Часть 1

Мысль приходит резко. Просто, всё что она говорит ему, выплевывает истерическим криком прямо в лицо, врезается в тело мгновенно — как пуля. Как выстрелом в лоб, между глаз, таща за собой праведный гнев. — Да, я люблю вас обоих. Только с одним я сплю при свете, а со вторым в кромешной тьме и с бутылкой виски. — она горячо выдыхает морозный воздух, и сдувается, словно воздушный шарик. — Вот и вся разница. «Сплю с ним.» Она с ним спит. Она с ним, сука, спит. И вот тогда у Жданова капитально сносит крышу. Потому что, уже невыносимо. Его Пушкарева ему врёт, она спит со своим Зорькиным, любит его и позволяет. Вообще всё, что угодно. И хочется встряхнуть её хорошенько, ну, потому что, взгляни на него, Кать, и на меня, — почему он? Не может этот неуклюжий цыпленок быть нежнее, трепотней. Не может этот Коля любить тебя, как я. А самого Жданова — кто бы подумал — держит на расстоянии; даже от поцелуев отбивается с такой силой, что только провоцирует больше, раззадоривает. Он хватает её за локоть и тянет к машине. Жданов сегодня и так соблюдал непривычную для себя трезвость, а после громкого признания Катерины и вовсе сгенерировал полную холодность ума. Пушкарева ожидаемо вырывается, говорит, что он точно свихнулся, выжил из ума, раз возле входа в «Лиссабон» позволяет себе такое. Потому что, хватит это терпеть. Хватит этих игр, притворства и догонялок. Нужно поговорить, а прежде — выпустить пар. Катя злобно шипит, когда он усаживает её в машину, хлопает дверцей и выдыхает, опираясь руками в стекло, мгновенно вспотевшее от перегара. То, что она решила напиться, было странно; она в целом последнее время вела себя странно, озлобленно и оскорбленно. Жданов думал, это реакции на его приближающуюся свадьбу, всё-таки он обещал отменить всё, а в итоге просто оттягивает неизбежное. Катю можно же даже было понять — с её-то принципами и воспитанием быть любовницей из ряда вон. Но. Но, его это знатно выбешивает. Он-то привык и к недовольным любовницам, и к уговорам не женится на Кире, и к утверждениям, что для семейной жизни такие как он не приспособлены. Катя не очередная моделька Милко, не просто любовница, — у него с ней всё гораздо глубже, а оттого и сложнее. — «Куда мы едем?» — спрашивает она совершенно трезвым голосом, хриплым от крика. — Пристегнись, — отвечает он, давая по газам. Руки на руле сжимаются автоматически. Он в последнее время часто срывается, иногда даже на зрителей в лице женсовета или Киры с Клочковой не обращает внимание; Пушкарева его своей отстраненностью злит так, как ни одна его протеже. Катерина вообще на удивление с первых дней ему американские горки устраивала, начиная преданностью и восхищением, нежностью и лаской в их ночи, заканчивая вот такими фортелями, как сегодня. Наверное, поэтому его так привязало к ней. Приворожило. Припаяло накрепко. И никакие Зорькины не посмеют трогать его Катю. Его — ничью больше. — Андрей, — осторожно начинает она, — Мне нужно домой, а мы едем в другую сторону. И голос её такой глубокий, что Жданов, невольно, вспоминает её стоны. Смешно сказать, но спать он больше ни с кем кроме неё не мог, как оказалось работает это только с ним, ведь она сама сказала — спит с ним. И как так вышло? Он же не может; ни Кира, ни стайка бабочек в мастерской, никто его не заводит так же быстро и невинно, как Пушкарева — одним взглядом, полутоном, одним своим, сука, присутствием. Как одна сплошная эрогенная зона для Жданова. Как огромная конфета в хрустящей упаковке. — Мы сегодня всё выясним, Кать. Раз и навсегда. Она усмехается, отворачиваясь к окну. Они выяснят, а потом он разложит её на первой попавшейся поверхности, сбросит с неё нелепую одежду и все сомнения. Затрахает так, чтоб ни один Коля не вспоминался даже. Вот, что он сделает. Потому что, нервы у него теперь ни к чёрту, и он готов её уже и к себе в квартиру привезти; там даже Кира редко бывала, не любил он никого лишнего дома, но Катя не лишняя. Ей там самое место. В его квартире, спальне. В его кровати. — Мы вроде сегодня уже пытались поговорить — получилось так себе. Да уж, вечерок выдался такой, что Жданову самому не прочь напиться в хлыст и забыть. Забыть нахрен и Шестикову, оставляющую след от помады на его щеке, и обиженную Пушкареву, глотающую водку. Словно она зеркалила его поведение в самом начале, когда ему перед очередным поцелуем надо было зарядиться дозой виски. Давно не правда, давно — отговорка. — Всё изначально было не так, Кать. Просто, ну, не убегай, хорошо? Они останавливаются возле старого здания. Серые стены, гнетущая обстановка. Катя усмехается: он опять для своей атаки её привез к чёрту на куличики, в этот раз даже приличную гостиницу снять не удосужился. — Это очередной тёмный подвал для нас, Андрей Палыч? — спрашивает она, нервно дергая за шарф. — Пошли. Его напор привычен, когда Жданов бесится — сопротивление бесполезное, да и смогла ли она бы ему сопротивляться? Вот такому злому, хмурому и с темнеющими глазами. — Где мы, Жданов? Паника её настигает уже в двери, у входа, на внутренней двери печатными буквами на листке А4 надпись тир. Он суёт купюру охраннику, заводит её внутрь. На другом конце комнаты висят мишени, в ряд, немного ближе, на стойках пистолеты. Отец однажды возил её на охоту, и Катя стреляла из охотничьего ружья, но тот день так и остался её единственным опытом. И пока Катя оглядывалась, не успела заметить Андрея рядом, с пистолетом в руках. — Убивать изволите? — сквозь усмешку, и языком по пересохшим от вида такого Жданова губам. Потому что, вот же чёрт возьми, он как сам дьявол сейчас. Жданов кладет оружие обратно на стойку, а потом снимает с полки наушники и очки. — Мы в ресторане не с того начали, — говорит он и хмыкает, — Да и вообще, в последнее время у нас с коммуникациями проблемы какие-то, Кать. Пора бы это исправить. — Стрельбищем? — её бровь поднимается удивленно. — Выпустим пар, — Жданов переключает внимание с полок на Катю, глядя с-под густых ресниц, как умеет только он, с той самой привычной улыбкой, соблазняет и подходит медленно, словно хищник рядом с пугливой ланью. — Это плохая идея. — А я вот думаю отличная. — он снимает пистолет с предохранителя и протягивает ей, — Стреляй, Кать. И расскажи, что с тобой происходит. Она усмехается криво, подходит ближе, натягивая наушники. Холод металла приятно ощущается в руках, странно, но пистолет тяжелый, так же, как и боевой. Кате казалось, должен быть легче. — Ну, что ж, — говорит она, прицеливаясь, — Я знаю про инструкцию. И нажимает на курок. *** Ладно, такого признания он не ожидал. Всё, что угодно мог бы услышать, но это было слишком. Хотя и очевидно. Да, Господи, Жданов, она же тебе практически цитировала этот эпистолярный шедевр ужаса, а ты, как об стену горохом. Можно ли быть ещё большим болваном? Они ведь даже с Малиновским предполагали что-то такое, в самом начале, но это казалось таким безумным и страшным, что отбросили они эту версию сразу. Вед не могла же его Катенька — нежная, ранимая девочка — вот так долго молчать и даже мстить? Могла. Как и стрелять сейчас почти точно в цель, высказывая ему обиды. — Я знаю, что это всё был фарс, что ты лгал и пользовался мной. Что обо мне на самом деле думаешь ты, твой вице-клоун. Знаю, что всё это просто жестокая игра ради спасения бизнеса, который от меня даже спасать не нужно. Он считает пули, это была третья, в запале, обезумев. Сколько их всего в магазине? Пятнадцать или двадцать, он точно не помнит. Зато помнит прекрасно, как его топило в ревности, безумии и беспомощности. И, может, это к лучшему, что она всё знает? Ведь он уже не претворяется? Пора бы уже признавать такие вещи — любовь к своей помощнице, например. Других причин сходит с ума от одной мысли, что Катю трогает другой, у него попросту не было. — Я сама дура, знаешь, — говорит она, выпуская из обоймы четвертую пулю, — Прикрывала твои измены, а потом и сама стала любовницей, пускай и вот такой. Так хорошие девочки не поступают. Я тебе тогда, в самом начале, помнишь, говорила, что за всё придется платить. Инструкция была мне наказанием, а вот это всё — это твоя расплата, Жданов. Пятый выстрел вызывает у него улыбку. Паники не было — теперь уж проще, строить отношения на правде будет легче. Больше не придется напиваться, заглушая совесть, плести Малине чушь про «неконтакт». Потому что «контакт». Вот прямо сейчас. С Катериной. От одного её воинственного вида, поблескивающих капелек пота на лбу, прямого взгляда и поджатых губ. От того, как она хрипло и надорвано говорит ему всё это. И стояк, блять, каменный. По Фрейду. Видимо, он правда сошёл с ума. Потому что, Пушкарева сейчас с пистолетом в руках — самая эротичная картина, которую он наблюдал в своей жизни. Катя почти выдыхается, запал проходит, становится, правда, легче, но от того и горче. Жданов на её откровения даже не реагирует; ему всё равно, что она тут перед ним распинается, как и было всё равно тогда — у Малиновского в квартире, где она ему про Дениса. Удивительно, но сейчас боли уже почти не было, только глухая ярость, заложившая уши. И, когда она почти откладывает в сторону оружие, всё происходит слишком быстро: она успевает мазнуть взглядом по картонке напротив, а потом ощущает смачный шлепок по заднице. Катя нажимает резко на курок, от неожиданности, пистолет глухо щелкает, и пуля летим мимо картонной мишени. — Ты что совсем обезумел? — кричит она, попутно ставя пистолет на предохранитель и закрепляет на стойке, — Что ты делаешь, у меня же оружие в руках? — Не смог удержаться, — мурчит он ей в шею, обнимая свободной рукой за талию, — Ты сейчас сплошная провокация, — рука спускается ниже, поглаживает по пояснице, — Как там ещё хорошие девочки не поступают? Катя теряется от переизбытка адреналина и близости, по спине бегают мурашки, когда он проводит по чувствительной жилке на шее носом, сжимая путешествующей рукой ягодицу, и она на мгновение откидывает голову ему на плечо, сдерживая стон. А Жданов не медлит, захватывая второй рукой её шею, не больно сжимая. — Что ты делаешь? Жданов выпускает смешок, оставляя мимолетные, смазанные поцелуи, то спускаясь ниже, то возвращаясь к подбородку, а потом прикусывает кожу на скуле, отчего Катя вскрикивает. — Ох, Пушкарева, как много всего я мог бы сделать, — его голос медовый, обволакивающий, соблазняющий, — Знала бы — убегала бы, как от огня. Она собирается с силами и отталкивает его, поворачиваясь к нему лицом. Ход был заранее провальным — Жданов слишком крепко в неё вцепился, руками стискивая её запястья, приближаясь ближе, впритык, и из груди разом выбивает дух, целуя. И, Господи, Катя наконец-то сдаётся. Отвечает, впуская его язык в свой рот, кусая его губы, яростно оттягивая нижнюю. Он рычит, вдавливаясь в неё. Катя не закрывает глаз даже — страшно — а у него зрачки чёрные, как сама тьма, он тоже смотрит, не отрываясь. Так что, в груди почти больно от истомы и ожидания, что сделает с ней серый волк. Сожрёт, не выплёвывая косточек. — Плевать я хотел и на инструкцию, и на расплату, Кать. — говорит он, переводя дух, и утыкаясь лбом в её лоб. — Не веришь мне? Я заставлю. И Катя почему-то не сомневается, что ему удастся.