Глава 6. Шрам.

1973 год. Шрам на мизинце левой руки окончательно затянулся, превратившись в гладкое, белое, восковидное пятно. Он больше не болел, не чесался, не напоминал о себе. Он стал просто частью ландшафта тела, как родинка. Суслов иногда смотрел на него, сжимая и разжимая кулак, и думал, что это и есть итог: его магия не оставила после себя ни кольца, ни кристалла — лишь этот безболезненный шрам, свидетельство полной ампутации дара. Его дни были отлиты в бронзе расписания. Утро — просмотр шифровок и почты в кабинете. День — совещания, редкие встречи с Брежневым (теперь всё чаще на его ближней даче в Заречье, где генсек, обросший бровями и наградами, предпочитал решать дела в неформальной обстановке). Вечер — работа с документами дома. Он стал живым классиком, ходячим памятником партийной ортодоксии. Молодые референты, входя к нему в кабинет, не скрывали благоговейного страха. Они видели не человека, а институцию. Он и перестал быть человеком. Он стал процессом. Одним из таких референтов был недавно назначенный помощник, Дмитриев, сын старого партработника, умный, амбициозный, с глазами, которые слишком быстро бегали. Суслов поручил ему составить сводку по письмам, поступающим в ЦК от научной интеллигенции — рутинная работа. Через неделю Дмитриев принёс аккуратно оформленный отчёт. Суслов пробежал его глазами. Всё было грамотно: жалобы на оборудование, просьбы о командировках, критика ведомственных барьеров. Но в разделе «Общие настроения» помощник позволил себе сделать обобщающий вывод: «…часть корреспондентов, особенно из академических институтов, косвенно выражает озабоченность замедлением темпов научно-технического прогресса и указывает на необходимость более смелого экспериментирования с хозяйственными механизмами, по аналогии с реформами 1965 года». Суслов положил папку. Поднял глаза на Дмитриева. Юноша стоял, стараясь выглядеть уверенно, но его пальцы чуть подрагивали. — Вы проанализировали материалы и сделали вывод о «озабоченности», — сказал Суслов ровным, безразличным тоном. — На основании каких критериев вы отделили «озабоченность» от обычных производственных проблем? — Я… я исходил из общей тональности писем, Михаил Андреевич. Из повторяющихся мотивов, — замялся Дмитриев. — «Тональность» и «мотивы» — не критерии для служебной записки. Это субъективные оценки. Ваша задача — классифицировать проблемы: кадровые, материальные, организационные. Не интерпретировать «настроения». Это не ваш уровень компетенции. Голос его не повысился ни на децибел. В нём не было гнева. Была лишь констатация брака в работе. Дмитриев побледнел. — Переделать, — заключил Суслов и вернулся к своим бумагам. Он не видел в этом эпизоде ничего, кроме сбоя в обучении нового винтика системы. Молодёжь всегда пыталась мыслить шире, чем позволяла её функция. Это надо было вовремя пресекать. Он не заподозрил в Дмитриеве скрытого либерала или карьериста. Он видел просто неотлаженный механизм, который дал неправильный результат. Через месяц Дмитриева перевели в другой, менее значимый отдел. Суслов даже не заметил его исчезновения. В Колдовстворце на последнем перед выпуском занятии их учили «искусству вечного служения». Не магическому, а экзистенциальному. «Ваш дар, — говорил наставник, уже не Старик, а седовласый мужчина с лицом, похожим на потрёпанный пергамент, — это не ваша собственность. Это инструмент, выданный вам на временное пользование системой. Вы должны научиться обслуживать систему так, чтобы она забыла о вашем существовании как об отдельной личности. Вы должны стать для ней как воздух — незаметным, но совершенно необходимым. А когда ваша полезность иссякнет, вы должны уметь тихо исчезнуть, не оставив после себя ничего, кроме выполненной работы. Это высшая форма магии служения — магия самоуничтожения во имя вечности конструкции». Тогда он не до конца понял эту мысль. Теперь жил ею. Он не просто служил системе. Он стал одним из условий её существования, и в то же время — абсолютно незаметным, как закон тяготения. О нём помнили только тогда, когда он был нужен. А нужен он был всегда. В январе 1972 года пришла телеграмма: умер Иван Антонович Ефремов. Не на раскопках, не в экспедиции, а в своей московской квартире, от сердечной недостаточности. Суслов узнал об этом не из официального сообщения Академии наук, а из короткой, сухой заметки в «Литературной газете». Он прочёл её, сидя за завтраком. Отложил газету. Допил чай. Ефремов был последней живой нитью, связывавшей его с тем миром, где магия (или её научный эквивалент — проницательность) ещё что-то значила сама по себе, а не как инструмент. Теперь эта нить оборвалась. Он не почувствовал печали. Он констатировал факт: ещё один источник потенциально полезной, но сложно контролируемой информации исчез. Система понесла незаметную, но невосполнимую утрату. Он больше не будет получать писем в нейтральных конвертах с пометками на полях. И в этом была определённая… завершённость. Вечером того дня, что был уже совсем другим, он за ужином, после долгого молчания, сказал Елизавете Александровне: — Умер Ефремов. Писатель. Она посмотрела на него, ожидая продолжения, какого-то личного комментария. Но его не последовало. — Жаль, — осторожно сказала она. — Ты с ним когда-то общался. — По рабочим вопросам, — отрезал он, заканчивая тему. Да, общался. Даже покровительствовал. Но это было в прошлой жизни. В той, где он ещё был способен на личные решения, на не санкционированные сверху симпатии. Теперь любая личная симпатия была слабостью, непозволительной роскошью. Она больше не спрашивала. Тишина в столовой стала ещё плотнее, ещё невыносимее, но для него она была естественной средой обитания. Тишина камеры, в которой он добровольно заперся. Он сидел в своём кабинете на даче, глядя в окно на февральскую метель. Внутри было тихо. Совершенно тихо. Он прислушивался к себе, пытаясь найти хоть какой-то отзвук, эхо от ударов, когда-то нанесённых миру и получивших ответ. Не находил. Была лишь ровная, непроглядная пустота, как в центре идеального кристалла. Его шрам не болел. Его кольцо лежало в сейфе. Его пенсне пылилось в ящике. Он сам стал шрамом на теле эпохи — белым, безболезненным, неотъемлемым. И так же, как шрам, он не чувствовал ни боли от прикосновения, ни холода за окном, ни тяжести прожитых лет. Он просто был. Функция. Процесс. Условие. До самого конца. — Лето 1975 года. Его вызвали на совещание по идеологическому обеспечению совместного космического полёта «Союз-Аполлон». В президиуме сидели учёные, военные, партийные функционеры. Обсуждали, как подавать это событие: акцент на торжество мирного сосуществования или на технологическое превосходство социализма. Суслов сидел, слушал, иногда кивал. Его мысли были где-то в другом месте, вернее, нигде. Они просто отсутствовали, замещённые фоновым гулом усталости. После совещания, когда все уже расходились, к нему подошёл невысокий, сухопарый старик в простом, но чужом для этих стен костюме из плотной шерсти. Лицо его было изрезано морщинами, как высохшее русло реки, а глаза смотрели слишком прямо и спокойно. — Товарищ Суслов, разрешите представиться, — голос был тихим, но очень чётким, без тени подобострастия. — Пу́шин. Алексей Иванович. Консультант по специальным вопросам при научно-техническом совете. Они пожали руки. Ладонь у старика была жёсткой, шершавой, как наждачная бумага, но хватка — лёгкой. В его прикосновении не было ничего особенного, и всё же Суслов почувствовал лёгкий, почти неуловимый толчок где-то в глубине застывшего сознания. Как далёкий удар колокола под толщей льда. — Чем могу быть полезен? — автоматически спросил Суслов. — Хотел бы проконсультироваться по одному частному вопросу, связанному с… архивными изысканиями. Если позволите, зайду в ваш приёмный кабинет на пять минут. Суслов кивнул. Пу́шин говорил на идеально правильном русском, но с едва уловимым, старинным акцентом — не географическим, а временны́м. Он был из «них». Из тех, кто прошёл через Колдовстворец или что-то подобное ещё до Революции. Таких оставались единицы, и они редко выходили из тени. В небольшой приёмной, когда секретарь вышел, Пу́шин сел, положил руки на колени и не стал тянуть время. — Я слышал, вы курировали одно время тематику особых минералогических изысканий. В конце сороковых, начале пятидесятых. Суслов не шелохнулся. — Моя работа связана с широким кругом вопросов. — Конкретно — кристаллы с аномальными диэлектрическими и, скажем так, психотропными свойствами. Из месторождения «Восток-2». Образцы изучал покойный Иван Антонович Ефремов. Тишина в комнате стала плотной. Суслов медленно перевёл взгляд на лицо старика. — Эти исследования были свёрнуты как не давшие практического выхода. — Я знаю, — тихо сказал Пу́шин. Его взгляд упал на левую руку Суслова, лежавшую на столе. На гладкий, белый шрам на мизинце. — Я знаю и о результатах. И о цене. Суслов ничего не ответил. Он ждал. — Камень «Востока-2» не просто гасит волю, — продолжал Пу́шин, говоря так, будто обсуждал погоду. — Он кристаллизует время вокруг себя. Точнее — субъективное время носителя. Он создаёт иллюзию вечного, неизменного настоящего. Это не сила. Это ловушка. Тот, кто долго с ним контактирует, перестаёт чувствовать течение собственной жизни. Он застревает. Как насекомое в янтаре. Вспомнилось: лаборатория в Колдовстворце, где изучали артефакты времён скифских шаманов. Один из них — «камень сна» — вводил в состояние, похожее на летаргию, но с сохранением сознания. Испытуемый, студент-доброволец, провёл под его воздействием три дня. На выходе он сказал, что прожил во сне тридцать лет — монотонную, бессобытийную жизнь, где каждый день был копией предыдущего. Он состарился душой за трое суток. Его вскоре отчислили — он потерял способность учиться, ко всему относился с апатичной отстранённостью. Преподаватель тогда сказал: «Некоторые инструменты меняют не ситуацию, а того, кто ими пользуется. Их следует маркировать не по силе, а по необратимости последствий». — Ваши предположения голословны, — наконец сказал Суслов. Его голос прозвучал плоским, как всегда. — Возможно, — согласился Пу́шин. — Но я пришёл не обвинять. Я пришёл предложить помощь. Есть методы… очень старые, почти забытые. Можно попытаться обратить процесс. Не полностью, но ослабить эффект. Вернуть ощущение… течения. Чтобы то, что осталось, не прошло впустую. В его глазах не было ни жалости, ни осуждения. Был лишь холодный, профессиональный интерес реставратора, нашедшего редкий, но безнадёжно испорченный экспонат. — Никакого «процесса» нет, — отрезал Суслов. — Есть выполнение долга. Всё остальное — мистификация. Ваше предложение не имеет под собой основы и не соответствует направлениям моей работы. Он встал, давая понять, что разговор окончен. Пу́шин тоже поднялся. Он посмотрел на Суслова долгим, прощальным взглядом. В этом взгляде было окончательное понимание. — Жаль, — произнёс он просто. — Янтарь красив. Но внутри него всё мёртво. Даже если кажется, что шевелится. Он поклонился, старомодно, чуть склонив голову, и вышел, не оглянувшись. Суслов остался стоять посреди кабинета. Он поднял левую руку, разглядывая шрам. «Иллюзия вечного настоящего». Разве это плохо? Настоящее — это власть. Это стабильность. Это его кресло в Политбюро. Ощущение «течения» жизни — это страх потерь, упадка, смерти. Зачем оно ему? Он подошёл к окну. Внизу, во дворе ЦК, он увидел удаляющуюся фигуру Пу́шина. Старик шёл не к чёрным служебным «Волгам», а к выходу на улицу, чтобы раствориться в толпе. Последний из могикан. Последний, кто мог что-то понять и что-то предложить. Теперь и он ушёл. Вечером, на даче, он сел в кресло в гостиной. Елизавета Александровна вязала что-то у лампы. По телевизору шла очередная передача о трудовых подвигах. Он смотрел на экран, но не видел его. Он думал о слове «янтарь». И о том, что насекомое в янтаре, возможно, вообще не понимает, что оно уже мертво. Оно просто… есть. Навсегда. Он потёр шрам на мизинце. Ни боли, ни зуда, ни тепла. Абсолютно ничего. Как будто этот палец, эта рука, всё это тело уже принадлежало не ему, а тому самому прозрачному, твёрдому веществу, что законсервировало его навеки в одном и том же дне, в одном и том же жесте, в одной и той же бесконечно длящейся мысли о том, что надо продолжать работать. Он закрыл глаза. Внутри была тишина. Совершенная, абсолютная, победоносная тишина. Он выиграл. Он победил всё, что могло причинить боль, вызвать сомнение, заставить что-то почувствовать. Он стал неуязвимым. И в этой неуязвимости не было ничего, кроме пустоты, которая была тяжелее любого свинца и холоднее любого льда. Но это была его пустота. Его янтарь. И он не собирался из него вырываться. — Начало 1976 года принесло в высшие кабинеты Кремля новый, особый запах — смесь лекарств, старческой немощи и приглушённого страха. Он витал в воздухе на совещаниях, где председательствовал Брежнев. Леонид Ильич сидел во главе стола, огромный, тяжелый, украшенный звёздами Героя, как новогодняя ель игрушками. Но внутри этой массивной оболочки что-то надломилось. Клиническая смерть 1975-го оставила после себя не просто болезнь, а вакуум. Воля, и без того ослабевающая, теперь превратилась в редкие, короткие всплески, похожие на последние вспышки гаснущего светильника. Суслов наблюдал. На этих заседаниях «малого» Политбюро — Андропов, Черненко, Громыко, Устинов и он сам — собралась настоящая конфигурация власти. Брежнев был её символом, её легитимной вывеской, за которой уже мало что стояло. Он мог кивнуть, пробормотать одобрение прочитанному кем-то тексту, неожиданно вспомнить анекдот времён войны и тут же забыть, о чём шла речь. Рабочий день генсека сократился до часа-двух, после которых его отвозили отдыхать, а затем наступали долгие часы сна, телевизора и снотворного — того самого нембутала, который медсестра давала ему, как витамины. Именно в этой хрупкой, опасной точке равновесия роль Суслова обрела новый, почти метафизический вес. Он больше не был просто идеологом. Он стал живой осью, вокруг которой вращались остальные. Не потому, что рвался к власти. А потому, что был единственным, кто не менялся. В то время как Брежнев таял на глазах, а остальные — Андропов с его стальной, молчаливой проницательностью, Черненко с бюрократической изворотливостью, Громыко с холодной дипломатией, Устинов с напором военно-промышленного комплекса — начинали тихо, но неуклонно перераспределять сферы влияния, Суслов оставался монолитом. Его неизменность была якорем. Он гарантировал, что при любом раскладе, при любом манёвре за кулисами, внешняя форма системы — её идеология, её риторика, её неизменные догмы — останется незыблемой. Он стал стражем видимости. Ему вспомнился последний урок в Колдовстворце, уже после сдачи всех экзаменов. Старый, слепой преподаватель теории устойчивости, которого все звали Дед, повёл их на пустырь, где стоял странный механизм: несколько маятников разных длин и масс, подвешенных к одной раме. «Задача системы, — сказал Дед, — не в том, чтобы не раскачиваться. Её встряхнут в любом случае. Задача — чтобы при любых толчках рама, к которой всё прикреплено, оставалась неподвижной. Даже если внутри всё гудит и ходит ходуном. Найдите точку, в которой нужно закрепить раму». Они пытались, применяя сложные расчёты. Ни у кого не вышло. Тогда Дед ткнул пальцем в простейшую схему. «Вы ищете сложность там, где её нет. Раму нужно крепить не к земле, а к самой массивной, самой инертной части системы. К тому, что не может сдвинуться с места, даже если захочет. Иногда эта часть — не фундамент, а балласт. Но это неважно. Важна её масса и её неподвижность». Сейчас он и был той самой инертной массой, к которой крепилась рама угасающей власти. Балластом, обеспечивающим иллюзию устойчивости. На одном из таких совещаний, где Брежнев, едва выслушав доклад Устинова о новых ракетных комплексах, начал клевать носом, слово взял Андропов. Говорил он тихо, отчётливо, глядя на бумагу перед собой, но каждый чувствовал тяжесть его взгляда, даже когда тот был опущен. — Вопрос требует дополнительного изучения с точки зрения стратегического баланса и возможной реакции партнёров по переговорам о ОСВ, — закончил он. Возникла пауза. Брежнев вздрогнул, очнулся, посмотрел растерянно. — Что? Да, конечно… товарищ Андропов прав. Надо… изучить. Голос был вязким, невыразительным. Тут вмешался Черненко, подобравшийся ближе всех к Брежневу в бытовом, почти сиделочном смысле: — Леонид Ильич, я подготовлю справку с вариантами, вы ознакомитесь в удобное время. Это была ловкая подмена. Решение не принималось, а откладывалось, и право контролировать информацию и «удобное время» генсека переходило к Черненко. Андропов чуть сузил глаза, но промолчал. Громыко тяжело вздохнул. Устинов хмуро закурил. И тогда, как всегда, вступил Суслов. Не для того, чтобы поддержать чью-то сторону. Чтобы восстановить процедуру. — Вопрос значительный, — произнёс он своим безжизненным голосом. — Необходимо запросить дополнительные заключения Генштаба и МИДа. Оформить как проект решения для внесения на следующее заседание Политбюро. С установленным сроком подготовки. Он не дал Черненко утаить вопрос в недрах своего секретариата. Он вернул его в официальное, коллективное русло, установив чёткие бюрократические рамки. Андропов получил время и легитимный канал для своего «изучения». Устинов — гарантию, что вопрос не будет похоронен. Черненко — видимость контроля над процессом оформления. Все остались при своих, но конфликт был снят, перенесён в плоскость бумаг и согласований. Система не дала трещины. Рама не дрогнула. Он снова выполнил свою функцию стабилизатора. Позже, в своём кабинете, он сидел, глядя на стену. Физическая усталость была теперь постоянным фоном, но она не была человеческой усталостью. Это была усталость материала, долго находившегося под нагрузкой. Он думал о Брежневе. О его контузии, астении, атеросклерозе. О том, как тело отказывается служить воле. Его собственное тело было послушным, но воля… Воля была парализована иначе. Она была заточена в тот самый «янтарь», о котором говорил Пушин. Он не страдал от атеросклероза сосудов мозга. Он страдал от кристаллизации самой субстанции времени вокруг своего сознания. Брежнев угасал, теряя связь с реальностью. Он, Суслов, был мёртв внутри, но сохранял идеальную, механическую связь с реальностью системы. Это была ирония: самый больной человек в руководстве был его самым здоровым, с точки зрения системы, элементом. Вечером, просматривая документы, он получил записку от Черненко, переданную через доверенного курьера. Короткий текст, написанный убористым почерком: «Михаил Андреевич, насчёт того проекта. Леонид Ильич в принципе согласен с общей линией. Думаю, можем проводить дальше. К.Ч.». Это была попытка обойти коллективное решение, апеллируя к мнимой «воле» генсека. Старая тактика. Суслов взял карандаш и на том же листке написал: «Процедура обсуждения на Политбюро утверждена. Отклоняться от неё нецелесообразно. М.С.». Он вернул записку курьеру. Никаких эмоций. Просто приведение сбившегося элемента к общему знаменателю. В Колдовстворце его последним живым чувством был страх — страх не соответствовать, страх быть раскрытым, страх Сталина. Потом страх ушёл, оставив после себя холод. Холод стал его рабочей температурой. А теперь и холод начал переходить в нечто иное — в полное отсутствие какой бы то ни было температуры. В нейтральность. Он не держал сторону Андропова, который, возможно, видел в нём полезный инструмент. Не держал сторону Черненко, который, возможно, считал его досадным формалистом. Он держал сторону Процедуры. И в этом был последний, абсолютный акт самоуничтожения. Он стал Процедурой. Лёжа ночью в постели, он слушал тиканье часов в кабинете этажом ниже. Звук был ровным, монотонным, бесконечным. Он представил себе Брежнева в этот момент — вероятно, под действием нембутала, в тяжёлом, не приносящем отдыха сне. Потом представил Андропова — бодрствующего, анализирующего сводки КГБ. Черненко — просчитывающего комбинации. Громыко — обдумывающего ноты. Устинова — требующего отчётов с заводов. А он, Суслов, просто тикал. Как часы. Как механизм, отмеряющий неизменные интервалы в мире, который медленно, но верно терял связь с реальностью. Он был шрамом на теле империи — не болезненным, но и не исчезающим. Напоминанием о ране, которая никогда не заживёт, потому что тот, кто её носит, давно забыл, что такое боль. И в этом было его последнее, величайшее служение и последнее, полное поражение. Он обеспечивал устойчивость корабля, который уже давно сидел на мети, но капитан и команда делали вид, что плывут. — 1977 год. В воздухе ещё висело слово «разрядка». Его произносили на съездах, печатали в «Правде», вкладывали в уста генсека на встречах с западными делегациями. Для Суслова это слово было таким же пустым звуком, как и «развитой социализм», провозглашённый новой Конституцией. Он не верил в сближение систем. Он верил в управляемое противостояние. Разрядка была не целью, а тактикой — передышкой, необходимой истощённой экономике, и одновременно новой ареной для идеологической борьбы. И его задачей было следить, чтобы в этой «передышке» система не забыла, кто она, и не заразилась чужими смыслами. Работа над Конституцией СССР стала для него чисто техническим упражнением. Он вошёл в редакционную комиссию не как творец, а как цензор, причём цензор не столько текста, сколько духа. Статьи о «руководящей и направляющей роли КПСС», о «социалистической законности», о «нерушимом союзе рабочих и крестьян» — всё это были мёртвые, окаменевшие формулы, которые надо было лишь аккуратно перенести из старого документа в новый, подправив слог. Главной его заботой было не допустить в текст ни малейшего намёка на идеологическую инновацию, которая могла бы быть истолкована как слабость или уступка. На одном из заседаний подкомиссии по разделу об основах общественного строя молодой учёный-правовед из Института государства и права, фамилия которого тут же вылетела из головы Суслова, осторожно предложил: — Возможно, стоит несколько развить формулировку о демократии… В смысле расширения участия трудящихся в управлении через общественные организации, что соответствовало бы и духу международных договоров о правах человека… В кабинете повисла тишина. Суслов, не поднимая глаз от лежавшего перед ним проекта, спросил ровным тоном: — Каких именно международных договоров? Хельсинкских соглашений 1975 года? — В частности, да, — оживился учёный, почуяв интерес. — Хельсинкские соглашения фиксируют статус-кво в Европе и принципы нерушимости границ, — отчеканил Суслов. — Они не являются и не могут являться источником для развития советского конституционного права. Наши принципы демократии, социалистической демократии, исчерпывающе сформулированы классиками марксизма-ленинизма и отражены в практике строительства коммунизма. Задача — точно отразить эту практику в тексте, а не заниматься конъюнктурными заимствованиями. Учёный сник. Предложение было похоронено без обсуждения по существу. Суслов даже не задумывался о его содержании. Он реагировал на сигнал: «внешнее влияние». Его функция — гасить такие сигналы. Конституция должна была стать не документом развития, а саванном для ушедшей эпохи, актом её вечной консервации. И он следил за стерильностью этого процесса. Он вспомнил, как в самом начале своего пути в Колдовстворце они изучали «магию закрепления». Самый простой ритуал: взять событие — даже мимолётное, случайное — и, многократно его проговаривая, описывая в строго заданных формулах, «вшить» его в ткань реальности, сделать незыблемым фактом. Сначала фактом для себя, потом — для ближнего круга, потом — для всех. Ключевым было отсутствие эмоций. Любая эмоция вносила искажение. Нужна была сухая, монотонная, повторяющаяся констатация. «Стол стоит. Стол стоит. Стол стоит». После сотого раза в него уже верили безоговорочно. Конституция была таким же ритуалом закрепления. «Социализм развитой. Социализм развитой. Социализм развитой». Если повторять это с высокой трибуны, печатать в учебниках, вбивать в головы, то реальность — убогая, застойная — как бы отступала, замещалась этой громкой, неподвижной формулой. Он был жрецом этого ритуала. Разрядка же была вызовом иного рода. Она требовала не заморозки, а контролируемого, дозированного оттаивания. Разрешить обмен выставками, учёными, фильмами. Но следить, чтобы в щель не проникла чужая идея. Это была ювелирная, нервная работа, и она легла на его отдел тяжким бременем. Каждую делегацию, каждую публикацию, каждый международный симпозиум нужно было просчитать на идеологические риски. Суслов погрузился в эту работу с холодным, автоматическим рвением. Он винтил директивы: «При обсуждении проблем урбанизма акцент делать на успехах советского градостроительства, уходить от темы социальных контрастов». «В рамках культурного обмена предлагать к показу фильмы, освещающие историю Великой Отечественной войны и трудовые подвиги, избегать картин с экзистенциальной проблематикой». Его кабинет стал центром гигантской, невидимой цензурной машины, которая не запрещала напрямую, а направляла, подменяла, выхолащивала суть контактов. Разрядка под его присмотром превращалась в сложную мимикрию: система училась притворяться открытой, оставаясь глухой и слепой ко всему, что не укладывалось в прокрустово ложе догмы. Одним из самых неприятных эпизодов стало дело Павла Литвинова, правозащитника, который, пользуясь хельсинкскими соглашениями, пытался создать группу по наблюдению за их выполнением в СССР. Документы по «антисоветчику Литвинову» ложились и на стол Суслова. Андропов настаивал на жёстких мерах, видя в этом вызов КГБ. Нужно было дать идеологическое обоснование. Суслов, не спеша, продиктовал установку для статей в газетах: «Попытки отдельных отщепенцев, опирающихся на покровительство зарубежных антисоветских центров, злоупотребить доверием международной общественности и использовать гуманитарные статьи международных документов в подрывных целях — яркое свидетельство лицемерия и двойных стандартов наших идеологических противников. Советский Союз гарантирует права своих граждан в полном соответствии с социалистической законностью, не нуждаясь в нелегитимном надзоре со стороны». Это была формула, которая позволяла давить инакомыслие, не отказываясь от риторики разрядки. Двойное дно. Его специализация. Как-то раз, уже поздним вечером, к нему зашёл старый знакомый, член ЦК, с лицом, измождённым годами интриг. — Михаил Андреевич, ты как думаешь, эта вся разрядка… Она ведь нас самих изнутри точит? Приоткроем щель — а потом не закроем. Суслов посмотрел на него пустым взглядом. — Щель не откроется, если у её выхода стоит контролёр, — сказал он. — Который пропускает только то, что можно пропустить. И который сам ничего извне не желает. В его словах не было ни уверенности, ни сомнения. Была констатация функции. Он и был тем контролёром. Он ничего не желал уже так давно, что сам стал идеальным фильтром. Возвращаясь той ночью на дачу, он смотрел на иллюминацию Москвы, готовящейся к 60-летию Октября. Фасады мыли, красили, украшали транспарантами. Всё должно было выглядеть безупречно, монументально, вечно. Как и текст новой Конституции. Как и миф о разрядке. Как и он сам. Он вошёл в тёмный дом. Все спали. Он прошёл в кабинет, но не стал включать свет. Сёл в кресло. Снаружи доносился отдалённый гул города. Внутри — тишина. Та самая, полная, совершенная тишина, которую он когда-то обрёл с помощью кристалла и которую теперь носил в себе всегда. Он был человеком-Конституцией. Документом, который давно никто не читал, но который нельзя было отменить. Стражем формы при полном отсутствии содержания. И в этом, он знал, была его окончательная и бесповоротная победа над всем, что было в нём живого.