон вдруг... сдулся. Его плечи опустились, взгляд стал туманным, а на лице застыла та самая меланхоличная улыбка Наоюки. Тихим, бесцветным голосом он сказал: —Знаешь, Томоя... Плечи — это тлен. Мышцы — это суета. Пойду-ка я присяду в углу и посмотрю на пылинки в луче света... Кажется, в этом и есть истинная мужественность — просто признать, что ты устал от всего этого XL-безумия. Ёхэй аглядывает в квартиру, басом: —Эй, Макарон, ты где? Мы опаздываем на работу! Тот отвечает даже не поворачивая головы: —Иди один, Ёхэй... Работа — это всего лишь круговорот жизни в природе. Я лучше подумаю о вечном... и о том, почему мой кузен такой дурак. Итог Биохакинга: Ожидание Макарона: Рост мышц XL, Голос Альфа-самца, Победа над Томоей, Респект от Акио. Реальность (Эффект Наоюки): Полная атрофия желания что-либо делать, Едва слышный шепот о бренности бытия, Желание просто посидеть рядом с Томоей и помолчать о наболевшем, Акио теперь просто не замечает его, потому что Макарон слился с обоями. Томоя вытирает слезы от смеха: —Ну что, Ёхэй, твой коллега наконец-то обрел покой. Теперь у нас в доме на одного "медведя" меньше, зато на одно "пугало депрессии" больше. Ёхэй вздыхает своим медвежьим вздохом: —Пап, кажется, гены Оказаки в любом виде — это оружие массового поражения. Даже если это просто чай деда Наоюки. Закат на кладбище. Семья Фурукава-Оказаки в полном составе — приходят навестить могилу матери Томои, Ацуко. Но вместо тишины они видят Макарона, который уже по пояс зарылся в землю, выкидывая куски дерна и фанатично призывая "материнский тестостерон", хрипло, свистя зубами: —Да! Я чувствую! Ацуко-сан! Наоюки всего лишь слабый скуф, неспособный даже просраться без посторонней помоши! Вы — истинный исток мужества вашего сына! Облучите меня из глубины! Дайте мне женскую статность, которая породила этих шкафов! Нагиса вскрикивает, закрывая глаза Ушио: —О боже! Макарон-кун, ты... ты копаешь бабушку Ацуко?! Воздух вокруг Томои и Акио мгновенно густеет. Два поколения ярости — холодная сталь Томои и огненный гнев Акио — синхронно приходят в движение. Акио хватает Макарона за шкирку одной рукой и выдергивает его из ямы, как гнилую редиску, крича голосом, от которого трескаются надгробия: —ТЫ... ОСКВЕРНИЛ... НАШУ... ПАМЯТЬ?! Томоя проводит сокрушительный хук справа, а Акио добавляет тяжелым сапогом в область целлюлитной спины. Макарон летит через всё кладбище, как побитая собака. Томоя кричит басом запредельной мощности: —Это тебе за маму! Это тебе за то, что ты существуешь! В этот момент Сунохара, который в шоке пытался подбежать и остановить избиение или помочь закопать яму, спотыкается о брошенную Макароном лопату. Из-за своего нового сверхплотного веса Оказаки (около 120 кг чистых мышц и костей йети) он не просто падает, а рушится как секвойя. БА-БАХ! Земля содрогается.  Сунохара всем своим мощным телом приземляется точно на Макарона, который только что пытался встать. Макарон издает звук лопающегося воздушного шарика: —ХРЮ-Ю-Ю-П... Сунохара лежит сверху, его грудная клетка занимает всё пространство над Макароном, голос басит в самое ухо бедолаге: —О-о-о... Прости, Макарон... Я не хотел... Я просто слишком тяжелый для этой планеты! Моё тело притянуло меня к земле слишком быстро! Томоя подходит, тяжело дыша, его "батя-аура" сияет как никогда: —Мда. Макарон, ты хотел "контактного облучения"? Поздравляю. На тебя только что упал стокилограммовый внук Ацуко. Это самая плотная доза тестостерона, которую ты когда-либо получишь. Акио встао над ними, грозно возвышаясь: —Ёхэй! Не вставай! Пусть этот святотадец почувствует вес нашей фамилии! Макарон, ты теперь официально — подстилка нашей семьи! Макарон расплющенный под Сунохарой, шепчет синеющими губами: —Я... я чувствую... как мои... ребра... принимают... форму... груди Сунохары... Это... это... сверхкритическая статность... я... я... счастлив... —теряет сознание. Нагиса нежно поправляет волосы Томои: —Ну-ну, милый... Зато могила теперь надежно защищена телом Ёхэя-куна. Никто больше не подойдет. Сунохара рыдает басом, не в силах подняться из-за инерции: —Я — живой пресс... Я — биологическая плита... Снимите меня с него, я боюсь, что он впитает мой пот через кожу! В субботу в пекарне Фурукава Мэй по-хозяйски стояла за кассой, пока Акио и Санаэ ушли по делам. Сунохара, возвышаясь над залом своей могучей грудью, в фартуке размера XL пытался. аккуратно расставлять подносы своими огромными ладонями. К ним снова зашел Макарон: —Здорова, Ёхэй, я больше не могу смотреть на твои мучения. Я зашел поссать, а остался посрать. Но ты познакомься — это мой легендарный кузен, Макото Ито. Наши матери — сестры. Макото знает, как возвращать парням их "изящество". Вперед выходит Макото из "Школьных дней", вращая в пальцах золотистый пузырек: —Привет, здоровяк. Вижу, гены Оказаки превращают тебя в гору синей шерсти. А раньше был почти таким же милым как я — он достал школьное фото Сунохары и сравнил с ним нынелним —Один глоток этого антидота — и эти проклятые гегы уснут вечным сном. Ты станешь прежним, таким каким был до переезда сюда. Плюс твои волосы осветлятся до натурального блонда. —Правда? Да! Я хочу это. Но сколько это будет стоить? Макото заговорщически улыбнулся: —Тебе всего-то нужно пустить меня к сеюе домой на ночь и подсыпать Санаэ и Нагисе снотворное; чтобы я мог поближе познакомиться с ними. Они обе такие горячие милашки — мне не терпиться их распробовать. —Но...я не могу. Это же мои мама и бабушка. Они так добры ко мне, любят меня и готовят мне вкусненькое каждый день. Плюс они обе замужем. Нельщя с ними так. Может можно заплатить чем-то другим. —Я хочу только это. — Макото стукнул кулаком по кассовому аппарату —Просто дай мне войти в твоим мамку и бабку которые выглядят как твои сестры, чтобы снова стал изящным миниатюрным блондином! Или ты хочешь всю жизнь биться головой о дверные косяки, бриться каждый день, одеваться как пенсионер, жрать тоннами, басить как простуженный медведь и ломать стулья своим огромным задом? —Он не огромный! У отца он средний, значит и у меня тоже! Это просто... рабочая масса! — ответил тот басом,от которого дрожит витрина. —Ну-ну. Пока ты сотрясаешь воздух, я уже уложил восемь красавиц. А тебе с такой оркской внешкой ничего не светит. Ты ж всего лишь клон своего бати с маминой формой глаз — ухмыляется Макото. Мэй появляется из-за стеллажа, скрестив руки: — вот тут ты ошибаешься, "герой-любовник". В этот момент колокольчик на двери пекарни начинает звенеть не умолкая. В зал заходят несколько девочек, девушек, и женщин. Они игнорируют Макото, но буквально облепляют Ёхэя. Кто-то из них отпихнула Макото локтем:— Прочь с дороги, доходяга! Ёхэй-сама! – она прижимается к его стальному плечу: — Какой хлеб сегодня самый мягкий? Посоветуйте своей сильной рукой! — Ёхэй-кун, ваш запах Оказаки сегодня такой густой... Это так... надежно. Скажите, эти круассаны такие же пышные, как ваши плечи? Я возьму десять! — краснея сказала самся пожилая из женщин. — Синий великан! Мама, смотри, у него такие большие ножки! Он настоящий герой из сказки! — восхищенно сказаоа самая маленькая дквочка. —Ёхэй-кун, какой хлеб посоветуешь для нежного завтрака? Твои руки такие... сильные, ты наверняка знаешь толк в тесте! —Ой, Ёхэй-сан, я принесла тебе бенто! Ты так много работаешь, тебе нужно питать эти мышцы! Ёхэй багровеет до корней синего вихра, не зная, куда деть свои 45-е ласты от смущения. Макото застывает с открытым ртом Из подсобки бесшумно выходит Томоя. Он выглядит еще крупнее и суровее Макото. Одним молниеносным движением он выхватывает золотой пузырек. Макото дергается вперед, но Томоя останавливает его, просто упершись одним пальцем ему в лоб. Макото машет руками, но не может сдвинуться ни на сантиметр. Томоя откупоривает пузырек и делает ленивый глоток: —Хм. Неплохо. Немного приторно. —ПАПА! Ты выпил антидот! Твои гены сейчас уснут! Томоя вытирает рот и ухмыляется: —Не говори глупостей. Это обычный грушевый сок с красителем. Наш гость хотел обмануть тебя, чтобы добраться до твоих мамы и бабушки. Ёхэй вздыхает с облегчением, но и с грустью: —Значит... способа отменить оказакизацию не существует? —А зачем? Быть Оказаки — лучшее, что со тобой случилось. Это сила, это семья и это способность видеть таких скользких типов, как этот, насквозь. — он повертел в своей руке камеру с записью разговора Макото и ледяным басом процитировал: —"Поближе", значит? "Пустить на ночь"? —Эй! Это частный разговор! — вздрогнул Макото. —О, нет. Это официальное вещественное доказательство для нашего семейного "отдела безопасности". Все отойдите в сторону. Кажется, наш гость только что добровольно вызвался стать тестовым манекеном для новой биты твоего дедушки. В этот момент из кухни выходит Акио. Томоя молча протягивает ему свою видеокамеру, на котором светился значок записи видео и уже записано всё: и предложение сделки, и фраза Макото про "познакомиться поближе с Санаэ и Нагисой". Лицо Акио проходит все стадии — от красного до фиолетового. Его бита, лежавшая на прилавке, сама прыгает ему в руку. Он произносит шепотом, который страшнее любого крика: –Значит... ты хотел... "поближе"... к моей Санаэ-сан?.. —Это был социальный эксперимент! Я просто... — начал оправдываться Макото, бледнея. —А НУ СТОЯТЬ, СЛИЗНЯК! СЕЙЧАС Я ПРОВЕДУ ЭКСПЕРИМЕНТ ПО ЗАПУСКУ ИТО В КОСМОС С ПОМОЩЬЮ МОЕГО БАГЕТА! Акио срывается с места. Макото несется к выходу, сшибая манекены, а за ним, сотрясая землю, бежит яростный дед-пекарь. —Этот слизняк... этот недоносок в школьной форме... Он посмел произнести имена моих девочек в таком контексте?! Ёхэй, мальчик мой, отойди в сторону. Сейчас дедушка покажет, как решаются вопросы в семье Фурукава! Ёхэй смотрит им вслед, поправляет свой XL-фартук и берет бенто у очередной поклонницы: —Знаешь, Пап... Кажется, ломать стулья — это не самая большая цена за такую жизнь. Макото Ито совершил финальную, критическую ошибку. Он перепутал "Альфа-статус" с "моральным разложением". В мире Clannad, где высшими ценностями являются верность, жертвенность и семья, его рассказ про Котоноху, Сэкай и остальных прозвучал не как триумф героя, а как исповедь чудовища. Когда он дошел до момента с крышей и поцелуями на глазах у беременной Сэкай, воздух в пекарне Фурукава стал холодным, как в склепе. Макото сел в пекарне, развалясь, и с самодовольной ухмылкой загибает пальцы, перечисляя имена: Котоноха, Сэкай, Сецуна... Он ждет восхищения от мужиков семьи Фурукава-Оказаки: —Ну что, оссаны? Вот это я понимаю — жизнь! Пока вы тут возитесь с тестом и одной-единственной женой на всю жизнь, я кручу ими как хочу. Котоноха плакала, Сэкай бесилась, а я... я просто наслаждался видом с крыши. Сэкай была беременна, а я засасывал Котоноху прямо у неё на глазах. Вот это мощь, да? Настоящий Альфа-самец! Он замолчал, ожидая похлопываний по плечу. Но вместо этого услышал только треск. Это Акио непроизвольно раздавил в кулаке скалку. Онедленно встает, его голос звучит из самой преисподней —Ты... ты изменил девушке, которая носила твоего ребенка?.. На глазах у неё... Ты заставлял их страдать ради своего "наслаждения"? Макото нервно засмеялся: —Эй, ну это же драйв! Девчонки любят плохих парней... Томоя подходит вплотную, его "взгляд Оказаки" сверлит в Макото дыру: —Ты не плохой парень, Ито. Ты — ничтожество. Я прошел через ад, чтобы быть с Нагисой. Я готов был умереть, лишь бы она улыбалась. А ты... ты использовал их как расходный материал. Ты называешь себя Альфой? Настоящий Альфа защищает свою самку и свое потомство ценой жизни. А ты — просто паразит. Ёхэй сжимает кулаки, его бас заставляет посуду звенеть: —Я... я всегда считал себя неудачником. Я злился на свои выросшие мышцы и плечи. Но сейчас, слушая тебя, я горжусь тем, что я Оказаки. Потому что я бы скорее позволил Акио забить меня битой, чем причинил бы такую боль девушке. Акио хватает Макото за горло и приподнимает его над полом: —ТЫ ОСКОРБИЛ САМО ПОНЯТИЕ СЕМЬИ В ЭТОМ ДОМЕ! Ты хвастаешься тем, за что в моем квартале принято закапывать в муку заживо! Котоноха... Сэкай... Они заслуживали защиты, а получили тебя! Макото прохрипел: —Это просто... гаремник! Это правила жанра! —А ЗДЕСЬ ЖАНР — ТРАГЕДИЯ, И СЕЙЧАС ОНА СЛУЧИТСЯ С ТОБОЙ! Акио размахивается и буквально вышвыривает Макото через заднюю дверь пекарни. Тот летит, сшибая пустые ящики, и приземляется прямо в лужу. —ЧТОБЫ Я ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕ ВИДЕЛ! ЕСЛИ ТЫ ЕЩЁ РАЗ ПРИБЛИЗИШЬСЯ К ПЕКАРНЕ, Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ СЪЕСТЬ ВЕСЬ МОЙ "КАМЕННЫЙ" ХЛЕБ БЕЗ ПРАВА НА ПОМИЛОВАНИЕ! Ёхэй встал у окна, глядя на убегающего Макото. К нему подошел Томоя и положил руку на его широкое плечо. —Понял теперь, Ёхэй? Мышцы — это не уродство. Это инструмент, чтобы такие, как он, никогда не обижали таких, как Нагиса или Мэй. —Да, пап. Кажется, мой "огромный зад: — это самая честная вещь, которая у меня есть. Пойду помогу маме с ужином. Санаэ выходит из кухни, вытирая слезы: —Ёхэй-кун... Томоя-кун... Я так горжусь тем, какими мужчинами вы стали. А этого мальчика... — она взглянула на дорогу —...мне его очень жаль. У него есть "победы", но у него никогда не будет Дома. Женщины семьи Фурукава-Оказаки, делавшие косметические маски в соседней комнате тоже слышали его хвастовство. Их реакция стала для Макото ледяным душем. Он ожидал, что его "подвиги" вызовут трепет или хотя бы кокетливый интерес, но столкнулся с чем-то гораздо более мощным: абсолютным моральным превосходством и искренним сочувствием к его жертвам. Ведь для них всех любовь — это самопожертвование, а не коллекционирование имен. Санаэ всегда видит в людях лучшее, но рассказ Макото заставил её сердце сжаться от боли за тех девушек, которых он обманул. Она не кричала, но её взгляд стал пронзительно печальным. Она прижала руки к груди, со слезами на глазах произнесла: —Макото-кун... Как же тебе, должно быть, одиноко. Ты думаешь, что уложил восемь девушек, но на самом деле ты не дотянулся ни до одного сердца. Котоноха-сан... Сэкай-сан... Они доверили тебе самое ценное — свою надежду на будущее. А ты превратил это в игру на крыше. Она нашла его у остановки и медленно протянула ему самый твердый, почти каменный багет, который испекла утром: —Возьми это. Тебе нужно научиться жевать что-то настоящее, прежде чем ты снова решишь говорить о чувствах. Этот хлеб такой же жесткий, как правда, которую ты боишься признать. Нагиса, обычно мягкая и застенчивая, преобразилась. Услышав о беременной Сэкай, она инстинктивно обняла своих дочерей и её голос зазвучал твердо, как у Томои в лучшие моменты, строго глядя в сторону Макото прямо в глаза: —Это... это неправильно, Ито-кун. Быть Альфой — это не значит заставлять женщин плакать. Когда я была слаба, Томоя-кун стал моей опорой. Он никогда бы не оставил меня одну на крыше с разбитым сердцем. Ты хвастаешься тем, что разрушил жизни, но в этом нет мужества. Мне очень жаль тех детей, которые могли бы родиться в такой "любви". Пожалуйста... уходи. В этом доме ценят верность, а не списки имен. Мэй, которая всегда видела людей насквозь, даже не пыталась скрыть своего отвращения. Для неё Макото стал антиподом её "нового"брата-медведя. Она скрестила руки, с едкой ухмылкой: —Знаешь, Ито, я всегда думала, что мой брат — придурок. Но посмотрев на тебя, я поняла: мой старший брат — настоящий герой. Он, может, и ломает стулья своим огромным задом, но он никогда не сломает девушку. Твои "восемь побед" — это просто восемь доказательств того, что ты пустой внутри. Ты не Альфа, ты — вирус. И у нас в Хикаризаке на таких, как ты, выработан иммунитет. А маленькая Ушио лишь тихо пролепетала: —Дядя... ты плохой. Папа говорит, что девочек надо защищать. А ты — как колючка в лесу. От колючек всем больно. Иди... иди в другое место. Здесь пахнет добрым хлебом, а от тебя — грустным соком. Когда Акио вышвырнул Макото, женщины не пытались его остановить. Они сплотились вокруг своих мужчин — Ёхэя, Томои и Акио, — понимая, что их "медвежья" внешность и огромные мышцы — это всего лишь внешняя оболочка для огромных, честных и любящих сердец. —Ёхэй-кун, не переживай из-за своих штанов размера XL. Нам гораздо важнее, что в этих джинсах ходит человек, который никогда не предаст. — сквозь слезы сказала Санаэ. —Извините за моего кузена. Он иногда такой шелудивый. Это у него от его отца, дяди Томару.— смущенно произнес Макарон. —Это ещё что. Когда его девушка Секай приготовила ему дома обед: салат, рис, курицу и торт — он все это выкинул в мусорку, когда привел туда другую свою девушку, Котоноху... Секай у него дома весь день убиралась, готовила, ждала... А он в это время с Котонохой в ресторане зажигал. Сэкай всё бросила и ушла в слезах, а Макото пришел с Котонохой и просто выкинул всё, что она сварила, в помойку. Типа, "зачем нам это хрючево, когда есть деликатесы". Он у нас такой... с причудами. Не ест ни в бургер кингах, ни в макдональдсах лоховских. Сказанное им стало точкой кипения. Ведь в доме Фурукава-Оказаки еда — это не просто калории, это материализованная любовь. Когда мужчины семьи узнали, что Макото не просто изменил Секай, но и хладнокровно выбросил в помойку её труд — обед, приготовленный с надеждой, — атмосфера в пекарне стала взрывоопасной. Для Санаэ, чей хлеб часто отвергают, это стало личной трагедией. Она заплакала так, как плачет только женщина, знающая цену вложенного в кулинарию сердца. Тем временем Макото вернулся к себе домой и только что привел Котоноху для романтического свидания? когда дверь буквально вылетела с петель под ударом 45-го размера ноги Ёхэя. Акио ввалился первым, его глаза загорелись адским пламенем: —ГДЕ ЭТОТ МУСОР?! ГДЕ ОБЕД, КОТОРЫЙ ПРИГОТОВИЛА БЕРЕМЕННАЯ ЖЕНЩИНА?! Томоя бесшумно заходит следом, перекрывая своими плечами весь коридор: —Спокойно, Акио. Я вижу мусорный бак. И вижу этого "героя". — МЫ... ПРИШЛИ... НА... УЖИН. — сказал его сын так, что люстра задрожала. Томоя и Ёхэй достали из мусорки раскрошенный торт и курицу. Томоя взялсавоярди и крем от торта, его взгляд ледяной: —Секай старалась. Она готовилв это, пока ты врал ей в лицо. Мы, Оказаки, никогда не оставляем еду, в которую вложена душа.— он съедает кусок, и его челюсти двигаются с механической мощью). Ёхэй заглатывает порцию риса одним махом:— ЭТО... ВКУСНО. ТЫ... НЕ... ДОСТОИН... ДАЖЕ... ЗАПАХА... ЭТОЙ... КУРИЦЫ. Акио хватает Макото за шкирку и тычет его лицом в салат: —А ТЕПЕРЬ ТЫ! ТЫ СЪЕШЬ ВСЁ, ЧТО ОСТАЛОСЬ! КАЖДЫЙ ЛИСТИК, КОТОРЫЙ ОНА РЕЗАЛА, ДУМАЯ О ТЕБЕ! Макото захныкал: —Но там заправка уже заветрилась... И я хочу пиццу с Котонохой... —ТЫ БУДЕШЬ ЖЕВАТЬ, ПОКА ТВОЯ СОВЕСТЬ НЕ ПРОСНЕТСЯ, ИЛИ ПОКА Я НЕ ЗАПИХНУ В ТЕБЯ СВОЙ ВЧЕРАШНИЙ БАГЕТ ЦЕЛИКОМ!Котоноха, наблюдая за этим зрелищем с пустыми глазами — тремя гигантскими мужчинами, которые с яростным уважением доедают обед Секай и заставляют Макото давиться его собственным предательством, — внезапно увидела в Макото слабака, а в "трех медведях" — истинную силу. Ёхэй вытирает пот салфеткой, глядя на Котоноху: — БЕГИ... ОТСЮДА... ОН... ТОГО... НЕ... СТОИТ. —Пошли, мужики. — сказал Акио, когда они всё доели —Наши дамы ждут нас дома. Мы спасли обед Секай, теперь пора спасать наш собственный ужин. Моя Санаэ сказала что сегодня приготовит чанко набэ —НИШТЯК! Макото совершает фатальную ошибку: он пытается обмануть Санаэ, не понимая, что в этой семье её "особенная" еда — это святыня, даже если она на вкус как подошва с вареньем. У входа в пекарню Санаэ с сияющей улыбкой выставляет лоток с новыми хот-догами. Вместо сосисок там целые докторские колбасы, маринованные в соевом соусе, обернутые в розовое тесто с посыпкой из сушеной рыбы, с сушеными бананами.) —Мои новые хот-доги "Тропический бриз в тумане"! Угощайтесь! Макото подбегает первым, сияя фальшивой улыбкой: —О, Санаэ-сан! Ваша кулинария — это искусство! Я куплю сразу пять! (Кусает один, его лицо на секунду зеленеет, но он выдавливает сквозь зубы: —М-м-м... какой... незабываемый... букет! Как только Санаэ отворачивается, чтобы достать салфетки, Макото молниеносно выплевывает кусок в кусты и вытирает рот: —Вкус очка. Невкусно и запятая. Сунохара наблюдает за этим из окна, сжимая подоконник так, что дерево трещит: —Ты посмотри на эту крысу, отец! Он оскверняет бабушкину стряпню своим притворством! Томоя стоит рядом, сложив руки на груди: —Ага. Плеваться едой Санаэ-сан — это грех похлеще, чем подкатывать к ней. Это удар по её душе. Смотри, у твоего уже пар из ушей идет. Акио выглядывает из-за угла, его глаза сузились: —Он выплюнул... Он выплюнул труд всей её жизни... Санаэ плакала три ночи, пока придумывала этот рецепт с бананами! Сунохара веезапно чувствует прилив мужской ярости: —Дед, дай мне шанс! Я теперь большой, я его проучу! Акио кладет руку на плечо внука: —Нет, Ёхэй. Мы сделаем это вместе. Семейный подряд Оказаки-Фурукава. Макото пытается незаметно выбросить остатки хот-догов в мусорку, но путь ему преграждают две массивные фигуры — Акио с битой и "новый" Сунохара, который теперь выше Макото на голову.) —Куда это ты собрался, Макото-кун? Ты же сказал, что это искусство. Разве можно выбрасывать шедевры? —Тебе, наверное, было мало? Мы решили, что такому истинному ценителю нужно выдать... СУПЕР-ПОРЦИЮ! — мрачно процедил Акио. Томоя появляется сзади, неся поднос, на котором лежит гигантский хот-дог размером с локоть: —Это "Королевский Бриз". В три раза больше бананов, в пять раз больше рыбы. Санаэ-сан так тронута твоей похвалой, что лично приготовила это для тебя. Макото бледнеет: –Я... я уже наелся... правда... Сунохара берет его за плечо железной хваткой: —Не обижай мою бабушку, Макото. Ешь. До последней крошки. Мы будем стоять здесь и смотреть, как ты наслаждаешься. —И НЕ СМЕЙ ПЛЕВАТЬСЯ! Иначе я заставлю тебя съесть саму корзинку! Под пристальным взглядом трех поколений мужчин семьи Макото начинает дрожащими руками запихивать в себя "шедевр". Санаэ, ничего не подозревая, машет им рукой из окна: —Как мило! Они так подружились на почве любви к моему хлебу! Сунохара шепчет Томое: —Знаешь, а быть Оказаки не так уж и плохо, когда нужно кого-то прижать к стенке. —Добро пожаловать в клан, Ёхэй. Теперь ты понимаешь, почему нас все боятся и любят одновременно. На следующий рабочий день Макарон отсутствовал в офисе. Он пришел лишь в конце, когда Сунохара начал собираться домой, причем одетый в траурный костюм. —Привет, Макарон. А почему ты сегодня так поздно? –Долгая история. Я брал отгул чтобы пойти на похороны кузена и только вернулся с них. —Макото что, умер? —Да, одна из его пассий его зарезала, а потом ту за это зарезала другая его зазноба. —Ну, царствие подземное ему. —Ладно, пошли к Котоми-тян, я сдал анализы для теста ДНК — вдруг я тоже окажусь сыном Томои и Нагисы из будущего. Это мой последний шанс. Клиническая лаборатория. Сунохара и Макарон замерли в ожидании. Макарон дрожит, его живот колышется, а в руках он сжимает фотографию Нагисы: — Сейчас... сейчас всё изменится, Ёхэй. Я стану твоим братом. Мы будем вместе сутулиться и есть хлеб Санаэ-сан. Я заслужил это своей десятидневной диетой из пончиков! Сунохара искренне согласился: — Давай, Макарон... Я так хочу, чтобы ты тоже был в нашей "генетической ловушке". Тогда мне не будет так одиноко на вершине этой горы... Котоми выносит результаты. Сунохара выхватывает листок. Его лицо бледнеет: — Вероятность родства с семьей Оказаки — 0.00%. Макарон, мне жаль... Но подожди... тут есть приписка на второй странице. Родство с объектом Botan (wild boar) — 102%. — 102?! Но как?! Это математически невозможно! — Это генетический аномалия. Вы не просто сын... вы — биологическое воплощение поросенка Ботана из будущего. — объянила Котоми. В ту же секунду тело Макарона начинает меняться. Его 10 кг целлюлита превращаются в мощные, жесткие мышцы, покрытые щетиной. Его нос становится пятачком, а голос из хриплого превращается в серию коротких, требовательных "Пухи-пухи!". — ПУХИ?! ПУ-ХИ-ХИ-ХИ! (Перевод: Что со мной?! Я хочу желудей и нежности!) — Макарон! Твои волосы... они стали рыжей щетиной! Ты стал свинолюдом! Дверь лаборатории вылетает с петель от удара словарем. На пороге стоит Кё Фуджибаяши, глаза которой сверкают красным светом: — Так-так-так... А я-то думаю, почему мой Ботан сегодня так странно себя ведет и постоянно смотрит на объявления о работе. Оказывается, у него в будущем объявился "наследничек". Макарон в ужасе пятится, хрюкая: — Пухи! Пухи-пухи! Кё подходит и хватает Макарона за ухо, отчего тот мгновенно садится на корточки: — Слушай сюда, "помет Ботана". Раз ты на 102% принадлежишь моему питомцу, значит, ты — моя собственность. Ты теперь не Макарон Нуэратуришия, ты — Ботан-Младший Нуэра-хрюшка. — Кё, постой! Он же мой друг! Он хотел быть Оказаки! — Тихо, Оказаки-младший! Твой дружок теперь будет жить в загоне, носить розовый бантик и тренироваться прыгать через обруч. А если он хоть раз попробует сбежать или плохо выполнит команду ... я лично сделаю из него отбивную на ужин для Рё! Макарон плачет поросячьими слезами, глядя на Сунохару: — Пухи... пухи-и-и... — Шагом марш домой! Ботан заждался сына, ему нужно, чтобы кто-то чесал ему пузико! Сунохара стоит и смотрит, как Кё уводит упирающегося свиночеловека Макарона на поводке. Томоя подходит сзади, кладет руку на плечо Сунохаре: — Ну что, сынок... Видишь? А ты жаловался на синие волосы. Быть Оказаки — это еще цветочки. Быть собственностью Кё в качестве "свинолюда" — вот это настоящая карма. — Макарон так хотел стать крутым... а в итоге стал закуской к пиву. Папа, пообещай мне... что мы никогда не будем есть свинину при Кё. — Обещаю. Но я не обещаю, что не буду подкармливать его желудями, когда Кё не видит. Во время завтрака семьи воцарилась редкая тишина. Только палочки Ёхея ритмично взбивали клейкие бобы. Томоя смотрел на него как-то иначе — без привычной колкости в глазах. Он тих отодвинул пустую миску: —Знаешь, Ёхей... Глядя, как ты сейчас уплетаешь это натто, я вспомнил отца. До того, как всё между нами развалилось, у нас был один ритуал, который нас объединял. Сунохара замер с палочками у рта, его басистый голос смягчился: —Наоюки-сан? Он тоже... это любил? —О да. Каждое воскресенье. Мы садились за шаткий стол, и во всем доме пахло только натто. Он всегда говорил, что это единственная еда, которая дает силы терпеть этот мир. Мы ели молча, но в эти моменты я чувствовал, что мы — одна кровь. Нагиса присела рядом, коснувшись руки Сунохары: —Томоя-кун прав. Это ваша семейная связь, Ёхей-кун. Даже когда слова не находились, натто объединяло поколения Оказаки. Сунохара посмотрел в свою миску, и в его синих глазах отражается понимание: —Значит... это не просто "генетическая ловушка". Это... память? Томоя снова надевает маску шутника, но с теплотой: —Именно. Так что ешь, "орк". Ты сейчас доедаешь то, что не успел доесть твой дед. И, судя по твоим плечам, Наоюки был бы в восторге, встреть он тебя. Ты вырос крепче нас обоих. —Я... я чувствую это. Будто внутри меня просыпается не только твоя вредность, но и какая-то старая, забытая сила. Мей улыбнулась, выглядывая из дверного проема: —Ну вот. А ты боялся. Натто — это не вонючие бобы, это код доступа к сердцу нашей семьи. Сунохара глубоко вздохнул, и его широкая грудная клетка наполнилась воздухом: —Ладно. Если это то, что делает меня частью этой безумной семейки... подайте мне еще одну порцию. И горчицы. Много горчицы. Как любит дедушка. В этот вечер Ёхей перестал бороться со своей природой. Он понял, что быть Оказаки — это не значит потерять себя. Это значит обрести корни, которые пахнут ферментированной соей и любовью, которую не разрушить даже прыжками во времени. Он начинает понимать, что его новая физиология — это не только повод для шуток, но и тяжелое наследство. Поэтому замер с палочками в руке, глядя на пустую пятую миску риса. В его глазах — внезапное осознание: —Батя... подожди. Если нам нужно СТОЛЬКО еды, чтобы просто стоять на ногах... Как же дед Наоюки? Когда ты был маленьким, у него же не было денег. Он работал на износ, а ел... я помню, он всегда выглядел таким чахлым, сутулым, почти прозрачным. Томоя замирает, его взгляд тяжелеет: —Ты прав, Ёхэй. Он был тенью самого себя. Все эти годы я думал, что он просто опустился от горя. Но теперь, чувствуя этот голод в своих жилах, я понимаю... Он всё отдавал мне. Сунохара сжимает кулаки: —Он буквально вырывал куски из своего "ядерного реактора", чтобы заправить твой. Он уменьшался, чтобы ты мог расти. Его клетки... они просто переваривали сами себя десять лет подряд. —Да. Поэтому, когда Томоё начала приходить к нему и готовить, она фактически спасала его от голодной смерти. Она видела, что он истощен до предела. А теперь, когда он живет у Шино-сан... (Томоя слабо улыбается) Бабушка Шино пишет, что он начал "расправляться". Он снова ест как Оказаки. Его голос окреп, плечи развернулись. Он возвращается к жизни, которую поставил на паузу ради меня. Акио кладет руку на плечо Сунохары, его голос непривычно серьезен: —Запомни это, Ёхэй. Быть мужчиной нашего рода — значит быть Атлантом. Твой дед Наоюки держал небо над Томоей ценой собственного тела. Он не был слабым. Он был самым сильным из нас, потому что выжил на пустом баке ради будущего. —Папа, давай навестим его...дедушку Наоюки? —А давай. Томоя и Сунохара стоят на крыльце дома Наоюки. Ёхэй сутулится, пряча лицо в воротник куртки, слыша баритон своего отца, который звучит глухо: — Знаешь, Ёхэй... я ведь тоже ненавидел своего отца. Годами. Я думал, что мы с ним из разных миров. А потом понял, что мы — одно целое, просто сломанное в разных местах. Теперь твоя очередь. — Ты ведешь меня к дедушке... Это звучит так странно. Будто я вхожу в финал какой-то длинной саги. Они заходят внутрь. Наоюки, постаревший, но с ясным взглядом, смотрит на вошедших. Мэй и Ушио тут же подбегают к нему: — О... Томоя. И... гости? — улыбается он им. — Отец, знакомься. Это Мэй и Ёхэй. Твои внуки из... скажем так, из далекого будущего. Наоюки гладит Мэй по голове, затем внимательно смотрит на Сунохару и пожимает ему руку: — Эти девочки очень милые. И что удивительно, Ёхэй-кун, ты выглядишь точно как Томоя в те дни, когда он ещё умел улыбаться. Те же плечи, тот же взгляд... Но лицо у тебя мягче. Видимо, милота Нагисы-кун немного сгладила нашу суровую породу. Сунохара впервые за последнее время выпрямляется, чувствуя странное тепло: — Здравствуйте... дедушка. —У тебя теперь трое детей, Томоя. Я так горжусь тобой. Если бы Ацуко осталась в живых, мы бы тоже родили троих. Во дворе пекарни Фурукава Акио устанавливает камеру на штатив. Нагиса поправляет воротник Сунохаре, Санаэ держит поднос с хлебом, Шино Мэй и Ушио сидят впереди. В центре — Томоя и Наоюки, стоящие плечом к плечу. Сунохара встает за ними, замыкая композицию. Акио кричит: — Так, банда! Всем смотреть в камеру и не сутулиться! Санаэ, не плачь в кадр, объектив запотеет! Сунохара тихо говорит: — Эй, Оказаки... то есть, папа. Спасибо, что привез нас к нему. — Не за что, сынок. Просто теперь на фото будет сразу три поколения сутулых синеволосых парней. Исторический момент. Вспышка. На снимке — большая, странная, но наконец-то цельная семья. В это же время в загоне у дома Фуджибаяши Макарон Нуэратуришия сидит в грязи, пытаясь сохранить остатки достоинства. Ботан подходит к нему и начинает ласково тереться пятачком о его бок, признавая в нем своего "сына". —О нет... Оказааки сейчас обнимает дедушку, а меня облизывает кабан... Моя кармическая трансформация достигла дна. Его пятачок такой мокрый... Почему природа так жестока?! Ботан хрюкает: — Пухи-пухи! (Перевод: "Добро пожаловать в стадо, сынок. Завтра научу тебя искать трюфели в саду у Кё".) — ПУ-ХИ-И-И-И! — раздается крик отчаяния Макарона, который все принимают за радостное похрюкивание.