Глава 1. Окуляры Безмолвия.

Осень 1956 года. Кабинет секретаря ЦК КПСС. Коробка лежала на столе, как немой укор. Простая, деревянная, пахла казённым лаком и пылью спецхрана. Михаил Андреевич Суслов снял очки в простой оправе, протёр платком переносицу — там уже прорезались две красные, упрямые вмятины. Он взял коробку. Вес был неожиданным, ощутимым, будто внутри лежал не оптический прибор, а кусок свинца. Или льда. Под крышкой, на вате, покоилось пенсне. Оправа — стальная, без излишеств. Стекла, толстые, чуть мутноватые, даже в свете настольной лампы не давали бликов. Они поглощали свет. Сотрудник КГБ, доставивший коробку, пробормотал что-то об «экспериментальном образце» для «повышения чистоты анализа документов». Сказал, что линзы изготовлены из особого кварца, найденного геологами на севере. Суслов знал, какие «геологи» искали полезные ископаемые на севере и в каких шахтах. Знак «НИИ-5» на внутренней стороне оправы подтверждал догадку: спецлаборатория, «шарашка». Значит, сделано руками таких же, как те, чьи дела он только что визировал к отправке в архив. Или в свое время на расстрел... Он приподнял пенсне. Холодок от стекол коснулся кожи. Он на мгновение задержал дыхание, потом надел. Зацепил дужки за переносицу, поправил. Мир не изменился. Или изменился полностью. Шум в ушах — тот самый, что преследовал его с прошлой недели, с тех пор как окончательно утвердили резолюцию по Венгрии, — стих. Не постепенно, а разом. Будто кто-то выключил навязчивый, фонивший приёмник. Тишина обрушилась плотная, ватная, абсолютная. Он моргнул. Стопка докладов на столе — сводки, письма, шифротелеграммы — не просто лежала. Она структурировалась. Его взгляд, скользнув по заголовкам, сам выстроил их в логическую цепочку: «Доклад посла» (причина), «Мнение МИД» (реакция), «Предложения ГРУ» (решение), «Список неблагонадёжных в творческих союзах» (последствия). Каждый документ излучал едва уловимый свет. Одни — ровный, тускло-серебристый, знак ортодоксальности. Другие — с мерцающими, болезненными всполохами. Там, в тексте, прятались оговорки, сомнительные метафоры, не та ссылка на классика. Ересь. Он повернул голову к окну. Осенние сумерки, жёлтые огни «Москвы». Никакой тоски, никакого привычного осеннего чувства бренности, которое он всегда подавлял усилием воли. Просто — освещение. Недостаточное для чтения. Его пальцы нащупали на левой руке гладкую металлическую полоску — простое, без украшений, стальное кольцо на мизинце. Оно было тёплым. Теплота медленно поднималась по руке, растворялась где-то в затылке, за стеклами пенсне. Зрение становилось ещё острее. Это работает, — констатировал он про себя, без восторга. Просто констатация факта, как когда-то в двадцатые, на том первом, тайном семинаре. --- Тогда, в 1921-м, ему было девятнадцать. Не 11, как в сказках про английских волшебников. Его вызвали не куда-нибудь, а в кабинет к уполномоченному из ЦК по работе с комсомолом. Человек в кожанке, с умными, жёсткими глазами, положил перед ним лист, испещрённый противоречивыми цитатами из Плеханова, Маркса и какого-то эсера. «Синтезируй, — сказал. — Убери противоречие. Найди единственно верную линию». Это был тест. Он тогда не знал, что его дар — не в красноречии, а в самой архитектуре мысли. Он прочитал. И увидел не слова, а каркас. Каркас был кривым. И он мысленно, холодно и ясно, вырвал лишние балки — те самые «но», «однако», «с другой стороны». Оставил только прямые, несущие конструкции. Получился ясный, неоспоримый вывод. Человек в кожанке долго смотрел на него. «Пойдёшь со мной». Так он попал не в институт, а на «спецкурс». Где-то за Уралом, в старом, насквозь промороженном поместье, превращённом в «Особую школу №5». Колдовстворец. Не школа чудес. Школа выживания и переделки мира. Его сокурсниками были не дети, а такие же, как он, взрослевшие в Гражданскую: бывший юнкер, научившийся гасить звук выстрела жестом; девушка с Волги, умевшая по шелесту бумаги определять, лжёт ли пишущий; угрюмый сибиряк, вызывавший иней на стёкла в июльскую жару. Их учили не махать палочками — это считалось буржуазным. Магия была в кольце, в жесте, в слове, воле. Его направление назвали «Теоретическое конструирование». По сути — ментальная архитектура. Идеи как материя. Логика — инструмент. Они изучали, как мысль обретает вес, как метафора заражает умы, как можно построить в коллективном сознании прочное, неразрушимое здание догмы. Учили и защите: как находить «трещины» в чужой идеологической конструкции и расширять их до обрушения. Последний экзамен он сдавал в 1924-м, как раз когда умирал Ленин. Его дипломная работа была посвящена методам нейтрализации троцкистских тезисов в массовом сознании. Он получил отлично. Кольцо на мизинце — холодное тогда, просто кусок железа — выдали вместе с дипломом. «Инструмент. Не потеряй». --- Стук в дверь вернул его в кабинет. Вошёл помощник, молодой, подобранный, с аккуратной папкой. — Михаил Андреевич, материалы по творческим союзам. И письмо из Союза писателей, личное, на ваше имя. — Положите туда. Голос прозвучал ровно, без привычной суховатой картавинны. Помощник мельком взглянул на него, на новое пенсне, ничего не понял, положил бумаги на край стола и вышел. Суслов взял письмо. Конверт, обычный казённый. Взгляд через линзы пенсне показал: отправитель — Константин Симонов. Человек в целом свой, но… Свет от конверта был неровным. Там внутри горела тревога, замаскированная под лояльность, и слабая, но упрямая надежда что-то изменить. Ересь надежды. Он вскрыл конверт перочинным ножиком, развернул лист. Текст заструился. Буквы остались буквами, но между ними, в промежутках строк, заплясали тени. Альтернативные смыслы. То, что хотел сказать, но не сказал автор. То, что можно было понять, если читать между строк. «Просим рассмотреть… надеемся на понимание… в духе решений XX съезда…» А между строк светилось другое: «Мы боимся. Не доверяем. Пытаемся найти лазейку. Ищем слабину в системе». Раньше он бы прочитал, взвесил, почувствовал раздражение или холодную насмешку. Сейчас — ничего. Только ясная картина: вот точка давления. Вот слабое звено в аргументации Симонова — ссылка на «творческую свободу», понятие не прописанное ни в одном Уставе. Значит, можно бить. Не по личности. По конструкции. Он отложил письмо. Взял красный карандаш. Кольцо на мизинце было горячим. Он смотрел на текст через пенсне, и карандаш сам находил места для пометок. Не «отказ», не «нецелесообразно». Чётко, по делу: «Позиция не соответствует генеральной линии по вопросу о партийности литературы, сформулированной в постановлении 1946 года. Предложение отклонить». Не эмоция. Не месть. Механика. Как в Колдовстворце, когда на практикумах они «чистили» старые, противоречивые гримуары, приводя магические формулы в соответствие с новыми, рациональными принципами. Он подписал. Поставил дату. Его рука не дрогнула. За окном окончательно стемнело. В кабинете было тихо. Шум мира не доходил сюда. Он снял пенсне. На переносице остались две глубокие, чёткие отметины. Мир не вернулся. Вернулся шум — далёкий гул города, скрип собственного кресла, собственное дыхание. Но краски не стали ярче, а холодок в груди, тот самый, что появлялся после жёстких решений, не растаял. Он положил пенсне обратно в коробку, потом передумал, оставил на столе, рядом с папкой «Венгрия. Итоговые доклады». Он знал, что произошло. Инструмент, созданный в подземельях системы для подавления хаоса, нашёл своего мастера. И мастер перестал быть просто человеком. Он стал функцией. Чистейшей, незамутнённой функцией контроля. В этом был ужас. И в этом — спокойная, ледяная сила. Завтра будет Пленум. Нужно будет говорить о международном положении, о бдительности, о единстве. Он взглянет на президиум, на зал, через эти стёкла. И увидит не лица, не эмоции — а сеть. Сеть связей, лояльностей, страхов, слабостей. И поймёт, куда нужно надавить, чтобы вся конструкция держалась твёрже. Он снова надел пенсне. Чтобы привыкнуть. Тишина сомкнулась вокруг него, как броня. Он открыл папку с венгерскими отчётами. Пора было работать. Пленум был театром, где каждый знал свою роль наизусть. Суслов сидел в президиуме, отодвинувшись в тень от массивной дубовой трибуны. На переносице давили стальные дужки. Зал — море стриженых затылков, серых пиджаков, редких проборов — был для него теперь не скоплением людей, а живой картой. Он смотрел через пенсне и видел не лица. Видел индекс лояльности. Над большинством депутатов стоял ровный, тускло-серый столб света. Без колебаний. Ортодоксия. Рядом с ним, на первом ряду, Никита Сергеевич что-то живо говорил Булганину, размахивая рукой. Над Хрущёвым клубилось марево — яркое, но беспокойное, с рывками в стороны, с вспышками импульсивного багрянца. Энергия действия, а не системы, — холодно отметил про себя Суслов. Недостаток теории. Над некоторыми, в основном из творческих или научных блоков, свет мерцал неровно, с зеленоватыми проблесками сомнения. Ересь тихой грусти. Были и тёмные, почти чёрные пятна — один-два человека в задних рядах. Те, кто внутренне уже отверг всё. Они не имели значения; система их выведет естественным путём, как шлаки. Докладчик на трибуне говорил о необходимости укреплять партийную дисциплину в свете международных событий. Слова были правильными. Но сквозь них, будто сквозь плохую печать, проступал другой текст. Докладчик боялся. Боялся, что его заподозрят в недостаточной жёсткости. Этот страх излучал липкий, желтоватый свет. Слабость. Суслов сделал пометку в блокноте простым карандашом: «Докладчик №3. Тон — верный, но за ним прослеживается личная неуверенность. Для ответственных поручений не подходит». Он не слышал дрожи в голосе — он её видел. И это было важнее. Их проверяли по-другому. В подвале Колдовстворца, в комнате, прозванной «Камерой Ясности». Там стоял древний, ещё дореволюционный аппарат — два кварцевых диска, между которыми пропускали рукописный текст. Если мысль автора была дисциплинирована, кристаллы звенели чисто, как хрусталь. Если в тексте таилась чужая воля, сомнение, ложь — звук становился хриплым, дребезжащим. Ему, Суслову, этот тест давался легче всех. Ещё на первом курсе он, просто взглянув на лист, мог указать пальцем на строку, которая «фонит». Преподаватель, суровый старик с лицом, изрезанным шрамами ещё от царских застенков, сказал тогда: «У тебя дар, Корчин. Не создавать, а видеть суть. Редкостный и бесполезный дар для художника. Но для цензора — идеальный». Он не обиделся. Он понял, где его место. Искусство других было созданием образов. Его искусство — приведением их к единому знаменателю. Внезапно в зале поднялся шум. Хрущёв, не дожидаясь конца выступления, встал и пошёл к трибуне, делая докладчику знак отойти. Тот замер, побледнев, потом засуетился, собирая бумаги. Над ним желтый свет страха вспыхнул ярче. — Товарищи! — начал Хрущёв, и его голос, грубоватый, полный народной хрипотцы, заполнил зал без микрофона. — Ну что мы тут мямлим про дисциплину! В Венгрии контрреволюционеры вешают коммунистов на фонарях! А у нас в некоторых головах — ещё розовые сопли! Суслов не шелохнулся. Он смотрел на Никиту Сергеевича. Пенсне превращало пламенную речь в логическую схему. Тезис (угроза), эмоциональное усиление (образ фонарей), переход к обвинению («розовые сопли» — намёк на либералов в зале), призыв к действию. Всё правильно. Но конструкция была грубой, сварена на живую нитку. Слишком много эмоционального шума, который пенсне гасило, оставляя лишь сухой каркас. Каркас был прост: нужна жёсткость. С этим Суслов соглашался. Но метод… Метод был крикливый, непредсказуемый. Он создавал не порядок, а вихрь. В Колдовстворце его первый наставник, маг-теоретик, которого все звали просто Старик, говорил: «Любая система стремится к равновесию. Революционный взрыв — это патология. Наша задача — не взрывать, а консервировать. Замораживать систему в состоянии идеальной, неизменной ясности. В этом высшая магия управления». Старик носил кольцо из горного хрусталя и мог часами сидеть, глядя на каплю воды, удерживая её в состоянии льда при комнатной температуре. Сила воли. Абсолютный контроль. Хрущёв был полной его противоположностью — пар, кипяток, брызги. — Надо не дисциплину обсуждать, а головы поворачивать в нужную сторону! — гремел Хрущёв, ударяя кулаком по трибуне. — Кто не с нами — тот против нас! Это Ленин учил! В зале зааплодировали. Свет над большинством депутатов вспыхнул ровным, одобрительным серебром. Над некоторыми — теми, что с зелёными проблесками, — мерцание стало нервным, болезненным. Они хлопали громче всех, пытаясь слиться с общим хором. Страх — лучший катализатор ортодоксии. Суслов тоже поднял ладони, соединил их в сухих, негромких хлопках. Его лицо было непроницаемо. Внутри не было ничего — ни одобрения, ни раздражения. Был анализ. Н.С. берёт курс на закручивание гаек после короткой оттепели. Это создаст напряжение в аппарате. Надо будет усилить контроль за идеологическими институтами, предварительно выявив слабые звенья. Письмо Симонова — как раз симптом. Надо готовить проект постановления по литературе. Общий, жёсткий. Пленум шумел, гудел, принимал резолюции. Суслов сидел в своей тишине, за стёклами пенсне. Он был единственным магом в ЦК, и это была его величайшая сила и величайшая пустота. Он мог видеть механику власти, как инженер видит чертёж двигателя. Но шум этого двигателя, его человеческий гул, его запах пота и страха — всё это осталось за барьером холодного кварца из норильской шахты. Когда заседание объявили закрытым, он снял пенсне. Звук накатил на него сразу: громыхание кресел, гул голосов, смешки, кашель. Это было почти болезненно. Он положил пенсне в футляр, спрятал его во внутренний карман пиджака. На переносице горели две красные точки. По коридору, направляясь к лифту, он услышал за своей спиной сдавленный разговор: — Михаил Андреевич сегодня что-то… необычный. Молчал всё заседание. — А он и всегда молчит. Но сегодня… будто вообще не здесь был. Он не обернулся. Пусть говорят. Его задача — не быть своим, а быть необходимым. Столпом. Холодной, незыблемой точкой в меняющейся политической погоде. В своём кабинете он запер дверь. Достал пенсне, положил на зелёное сукно стола. Смотрел на него. Артефакт. Орудие. Дар и проклятие. Он потёр переносицу, чувствуя боль. Потом открыл сейф, достал папку с грифом «Сов. секретно». «Предложения по усилению идеологической работы в свете решений Пленума». Он надел пенсне. Тишина вернулась. Он открыл папку, взял ручку. Работа продолжалась. В тишине. В совершенной, ледяной ясности. Доклад по литературе был готов к утру. Тридцать семь страниц плотного, выверенного текста. Суслов перечитал его подряд, не снимая пенсне, и не нашёл ни одной смысловой щели, куда могло бы просочиться двоемыслие. Каждая цитата — уместна. Каждый вывод — неопровержим. Каждая рекомендация — механична и безальтернативна, как движение шестерни. Он откинулся в кресле. За окном уже светало, серый ноябрьский рассвет заливал Моховую тусклым молоком. Глаза болели, но боль была отдалённой, как сигнал из другого помещения. Усталость тела не касалась сознания — оно, запертое в кварцевой линзе, продолжало работать с холодной ясностью станка. Он снял пенсне. Мир на миг поплыл, в уши ворвался уличный гул — первые трамваи, рёкторы машин. Потом зрение восстановилось, и он увидел на тыльной стороне левой ладони тонкую, едва заметную сетку синих прожилок. Они пульсировали в такт биению сердца. Он сжал руку в кулак — прожилки побледнели, но не исчезли. Побочный эффект. Контакт с артефактом менял не только восприятие. Первое кольцо, выданное в Колдовстворце, было из простого железа. Оно жгло кожу при первой же попытке сфокусировать через него волю. «Боль — индикатор, — говорил Старик. — Она показывает, где твоё естество сопротивляется дисциплине. Где хаос. Надо приучить тело к порядку, как приучают мышцу к нагрузке». Месяц его пальцы под кольцом были покрыты волдырями. Он терпел. Потом кожа грубела, краснела, наконец — принимала форму. Боль ушла. Осталось лишь ровное, согревающее ощущение связи. Иной раз, уже после выпуска, работая в контрольной комиссии, он ловил себя на том, что вращает кольцо на мизинце, размышляя над доносом или характеристикой. Металл слегка теплел, помогая отделить факт от вымысла, благонадёжность — от скрытой склонности. Это был хороший, предсказуемый инструмент. Пенсне — нечто иное. Оно не обжигало. Оно замораживало. Раздался осторожный стук. Вошёл помощник, Дмитрий, с папкой утренней почты и стаканом чая в металлическом подстаканнике. Лицо юноши было бледным, под глазами синева. — Михаил Андреевич, вам телеграмма из Ленинграда. От товарища Фролова. — Положите. — И… просил передать Александр Трифонович Твардовский. Просил пять минут. Суслов медленно поднял глаза. Помощник стоял, чуть сгорбившись, его пальцы нервно перебирали угол папки. Через пенсне Суслов не видел усталости юноши. Он видел нечто иное: над головой Дмитрия колебалась аура тревожного, жёлто-зелёного света. Внутри неё пульсировало тёмное ядро страха. Не общего страха перед системой, а конкретного — перед этим кабинетом, этим столом, этим немым человеком в пенсне. Страх был направленным, как луч. — По какому вопросу Твардовский? — спросил Суслов. Его голос прозвучал ровно, без интонации. — Не сказал, Михаил Андреевич. Говорит, по личному. Очень просит. «Личное» в устах главного редактора «Нового мира» могло означать что угодно: от ходатайства за поэта до попытки спасти очередную рукопись от разгрома. Свет вокруг Твардовского наверняка был сложным — пёстрым, с вкраплениями упрямого алого. Разговор с ним требовал энергии. Суслов почувствовал, как холодок от пенсне проникает глубже, в основание черепа, гася зарождающуюся там усталость и — что важнее — любопытство. — Пусть подойдёт через час. Не раньше. — Слушаюсь. Дмитрий вышел, стараясь не стучать каблуками. Суслов взял телеграмму из Ленинграда. Короткий, сухой текст о «настроениях в писательской организации» после венгерских событий. Имена, оценки: «колеблется», «высказывается неопределённо», «сохраняет лояльность». Бумага в его руках под пенсне оживала: рядом с фамилиями вспыхивали миниатюрные, словно нарисованные невидимыми чернилами, значки. Восклицательные знаки. Вопросительные. Тире. Это была его собственная, мгновенная классификация, подсказанная артефактом. Он взял карандаш и прямо на полях телеграммы начал ставить резолюции. «Изъять из актива». «Взять на заметку». «Запросить подробную характеристику». В Колдовстворце был предмет — «Доска Связей». Большой лист слюды, на котором с помощью специальных чернил и кольца можно было визуализировать связи между концептами, людьми, событиями. Он всегда преуспевал в этих упражнениях. Пока другие пытались начертить красивые, симметричные схемы, он строил жёсткие иерархические пирамиды. В его схемах не было лишних линий. Каждый элемент имел одно назначение и одну связь — с элементом выше. Преподаватель, оглядывая его работу, хмыкал: «Беспощадная логика, Корчин. Но жизнь, она грязнее, запутаннее». Он и тогда не понимал, зачем нужна эта грязь. Запутанность — это слабость. А слабость ведёт к распаду системы. Через час, минута в минуту, в кабинет вошёл Твардовский. Высокий, крупный, с лицом уставшего крестьянина, он казался чужим в этом казённом пространстве. Он нёс в себе запах табака, типографской краски и чего-то ещё — нервной, творческой энергии, которую пенсне Суслова фиксировало как плотное, беспокойное марево охристых и багровых оттенков. — Михаил Андреевич, здравствуйте, простите за беспокойство, — начал Твардовский, садясь на краешек предложенного стула. Суслов кивнул, не предлагая руку. Он наблюдал. Аура Твардовского колыхалась, откликаясь на каждый его внутренний импульс. Видно было, как он сдерживается, как подбирает слова. — Дело в том, что у нас в журнале готовится к печати материал, одна повесть… Молодой автор, но очень перспективный. И тут возникли… ну, вопросы у некоторых товарищей из Главитреда. Говорят, отдельные моменты можно трактовать как пессимистичные. — Название? Автор? — отрезал Суслов. Его голос прозвучал тихо, но в тишине кабинета — как удар лезвия по бумаге. Твардовский назвал. Суслов мысленно проверил имя по внутреннему списку. Ничего. Молодой, неизвестный. Риск минимальный. Но принцип важнее. — В чём суть претензий? Конкретно. — Ну, как бы… изображение деревни, трудности послевоенных лет… Не хватает, по мнению рецензентов, жизнеутверждающего начала. Свет вокруг Твардовского вспыхнул алым. Он лжёт. Не полностью, но умалчивает. Повесть, видимо, не просто «пессимистична». Она — о другом. О чём-то, что не вписывается в «жизнеутверждающее начало». — У вас на столе лежит моя статья о партийности в литературе, — сказал Суслов, не повышая голоса. — Прочтите. Если после этого у вас останутся сомнения в правильности решения Главитреда, изложите их письменно. К делу. Он не стал говорить, что статья уже утверждена к печати и через неделю станет руководящей директивой для всех редакций. Пусть прочтёт и поймёт сам. Твардовский замер. Его крупные руки сжались на коленях. Аура дрогнула, багрянец на миг сменился всплеском серой, безнадёжной усталости. Он всё понял. — Я… я прочту, Михаил Андреевич. Спасибо за уделенное время. — Успехов в работе. Твардовский вышел, тяжело ступая. Суслов смотрел ему вслед. Дверь закрылась. В кабинете снова воцарилась та тишина, которую приносило с собой пенсне. Тишина без человеческого эха. Он подошёл к окну. Внизу, на улице, он увидел выходящего из подъезда Твардовского. Тот остановился, достал портсигар, с трудом прикурил на ветру. Плечи его были ссутулены. Суслов наблюдал за этой маленькой, живой фигурой, пытаясь поймать в себе отзвук чего-то — сожаления? торжества? пустоты? Вместо этого он ощутил лишь лёгкое давление на переносице и холодную ясность в голове. Решение было правильным. Система фильтрации должна работать без сбоев. Один пропущенный «пессимистичный» текст мог стать трещиной. А из трещины рождается ересь. На выпускном экзамене ему достался для «очистки» старый дневник попа-расстриги, найденный в архивах ЧК. Текст был ядовит, полон мистицизма и ненависти к новому миру. Задача была не просто понять его, а нейтрализовать — построить поверх чуждой смысловой конструкции свою, железобетонную. Он работал всю ночь. К утру от дневника осталась лишь голая хронология событий, лишённая всех оценок и эмоций. Комментарии Суслова, занимавшие теперь большую часть листа, сводили бредни попа к «типичным для разложившегося сословия суевериям, исторически обречённым». Преподаватель, проверяя работу, покачал головой: «Живого места не оставил. Технически безупречно. А где ты сам, Корчин? Где твоё отношение к этому тексту, кроме как к объекту уничтожения?» Он тогда честно не понял вопроса. Его отношение и заключалось в уничтожении угрозы системе. Любая другая «личная» позиция была бы субъективизмом, а значит — слабостью. Он отвернулся от окна. Пора было ехать на совещание в Отдел культуры. Он снял пенсне, спрятал его во футляр, сунул в карман. Надевая пальто, он поймал своё отражение в тёмном оконном стекле. Бледное лицо, глубокие складки у рта, два красных пятна на переносице. Глаза, обычные, человеческие, уставшие. На мгновение ему показалось, что в этом отражении он выглядит старше. И пустее. Он погасил свет и вышел из кабинета. В коридоре его обогнал молодой курьер, с размаху несший пачку газет. Парень, не заметив Суслова, чуть не задел его плечом, смущённо выдохнул: «Ой, простите!» Суслов отшатнулся. Мимолётное касание, тёплое, живое, обожгло его сквозь ткань пиджака, как током. Он кивнул, ничего не сказав, и пошёл дальше, к лифту, чувствуя, как след от этого касания медленно тает на коже, уступая место привычному, ровному холоду. Совещание в Отделе науки и культуры затянулось до вечера. Обсуждали пятилетний план по палеонтологии — цифры, финансирование, цели. Суслов сидел во главе стола, слушал, изредка делая пометки в блокноте. Пенсне лежало в кармане, в футляре. Здесь оно было не нужно, даже опасно. Здесь говорили о конкретике, о тоннах породы, о метрах раскопок. Но даже без артефакта он видел больше, чем другие. Докладчиком был директор одного из академических институтов, учёный с мировым именем. Он говорил увлечённо, размахивая руками, рисуя в воздухе образы древних ящеров. Суслов смотрел на него и видел другое: человека, искренне верящего в прогресс науки, но абсолютно наивного в вопросах власти. Его свет был ровным, тёплым, янтарным — свет чистого знания, не омрачённого сомнениями или интригами. Безопасен, — мысленно заключил Суслов. И полезен. Таких надо беречь, но держать подальше от аппаратных игр. Когда слово дали ему для итогового заключения, он встал. Говорил негромко, без эмоций, возвращая разговор в русло партийных задач. «Советская палеонтология должна не только открывать прошлое, но и утверждать материалистическое понимание истории жизни. Каждая находка — доказательство правоты диалектического метода». Он видел, как лица учёных за столом теряли оживление, становясь внимательными и осторожными. Слова делали своё дело — обезличивали энтузиазм, встраивали его в систему. Именно так, в тишине кабинета, к нему впервые привели Ефремова. Не Ивана Антоновича — писателя, а Ефремова — учёного, вернувшегося из монгольской экспедиции с ящиками окаменелостей и странными, смутными отчётами о «геологических аномалиях». Тогда, в конце сороковых, они говорили долго. Ефремов, гигант с проседью и умными, усталыми глазами, не был маглом. Он был чем-то иным: человеком с настолько обострённым восприятием мира, что граница между материей и её скрытыми свойствами для него была тонкой, как папиросная бумага. Он не колдовал кольцом. Он видел память камня, чувствовал течение времени в пластах земли. Его научные гипотезы часто граничили с ересью для догматиков от науки, но были безупречно материалистичны по форме. Суслов это ценил. В Ефремове он видел родственную душу — человека, который тоже стремился привести хаос к порядку, но делал это через познание, а не через запрет. Он стал его негласным покровителем. Защищал от нападок ревнивых академиков, пробивал финансирование для рискованных экспедиций в Гоби, закрывал глаза на некоторые «фантастические» элементы в его романах. «Туманность Андромеды» была не просто утопией. Для Суслова это был чертёж будущего — рационального, построенного на знании, а не на чуде. Мир, где такая вещь, как магия, либо будет окончательно изучена и поставлена на службу, либо окажется ненужной. Оба варианта его устраивали. После совещания, уже в приёмной, секретарь передала ему конверт без марки и штемпеля, доставленный курьером из Академии наук. В конверте лежала короткая записка, написанная знакомым, размашистым почерком: «Михаил Андреевич, вернулся. Нашёл кое-что интересное по тому «особому» кварцу. При случае покажу. И.Е.» И несколько фотографий: снимки скальной породы в разрезе, где жилами проступали кристаллы того же мутного, светопоглощающего вида, что и стёкла его пенсне. На обороте одной из фотографий было карандашом: «Месторождение «Восток-2», образец №7. Свойства аналогичны предоставленным вами образцам, но интенсивность на порядок выше. Требует изоляции.» Суслов медленно разорвал записку и фотографии, подошёл к камину, которого никогда не растапливали, и бросил клочки в чёрную пасть топки. Сверху прикрыл их обычным бюллетенем ТАСС. Ефремов понимает слишком много. Но он молчалив. И он нужен. Эта мысль не была благодарностью. Это был расчёт. Гении, полезные системе, — большая редкость. Их надо ценить, как ценят уникальное оборудование. Вечером его вызвали к Хрущёву. В просторном кабинете персека пахло лакированным деревом, дорогим табаком и яблоками — на столе стояла ваза с антоновкой. Хрущёв ходил по ковру, энергично жестикулируя. — Михаил Андреевич! Садись! Слушай сюда! — он обрушился на него потоком мыслей о предстоящем визите зарубежной делегации, о необходимости показать «морально-политическое единство советского народа», о глупостях некоторых художников, которые «малюют чёрные квадраты вместо здоровых колхозниц». Суслов сидел, отставив чашку с недопитым чаем, и кивал. Без пенсне он был просто Суслов — идеолог, секретарь ЦК, «серый кардинал». И в этой роли он был неуязвим. Даже если у Хрущёва где-то в глубине сознания шевелилось смутное подозрение, что с этим необычайно проницательным, бесстрастным человеком что-то не так, оно не имело выхода. Как обвинить кого-то в магии? Это звучало бы как бред. И Суслов это знал. Его сила была в его полной человеческой нормальности для внешнего мира. Магия заключалась не в полётах на метле, а в умении всегда быть на нужном месте, говорить нужные слова и видеть структуры, невидимые для других. Никаких доказательств. Только результат. — И насчёт этого твоего протеже, Ефремова, — вдруг переключился Хрущёв, тыча пальцем в его сторону. — Ты его там протолкнул в академики, он книги свои пишет… Это всё хорошо. Только чтобы он там в космосах своих коммунизма не развесистого нарисовал, а нашего, крепкого, колхозного! Понял? — Он материалист, Никита Сергеевич, — ровно ответил Суслов. — Его фантастика стоит на твёрдой научной основе. Пропагандирует веру в прогресс и силу разума. Что полностью соответствует линии партии. — Ну, раз ты за него ручаешься… — Хрущёв махнул рукой, тема была исчерпана. Он не понимал Ефремова, но доверял Суслову в вопросах идеологической чистоты. Это была лучшая защита. Возвращаясь ночью на дачу по тёмной, уже пустынной Рублёвке, Суслов смотрел в окно «ЗИМа». Фары выхватывали из мрака стволы сосен, мелькающие столбы. Он думал о кристаллах из «Востока-2». Если интенсивность свойств выше, значит, где-то существует руда, способная не просто гасить эмоции носителя, а, возможно, подавлять волю других. Оружие. Или инструмент абсолютного контроля. Мысль была одновременно пугающей и соблазнительной. Надо поручить Ефремову тихое, дополнительное исследование. Под грифом «палеоклиматология». И поставить над ним наблюдателя из своих, из тех, кто прошёл через Колдовстворец и понимает, с чем имеет дело. Его никогда не называли по фамилии в стенах школы. Там у всех были учебные псевдонимы, взятые из старых, дореволюционных гримуаров. Его псевдоним был «Корчин» — по названию редкого уральского мха, растущего на камнях и вытягивающего из них соки для жизни. Ирония, которую он оценил лишь годы спустя. Когда он вернулся в «большой мир», к своей настоящей фамилии, то первое время ловил себя на том, что не сразу откликается на «Суслов». «Корчин» был тем, кто видел суть. «Суслов» должен был стать тем, кто её скрывает, облекает в приемлемые формы. Это тоже была магия — магия мимикрии. Машина остановилась у ворот дачи. Шофёр открыл дверь. Суслов вышел, вдыхая холодный, хвойный воздух. В доме горел одинокий свет в его кабинете. Он поднялся на второй этаж, сел за письменный стол. Достал из сейфа пенсне, надел его. Тишина обволакивала его, смывая остатки дневных разговоров, голос Хрущёва, запах яблок. Перед ним лежал чистый лист. Он взял ручку. Завтра нужно было подготовить проект директивы о повышении роли философской науки в борьбе с буржуазной идеологией. Работа ждала. И где-то на краю сознания, за барьером кварцевых стёкол, теплилась крошечная, почти неосязаемая мысль. Мысль о том, что Ефремов, глядя в телескоп или на срез породы, возможно, ищет то же, что и он — порядок. Но учёный ищет его во вселенной, а маг — в человеческих головах. И неизвестно, какая задача сложнее. Он наклонился над листом и начал писать. Чётко. Без эмоций. Словно вытравливая любую возможную ересь из самого языка, которым предстояло говорить о будущем.