Глава 2. Кристаллизация.

Первое заседание комиссии по рассмотрению «отдельных вопросов культурной политики» после Пленума прошло вяло. Сидя в президиуме малого зала, Суслов наблюдал, как скучающие чиновники из Министерства культуры перебирают бумаги. Несколько раз взгляд его невольно возвращался к подоконнику, где стояла небольшая, ничем не примечательная коробка из-под конфет «Мишка на Севере». В ней, завернутый в суконную тряпицу, лежал новый образец — темно-серый, шероховатый сросток кристаллов, доставленный накануне вечером из Академии наук без всяких сопроводительных документов. Курьер сказал только одно слово: «Ефремов». Образец он ещё не трогал. Откладывал, как откладывают неприятное, но необходимое лекарство. Он чувствовал его даже отсюда, через три ряда стульев и корпус коробки: слабый, но настойчивый холодок, тянувшийся к переносице, где под кожей уже проступало постоянное, ломотное ощущение — след от дужек пенсне. В Колдовстворце, после официальных занятий, был час «вольной практики». Большинство шло в библиотеку или в лаборатории. Но некоторые — те, кому нужно было выжечь излишек грубой, неоформленной силы — отправлялись на Открытый полигон, где испокон веков шла игра на вырванных с корнем деревьях. Играли не на мётлах — это считалось глупым, неустойчивым и, главное, буржуазной привычкой, свойственной какому-нибудь Хогвартсу. Ритуал поднятия дерева требовал от команды из трёх человек слаженной работы: один парализует корневую систему ударом жезла, двое других концентрированной волей выворачивают его из земли и на лету обрубают мелкие ветви. Получалась тяжеленная, неуклюжая «палка» в три обхвата толщиной, управлять которой можно было только сообща, всем телом и волей. Игра после Революции едва не была запрещена — как «расточительная, не отвечающая задачам восстановления народного хозяйства». Её спасло лишь то, что военные маги в рапорте написали: «Упражнение развивает навыки коллективного управления крупногабаритными объектами в воздушной среде, что может быть применено в логистике». Игру сохранили, лишив её всякого намёка на веселье. Теперь это была не игра, а учение. Каждое падение, каждое столкновение деревьев разбирали на разборах как происшествие. Его команда — «Корни» — почти всегда выигрывала. Не потому, что они лучше летали. А потому, что он, ещё тогда, научился видеть слабые места в построении противника и холодно, без азарта, направлял свою тяжёлую сосну в точку, где их связка давала трещину. После матча, когда другие катались по траве, смеялись и хвастались, он отходил в сторону, растирая онемевшие руки. Его ладони были в ссадинах и занóсах. Преподаватель, наблюдавший за играми, как-то сказал ему: «Ты играешь, чтобы победить. А они — чтобы летать. В этом разница между управленцем и специалистом. Помни её». — Михаил Андреевич, позвольте ваше мнение… Вопрос из зала вернул его в настоящее. Докладчик, заведующий отделом агитации, смотрел на него ожидающе. Видимо, только что закончил что-то говорить о необходимости новых лозунгов для молодёжи. — Материал сыроват, — отчеканил Суслов, даже не глядя в лежащие перед ним тезисы. Он слышал интонацию докладчика — в ней была трель неуверенности. Этого было достаточно. — Акцент должен быть не на «романтике дальних странствий», а на трудовом долге перед Родиной. Переработать. Докладчик кивнул, смущённо покраснев. Заседание пошло дальше. Через час, вернувшись в кабинет, Суслов первым делом подошёл к окну, взял коробку. Холодок усилился, превратившись в лёгкое, но отчётливое давление на лоб. Он развернул тряпицу. Кристалл был невзрачным, похожим на кусок грязного льда. Но внутри, в глубине, пульсировал тусклый лиловый свет. Он взял его в левую руку. Металл кольца на мизинце мгновенно раскалился, и сквозь него в нервные окончания ударила волна — не боли, а… пустоты. Острой, бездонной. Перед глазами на миг пропали цвета. Звуки из коридора стали плоскими, как из дешёвого репродуктора. Он увидел свою правую руку, лежащую на столе, и не почувствовал её. Она была как чужой предмет, деревянный макет. Это было знакомое чувство. Ещё в школе, на занятиях по «нейтрализации магических угроз», им давали в руки подобные кристаллы — меньшие, слабые. Их называли «камнями отрешения». Задача была проста: удержать как можно дольше, не позволив внутреннему «я» раствориться в безразличии, которое они излучали. Это была тренировка воли в чистом виде. Некоторые теряли сознание. Иной раз на третий день занятий ученик мог встать и молча уйти со школы, навсегда — его личность не выдерживала и гасилась, как свеча. Таких считали отчисленными по состоянию здоровья. Он всегда удерживал камень дольше всех. И замечал странную вещь: чем дольше он держал, тем яснее становились его мысли. Личные привязанности, сомнения, страх — всё это отступало, как шум отходящего поезда. Оставалась чистая, алмазная грань логики. Преподаватель, проверяя его, однажды мрачно заметил: «Ты не борешься с камнем. Ты с ним резонируешь. Это редко. И не говорится, к добру ли». Он положил кристалл обратно, завернул. Давление ослабло, мир вернулся, но каким-то приглушённым, будто запылённым. Он посмотрел на свои руки. На мизинце левой, под кольцом, кожа была не просто красной. Теперь это был чёткий, белесый шрам, повторяющий форму ободка. Как клеймо. Он долго смотрел на него, потом натянуто улыбнулся уголком рта. Ничего. Платформа должна быть устойчивой, даже если для этого нужно сжечь часть фундамента. Телефон на столе резко зазвонил, пронзив тишину. Это был прямой аппарат. Он снял трубку. — Слушаю. — Михаил Андреевич, это вас первый секретарь просит, — голос помощника Хрущёва звучал взволнованно. — Срочно, по вопросу о выступлении в ООН. Можете подойти? — Сейчас, — коротко бросил Суслов и положил трубку. Ефремов и его кристаллы могли подождать. Сейчас нужно было говорить о политике. О той политике, которую понимали «незатронутые». Он поправил пиджак, провёл рукой по лицу, сгоняя остатки странной анестезии, и вышел. В коридоре, по дороге в кабинет первого секретаря, он машинально сунул руку в карман, нащупывая футляр с пенсне. Твёрдый, холодный прямоугольник успокаивал. Сегодня, возможно, придётся надеть его. Чтобы увидеть, что на самом деле стоит за громкими словами о «мирном сосуществовании» и какие страхи прячутся в сердце того, кто будет их произносить от лица страны. Вечерний «ЗИМ» Суслова миновал КПП на Рублёвке и скрылся за высоким забором. Дача не была роскошной — стандартный двухэтажный дом из кирпича для чиновника его ранга. В прихожей, снимая пальто, он почувствовал странную тяжесть в правом кармане пиджака. Там лежал футляр с пенсне и, завернутый в тот же суконный лоскут, кристалл с «Востока-2». Казалось, холодок от него проникал сквозь ткань и свинец подкладки, достигая кожи. Он прошёл в кабинет, запер дверь. Выложил оба предмета на стол. Пенсне лежало знакомым холодным прямоугольником. Кристалл же, тусклый при свете настольной лампы, казался теперь не куском породы, а чем-то органическим, спящим. На мизинце левой руки кольцо отозвалось тихим, едва уловимым жжением — не сигналом опасности, а напоминанием о связи. Артефакты узнавали друг друга. Внизу, на первом этаже, послышались сдержанные шаги, голос жены, Елизаветы Александровны. Она спрашивала у домработницы, ужинал ли он. Голос был ровным, профессионально-спокойным — голос врача, привыкшего к чужим тревогам и умеющего их гасить. Он женился на ней в конце двадцатых, почти сразу после завершения основного курса Колдовстворца. Тогда это казалось логичным шагом: создать прочный, респектабельный тыл, семью как часть безупречной биографии. Она, сестра жены его тогдашнего помощника, была идеальной кандидатурой: умна, образована, дисциплинированна, из хорошей семьи. Никогда не лезла в его дела. Никогда не задавала лишних вопросов о тех неделях, что он «проводил в командировках», будучи ещё молодым преподавателем. Она родила ему сына, Револия, в 1929-м, а потом дочь, Майю. И словно между этими событиями пролегла невидимая, но прочная стеклянная стена. Он обеспечивал семью, перевёз в Москву свою мать, доживавшую свой век в тихой, чистой квартире на окраине. Он был образцовым мужем и отцом по всем внешним параметрам. Но его настоящая жизнь — жизнь «Корчина», мага-теоретика, а затем и архитектора идеологии — протекала где-то рядом, в параллельном, невидимом для них измерении. Они были «незатронутыми». Самыми дорогими и самыми далёкими из всех. Его собственная мать, простая крестьянка из Шаховского, обладала темным, природным знанием — не магией, а чем-то вроде обострённого чутья. Она могла по шелесту листьев предсказать погоду, по виду коровьего глаза — болезнь. Когда он, подростком, вернулся после первого тайного летнего сбора Колдовстворца (тогда это называлось «практикой в молодёжном лагере ЦК»), она долго молчала, а потом, подавая ему щи, сказала, не глядя в глаза: «Ты, Мишаня, холодком отдаёшь теперь. Словно из погреба вышел». Она чувствовала изменение в нём, но приписала его политической учёбе, «наукам». Позже, уже в Москве, она иногда смотрела на него тем же немым, всё понимающим взглядом, когда он, отвлекаясь от документов, машинально поправлял на мизинце простое, ничем не примечательное кольцо. Она ничего не спрашивала. И в этом её молчании была мудрость, которой он никогда не смог бы достичь своими заклинаниями. Она умрёт в начале семидесятых, тихо, во сне. На похоронах он будет стоять, прямой и сухой, ощущая не горечь, а ту самую ледяную пустоту, которую она когда-то угадала. Пенсне в тот день он не наденет. Но она и так была с ним. Телефон на столе резко зазвонил, заставив вздрогнуть. Это был прямой провод. Он снял трубку. — Суслов. — Михаил Андреевич, добрый вечер. Беспокоит Ефремов, Иван Антонович. Голос в трубке звучал спокойно, но в нём слышалась усталость, напряжение долгого дня, проведённого за микроскопом и книгами. — Я вас слушаю. — Касательно того образца. Вы ознакомились? — В общих чертах. Интенсивность, как вы и указали, ненормальная. На другом конце провода последовала пауза. Суслов представил себе Ефремова, сидящего в кабинете заваленном бумагами и образцами, его массивную фигуру, склонённую над аппаратом. — Михаил Андреевич, — заговорил Ефремов медленнее, тщательно подбирая слова. — Я проводил сопоставительный анализ с данными по аналогичным минералам из других регионов. Геологически его происхождение… противоречиво. Есть признаки воздействия, не объяснимые естественными процессами. Крайне высокое энергетическое напряжение в кристаллической решётке. Оно не распадается. — Что вы предлагаете? — спросил Суслов, его пальцы непроизвольно сжали трубку. — Изолировать место находки. Полностью. И… провести дополнительные исследования на месте. Силами специалистов, понимающих специфику. Таких, которым можно доверять. Слово «понимающих» Ефремов произнёс с особой смысловой нагрузкой. Он не знал о Колдовстворце в деталях, но догадывался о существовании «специалистов» иного профиля. Его научная интуиция, граничившая с проницательностью, била точно в цель. — Я оформлю соответствующие поручения, — сухо ответил Суслов. — Материал будет изъят. Продолжайте работу в прежнем режиме. Ваши выводы — только мне. — Понимаю. Разговор закончился. Суслов положил трубку. Мысль о том, что где-то в недрах существует целое месторождение такого камня, была одновременно пугающей и завораживающей. Это была сила. Голая, безличная, страшная. Её можно было выковать в оружие невиданной мощи — оружие, которое гасит не тела, а волю, память, саму возможность инакомыслия. Или можно было уничтожить, как уничтожили лаборатории нацистских магов в 45-м. Второе было безопаснее. Но партия… партия нуждалась в инструментах. Особенно сейчас. Завтра предстояла важная встреча с первым секретарём. Хрущёв, окрылённый успехом в Венгрии и первыми спутниками, грезил новыми, громкими победами на идеологическом фронте. «Мирное сосуществование» на словах и жёсткое противостояние на деле. Нужно было готовить почву, новые тезисы, новые контртезисы. Его отдел уже работал над проектом доктрины, которая, с одной стороны, допускала бы культурный обмен, а с другой — наглухо запирала бы умы от «тлетворного влияния». Это была ювелирная работа. Требовалась абсолютная ясность мысли. Он потянулся к пенсне, но взгляд упал на кристалл. Рука замерла в воздухе. Пенсне было проверенным инструментом, продолжением его воли. Кристалл… кристалл был диким, необузданным. Он подавлял эмоции не через дисциплину, а через грубое давление, через опустошение. Но давал ли он за это что-то большее? Он взял кристалл. Холодная волна прокатилась по руке, поднялась к плечу, залила основание черепа. Звуки дома — скрип половицы где-то наверху, приглушённый голос телевизора в гостиной — отступили, стали плоскими. Он видел стол, лампу, свои руки, но не чувствовал их температуры, не ощущал усталости в спине от долгого сидения. Мысль о Хрущёве, о завтрашнем докладе возникла в сознании кристально чётко, лишённая привычного фона раздражения или тревоги. Он видел не Никиту Сергеевича — человека, а «первого секретаря» — функцию, узел власти со своими слабыми местами: тщеславием, импульсивностью, страхом выглядеть недостаточно «прогрессивным» на мировой арене. Идеальная мишень для управляемого воздействия. Можно подготовить документ так, чтобы ключевые, сдерживающие тезисы были поданы как поддержка его, Хрущёва, «смелого курса». Это требовало виртуозной работы со смыслами. И его разум, очищенный холодом камня, уже выстраивал логические цепочки, находил нужные формулировки. Но где-то на периферии этой ледяной ясности теплился смутный, почти забытый сигнал. Сигнал от тела. Оно было здесь, в этом кабинете, а он смотрел на него как на посторонний объект. Лёгкая дрожь в пальцах, которой раньше не было. Учащённый, но неощущаемый пульс. Цена. Он положил кристалл, оттолкнул его от себя. Ощущение возвращалось медленно, будто кровь была замещена густым, холодным сиропом. В ушах зазвенело. Он сделал несколько глубоких вдохов, глядя на свои ладони. Шрам под кольцом горел. Внизу хлопнула дверь. Револий вернулся домой. Сын, названный в честь революции, служил в армии, потом учился где-то. У них не было общих тем. Сын жил в простом, человеческом мире, который отец охранял, но в котором уже не мог участвовать. Дочь, Майя, была ещё дальше — её интересы, её жизнь протекали за иными горизонтами. Суслов подошёл к сейфу, спрятал кристалл и пенсне. Завтра будет трудный день. Нужны были силы. Не магические — простые, человеческие. Он потушил свет в кабинете и вышел в коридор. Навстречу ему из гостиной вышла Елизавета Александровна. На её лице — обычная, сдержанно-внимательная улыбка. — Ужин на столе, Михаил. Ты поешь? — Сейчас, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло. Он поправил манжет, скрывая руку со шрамом. Он пошёл за ней в столовую, где под абажуром горел мягкий свет, на столе стояли простые, домашние блюда. Он сел, взял ложку. Еда не имела вкуса. Но он ел, кивал в ответ на её редкие, осторожные фразы о делах в институте, где она руководила кафедрой. Он выполнял ритуал. Ритуал нормальной жизни. За стенами этого дома, за забором дачи, простирался другой мир — мир борьбы, смыслов, тайн и ледяных кристаллов из норильских шахт. И он был его единственным полновластным хозяином и вечным пленником. А здесь, под светом абажура, он был просто мужем и отцом. Просто функцией в другой, маленькой системе. И эта система, он знал, тоже начала давать трещины. Холод проникал везде. Утро было серым, с колючей моросью, стучавшей в окно «ЗИМа». Суслов ехал в ЦК, механически глядя на мелькающие фасады. В правом кармане, рядом с портсигаром, лежал футляр с пенсне. В левом, глубже — завёрнутый в сукно кристалл. Он не прикасался к ним, но их присутствие ощущалось физически: два очага холода, два разных вида пустоты. В кабинете его ждала стопка новых документов: отчёт о лекциях в университетах, проект постановления по философским наукам, служебная записка о подготовке к Всемирному фестивалю молодёжи. Он разложил бумаги, надел пенсне. Мир сузился до текстов и их скрытой архитектуры. Он работал быстро, почти автоматически: «Утвердить», «Вернуть на доработку», «Запросить дополнительную информацию». Его резолюции были краткими, как хирургические разрезы. В середине дня позвонил помощник из аппарата Хрущёва: первый секретарь просил подготовить справку о настроениях в творческой среде в связи с его недавними высказываниями о «культе личности». «Особо — о тех, кто может попытаться использовать эту тему вразрез с интересами партии». Это был сложный заказ. Требовалось не просто составить список, а построить прогноз: кто из писателей, учёных, режиссёров увидит в критике Сталина зелёный свет для подрыва самих основ. Здесь требовалась не просто информация, а предвидение. Логики и опыта уже было недостаточно. Он закрыл дверь на ключ, отодвинул бумаги. Достал из левого кармана кристалл. Лоскут сукна упал на зелёное сукно стола. Камень лежал, тускло поблёскивая, как глаз незнакомого зверя. Суслов медленно накрыл его ладонью. Холод ударил не волной, а сразу, всей глубиной — будто рука погрузилась в ледяной шурф. Ощущение тела начало растворяться, отступая от сознания, как вода от берега. Звуки за дверью — голоса, шаги — превратились в абстрактный фоновый шум, лишённый смысла. Мысли, однако, не замедлились. Наоборот, они ускорились, но двигались теперь по каким-то новым, прямолинейным траекториям, без оглядки на сомнения, усталость, опасения. Перед его внутренним взором начали всплывать имена, лица, прочитанные когда-то строчки, услышанные обрывки разговоров. Но теперь они были не просто воспоминаниями. Они были точками в схеме. И он, освобождённый от груза эмоциональных оценок («талантлив», «неудобен», «опасен»), видел чистые связи. Видел, как идея «десталинизации» в уме одного поэта неизбежно вела к сомнению в праве партии на истину. Как у другого критика это соединялось с интересом к западному экзистенциализму. Как из этой комбинации мог вырасти текст, который станет идеологическим вирусом. Схема росла, усложнялась, превращаясь в карту будущих конфликтов. Он не чувствовал ни тревоги, ни злорадства. Был только холодный, почти математический интерес к процессу распада и кристаллизации идей. Испытание камнем отрешения в Колдовстворце длилось три дня. Последний, самый тяжёлый этап. Каждому ученику давали кристалл размером с кулак и запирали в белой, абсолютно пустой комнате — «келье ясности». Задача была одна: продержать связь с камнем, не теряя самоосознания. Большинство проваливались к концу первых суток. Их находили бледными, дрожащими, иногда — навсегда замкнувшимися в себе. Он, Суслов, продержался все семьдесят два часа. Не за счёт борьбы. Он изобрёл свой метод: он не сопротивлялся опустошающему действию камня, а направлял его. Он мысленно строил сложные логические конструкции — теоремы, классификации, схемы административного управления вымышленной областью. Камень выжигал всё лишнее, оставляя лишь голый каркас мысли. Этот каркас был невероятно прочным. На выходе он мог, не задумываясь, воспроизвести все построенные за трое суток схемы. Инструктор, проверявший его, не нашёл ни одной ошибки. «Ты либо гений, либо монстр, — сказал он без одобрения. — Ты превратил душу в чертёжный прибор. Это эффективно. Но скажи мне, что ты чувствовал, глядя на эти стены?» Суслов честно ответил: «Я считал трещины в штукатурке. Их было двести сорок семь. Пятнадцать из них потенциально нестабильны и могут привести к локальному разрушению покрытия». Инструктор молча ушёл. Больше его к «душевным» тестам не привлекали. Резкий спазм в левой руке заставил его очнуться. Он с силой оторвал ладонь от кристалла. Ощущение было таким, будто он отклеил её от раскалённого металла, хотя камень оставался ледяным. Рука онемела до локтя. Он сжал и разжал пальцы, стараясь вернуть чувствительность. На мизинце кольцо было так горячо, что обжигало кожу. Он с трудом стянул его и положил рядом с кристаллом. На пальце остался не просто белый шрам — теперь это было видимое вдавление, почти язва, с покрасневшими краями. Но в голове осталась карта. Та самая, схематичная и беспощадная. Он взял чистый лист бумаги и начал быстро, почти не глядя, записывать имена, связи, возможные сценарии. Рука дрожала, почерк стал угловатым, неровным, но мысль текла непрерывно. Через двадцать минут перед ним лежал готовый план действий: кого из перечисленных лиц нужно срочно привлечь к «конструктивной работе», кому дать высказаться под контролем, кого изолировать от коллег, чьи произведения отложить в долгий ящик. Это был не донос. Это был превентивный удар по смысловому полю, план санитарной очистки идеологического пространства. Он откинулся в кресле. Тело вернулось к нему вместе с усталостью, тупой болью в висках, ломотой в спине. Он чувствовал себя так, будто провёл сутки без сна на морозе. Но работа была сделана. И сделана так, как не смог бы сделать никто другой в ЦК, да и во всей стране. Никто, кроме него. Вечером, дома, он попытался ужинать с семьёй. Елизавета Александровна говорила о планах на лето, о возможности поехать на юг. Дочь, Майя, молча ковыряла вилкой в тарелке. Сын, Револий, зашёл ненадолго, что-то буркнул отцу, взял со стола яблоко и ушёл к себе. Суслов кивал жене, но слышал её слова словно сквозь вату. Его взгляд то и дело возвращался к его собственной левой руке, лежащей на столе. Под манжетой рубашки жгло шрам. Он видел лица жены и дочери, но пенсне и кристалл остались в кабинете, и без них лица были просто лицами — усталыми, знакомыми, чужими. Он не видел их «света», их внутренних конфликтов или надежд. Он видел только внешние признаки: морщинки у глаз жены, недовольный взгляд дочери. И не чувствовал ничего, кроме желания вернуться в тишину кабинета, к своей карте, к ясности холодного камня. Его жена, Елизавета, никогда не спрашивала о его работе. В первые годы она пыталась — осторожно, как врач, ощупывающий рану. Но его ответы были сухими отчётами: «Готовим документы», «Было заседание», «Всё в порядке». Со временем она перестала спрашивать. Она нашла своё пространство — медицина, дом, дети. Иногда, очень редко, он ловил на себе её взгляд — внимательный, аналитический. Тот самый, каким она смотрела на сложные рентгеновские снимки. Как будто она пыталась поставить диагноз тому, что происходило с ним, с тем, что оставалось от мужа за стеной молчания. Но диагноз так и не был поставлен. Или был, но она не произнесла его вслух. Это было их молчаливое соглашение. Поздно ночью, убедившись, что все спят, он снова спустился в кабинет. Не зажигая верхнего света, сел за стол. Кристалл и кольцо лежали там, где он их оставил. Он не стал прикасаться к кристаллу. Он просто смотрел на них. Два инструмента. Один — тонкий, продолжение его воли, фильтр. Другой — грубый, дикий, источник силы, выжигающий всё на своём пути. Оба меняли его. Оба вели к одной цели — к идеальной, кристаллической ясности системы. И к окончательной потере всего, что было в нём от Михаила Суслова, сына крестьянки из Шаховского. Он взял кольцо. Оно остыло. Он с трудом натянул его на распухший мизинец. Больно. Но это была знакомая, почти своя боль. Завтра нужно будет отдать секретарше список для оформления распоряжений. А потом — ехать на совещание, слушать, говорить, принимать решения. Жизнь аппарата продолжалась. И он был его важнейшей, скрытой шестернёй. Машина должна работать. Даже если для этого придётся понемногу заменять живую плоть на холодный, прочный, бездушный кристалл. Письмо от Ефремова пришло неделю спустя в нейтральном конверте, доставленном через знакомого курьера Академии наук. В нём не было обращений и подписи, только машинописный текст, похожий на выдержку из научного отчёта. Описывались геологические аномалии в районе «Восток-2», странные электромагнитные флуктуации, необъяснимо быстрая кристаллизация пород. На полях, карандашом, чётким, узнаваемым почерком было приписано: «Месторождение демонстрирует свойства активного пси-резонатора. Излучение нелокально. Рекомендую классифицировать как объект стратегической опасности 1-й категории. Работы на месте прекращены, образцы изъяты. И.Е.» Стратегическая опасность. Суслов положил листок в массивный сейф рядом с футляром от пенсне и кристаллом. Ефремов переоценивал угрозу. Он видел в этом явлении природы неконтролируемую силу. Суслов же видел ресурс. Страшный, да. Но разве сама власть, разве сама идея, способная подчинить миллионы, не была страшной силой? Всё дело в контроле, в направлении. Тем вечером дома разыгрался нелепый, но показательный конфликт. Сын, Револий, за обеденным столом завёл разговор о новом иностранном фильме, который крутили в Доме кино. Говорил горячо, с резкими жестами — что-то про «новую искренность», про то, как важно показывать жизнь без прикрас. Суслов молча слушал, отрезая куски котлеты. Без пенсне он видел лишь возбуждённое лицо юноши, слышал громкие, плохо обдуманные слова. Он не видел «света» сына — и это раздражало больше всего. Он не мог оценить степень его идейной устойчивости, не мог разложить его речь на составляющие: где просто молодёжный максимализм, а где уже начинается чуждое влияние. Он чувствовал себя слепым. — Ты судишь поверхностно, — наконец, не повышая голоса, сказал Суслов. — Искренность без партийности — это субъективизм. А субъективизм ведёт к ошибкам. — Но искусство же должно отражать жизнь, а не цитатник! — вспыхнул Револий. — Отражать — да. Но и направлять. Искусство, которое не направляет, не ведёт за партией, — это брак. Безответственность. Разговор захлебнулся. Револий демонстративно отодвинул тарелку. Елизавета Александровна перевела разговор на погоду. Суслов доел молча. Внутри всё сжималось в холодный, твёрдый ком. Он проиграл эту стычку. Не как отец — как контролёр. Он не смог аргументированно разбить позицию сына, потому что не понимал её внутренней механики. Он понимал только то, что она чужая. А с чужим надо либо бороться, либо изолировать. Сын не был врагом. Он был сбоем в системе, которую Суслов выстраивал вокруг себя всю жизнь. В середине тридцатых, когда он уже работал в Комиссии советского контроля, к нему привели одного из его бывших сокурсников по Колдовстворцу. Не того, с кем он летал на соснах, а другого — тихого, блестящего теоретика магии чисел. Его обвиняли в «идеалистических извращениях» и связях с троцкистскими элементами в научной среде. Допрос вёл не он, но он присутствовал. Смотрел, как его однокашник, бледный, пытается объяснить, что его математические модели многомерных магических полей не имеют политического подтекста. «Но они могут иметь, — думал тогда Суслов, глядя на него. — Любая теория, не заземлённая на служение текущим задачам, может быть повёрнута против системы». Он не вступился. Через неделю того не стало. Суслов не чувствовал вины. Он чувствовал лишь холодное удовлетворение от того, что потенциальный источник идеологической нестабильности был устранён. Потом он долго мыл руки под ледяной водой, пытаясь смыть с кожи невидимую пыль, оседающую в кабинетах Лубянки. Не помогало. Тогда он впервые надел то самое стальное кольцо на левый мизинец и ощутил, как его внутренний холод становится осязаемым, превращается в инструмент. После ужина он ушёл в кабинет. Не включая свет, сел в кресло. За окном — ночная тьма дачи, редкие огни вдалеке. Его рука сама потянулась к верхнему ящику стола, где лежал кристалл. Он не стал его доставать. Он просто знал, что он там. Его присутствие было подобно фоновому излучению — невидимому, но меняющему свойства всего вокруг. Он думал о письме Ефремова. «Пси-резонатор». Если камень не просто гасит эмоции носителя, а излучает волны, подавляющие волю вовне… Это меняло всё. Это был уже не просто инструмент для себя. Это было оружие. Представь зал заседаний, где в столе председателя вмонтирован такой кристалл. Или приёмную важного иностранного гостя. Мысли были еретическими, опасными. Но кристально ясными. Он достал пенсне, надел его. В темноте стекла были слепы. Он снял их, протёр платком. На переносице горели две вечные точки. Он потянулся к телефону, чтобы позвонить в канцелярию, отдать распоряжение о подготовке проекта постановления по философским дисциплинам, но остановился. Голова была пуста. Не ясна — пуста. Сегодня кристалл не давал вдохновения. Он лишь напоминал о цене. Вспомнилось лицо сына за столом. Гневное, живое. Чужое. Револий был «незатронутым» в прямом и переносном смысле. Он вырос в тепле, в достатке, в уверенности, что мир устроен правильно. Он не знал ни голода гражданской, ни страха тридцать седьмого, ни той внутренней работы по выжиганию в себе всего личного, которую проделал его отец. Он мог позволить себе «искренность». Суслов — нет. Его искренностью была верность системе. Всё остальное было слабостью. Он подошёл к сейфу, открыл его. В свете настольной лампы кристалл «Востока-2» выглядел инертным. Он взял его. Холодок пробежал по руке, но не глубже. Тело вырабатывало сопротивление. Или камень сегодня был спокоен. Он положил его обратно, взял вместо этого пенсне. Надел. Тишина опустилась на комнату, как звукопоглощающий колпак. Мысли о сыне, о Ефремове, о недописанном постановлении упорядочились, выстроились в рабочий список. Эмоциональный шум угас. Так он и жил. Между двумя холодками. Между пенсне, которое делало мир понятной схемой, и кристаллом, который сулил абсолютную власть над этими схемами, но требовал взамен последние остатки человеческого. Он давно перестал быть Михаилом Андреевичем для самого себя. Он был функцией. И функция эта, как он с холодным ужасом начал понимать, всё больше походила на ту самую кристаллическую решётку из отчёта Ефремова — жёсткую, неизменную, прекрасно проводящую одни импульсы и полностью блокирующую другие. Он сел за стол, включил лампу, взял ручку. Надо было начинать работать. Сын, фильмы, обидные слова — всё это было помехой. Шумом. А у него была задача — обеспечить бесшумную, бесперебойную работу большого механизма под названием Идеология. Механизма, в котором он был и шестернёй, и смазкой, и, всё чаще, — холодным, несгибаемым валом, передающим движение от центра к периферии. Вал не может сомневаться. Вал не может чувствовать. Вал может только вращаться. До тех пор, пока не сломается или пока его не заменят на новый, более совершенный и прочный.