В комнате стояло трое: он, она и у него.

— Ну, она же просто издевается. — бормочет Жданов себе под нос, когда видит Пушкареву в аэропорту в чужой рубашке. Стоит признать, что в аду такой, как Катерина были бы даже рады — так искусно мстить и доводить до ручки не умела ни одна женщина на его веку. А вот эта, при всей своей скромности и неопытности, из него душу вынула по щелчку пальцев. И смешного тут мало, но Жданов все равно улыбается, как идиот последний. Ну не чудо ли? В тот вечер, после тира, у них по закону жанра (подлости, Жданов, самой настоящей) ничего не было: Катя же не такая, она мозги включает, как назло, всегда не вовремя. Вот и тогда — как домой добрался, одному Богу известно. К дверному косяку привалился и отвлекал себя, как умел. И Кирюша, обожаемая невеста, как чувствовала, вовремя позвонила. На домашний. А потом в душе позорно дрочил, как в школьные годы, даже не в студенческие, господи, вспоминая и тихий скулеж с пухлых губ, и то ощущение прижатой к нему девушки. Даже запах помнил — Малиновский ржал бы, как над самой смешной комедией. Ведь, даже прикоснуться не дала на прощание — выскочила из машины, как ужаленная, убежала, не оборачиваясь. А он потом минут десять у подъезда сидел в машине. Хотя, он тогда привычный к такому был; у Пушкаревского подъезда даже место парковочное застолбил. Даже на следующий день, когда она растрепанная, взволнованная, наотрез отказалась писать поддельный отчет — он уже заранее знал, что гиблое дело. Предупрежден о катастрофе — легче спасаться, Жданов. В конце концов, отвечая подлостью на подлость все превращаются в зверей, вот и его Катенька обросла бронёй. Характером. Бросила ему настоящие цифры на стол, написала заявление на увольнение, а потом сообщила, что уезжает. Тихо так и затравлено, словно оправдывалась. Или предупреждала, потому что броня треснула немного тогда; он же, как полоумный тогда на эту бумажку «по собственному» ощетинился. Глупая, глупая Катя. Овечка, заблудившаяся в лесах волка. Куда бы он её отпустил. Но с Юлианной на работу — пришлось. Сколько нервов он тогда потратил, пока уговаривал, пока убеждал, что и отчет он покажет настоящий, и в грехах покается. Даже в церковь сходит, если она прикажет. И Катя поверила. Не до конца, так, давая последний аванс, чтобы убедиться в его подлостях окончательно. — Вот и проверим через неделю кто чего стоит, Андрей Палыч. На Малиновского смотрела насмешливо, въедливо, почти как в тире на картонные мишени — у Жданова тогда тоже в голове что-то щёлкает капканом, он тогда чуть снова на неё не набрасывается, изголодавшись. Но держится до последнего, даже в аэропорт провожать не едет, потому что она запретила. То, как его казнили на совете, вспоминать не хотелось. Там и отец со своим разочарованным взглядом смотрел, и мать вздыхала надрывно. Зато Сашеньке весело было, он тогда вдоволь поглумился. Но Жданову в тот день всё ни по чём было: и показ, выше всех похвал, прошлым вечером состоялся, и доверенность на его имя оформлена. — Последний подарок вам, господин Жданов. Всё таки, постарались. Удивили. Ох, знала бы ты, как постарался. Не утащить тебя в берлогу на оставшуюся зиму. Потом и Кирюша добавила: тяжелым бременем вины вручила ему чемодан с вещами. Жданов, правда, пытался облегчить её участь — говорил, говорил, говорил, — да только Кирюша слушала и слышать, как всегда, не хотела. Даже когда он их отношения и несостоявшийся брак таким же, чемоданом назвал, только без ручки. И её свадебное платье у окна в спальне призраком стояло. Невеста без места. Сплошная тоска да и только. Изжило оно всё себя — и их ссоры, и ревность, зря, что обоснованная. А вечером, лёжа в кровати, не в силах уснуть одному, Жданов улыбался. Потому что, Катя через семь дней вернётся и сможет убедиться — Андрей что-то да стоит. Неделя, признаться честно, адской выдалась. Отец скрупулёзно изучал антикризисный план, мама просила помириться с Кирой — на девочке лица нет, Андрюш, — и он тогда взорвался, впервые накричав на мать, что на нем тоже. Тоже лица нет, и сил нет, нервов нет. И Кати у него тоже — нет. Пушкарева не звонит, а номер предусмотрительно давать запрещает. И Зорькин, довольный, как хер на именинах, бесит страшно. В пятую — бессонную и сопливую — ночь звонит его телефон. Катя узнаёт о делах компании, осторожно спрашивает о самочувствии Павла Олеговича и молчит. — Я ушёл от Киры, — в трубке слышится шумный вздох, — Забрал вещи, рассказал, что давно уже совсем не её, объяснил, что это окончательно и бесповоротно и ушёл. — Я от бабушки ушел, и от дедушки ушел, — со смехом говорит Катя, а потом всхлипывает, — и от невесты ушел. Жданов тихо смеётся, закусывая губу. Вспоминает круглые очки и растрепанные волосы. — Я соскучился по тебе, как дикий, Кать. И она сбрасывает звонок. Всё ещё пугливая. Всё ещё овечка перед волком. И нет, у Жданова нет никаких отклонений, просто это Катя. И рядом с ней всё становится особенным. Даже если его в психушку положат лечиться — Катерина, безусловно будет его личной медсестрой. — У тебя ещё два дня, чтобы передумать. В пятницу вечером я прилетаю обратно. И Жданов не передумывает. Летит на своей машине, срываясь на светофорах. Его бы сейчас и сам чёрт не остановил, потому что к Кате. И вот что прикажите сейчас понимать? Мало того, что она возвращается не только с Виноградовой, но и под руку с каким-то хмырем, так ещё и в его рубашке. Жданов звереет со скоростью звука. И звук этот — его собственное рычание. Катя пугается на минуту, забыв и про растерянных родителей и про Кольку, который от Жданова, как чёрт от ладана. Руку с плеча чужого мужчины убирает и смотрит выжидательно. Что-то в ней явно поменялось, и Жданов не знал — хуже ему от этого или лучше? — Андрей Палыч, а вы здесь зачем? Глупая, глупая Катя. Овечка угодила в самое логово хищника. — Пришел дать объявление. — О пропаже ребенка? — хмыкает Зорькин. — О пропаже невесты, — вторит ему Жданов, — Вот нашлась наконец. — хватает её за руку, пока снова не сбежала, — Так, ну собственно само объявление: я люблю вашу дочь. Ворую её у вас, армейскую проверку пройду, и под наливочку всё в подробностях расскажу, а потом женюсь и внуков вам понаделаю. А пока исполняю первое обещание, — и, пока Пушкаревы приходят в себя, заваливает Катю на плечо и уходит к своей машине. — Только крестника мне вот так сразу не сделайте, — кричит вдогонку Николай. А вот хрен тебе, Зорькин, не подпущу ни к Катерине, ни к детям. **** Катя стоит у двери. Испуганная, загоревшая. В чужой рубашке. Жданов весь свой юмор теряет ещё на полпути домой. Он поворачивает ключ в двери три раза, а потом и вовсе прячет. Она, наконец-то, у него дома, теперь уже совсем его, словно и не было никакой недели ожидания и самоанализа; всё почти так, как должно было быть тогда — в ночь после «Лиссабона», водки и стрельбы пулями и словами. Когда он отпускал, скрепя зубами, а сам втайне мечтал, как вцепится в острые плечи. Пометит губами каждый сантиметр кожи, чтобы ни одна сволочь не взглянула в её сторону. Жданов порой ревновал так, что сам себя пугался. — Снимай. Голос у него вкрадчивый, холодный и где-то даже жесткий, Катя с таким Андреем дела не имела. И ей страшно становится вдруг, потому что, а вот если ему просто ради галочки нужно с ней переспать? Может, в компании что-то не так, или это у него инстинкт такой — ни себе, ни людям? — Что, прости? — в глотке пересыхает моментально. — Снимай эту грёбанную рубашку, Катя. И она тянется непослушными пальцами к пуговицам. Руки дрожат; слава Богу, расстегивать не так много, снимать приходится через голову. Она остаётся в одном лифчике и юбке — до слез стыдно и некомфортно. А потом она видит его взгляд. Его глаза на её теле — они чернеют, жадно впитывая всю её. Так словно перед Ждановым сейчас не Катя Пушкарева, а торт на прилавке. — Ты — моя. Он почти рычит, играя жевалками, и Катю трясет. От такого Андрея, от его интонации. От предчувствия. Его рука опускается на её лицо, обхватывая широкой ладонью скулы, притягивает ближе и целует. Несмотря на крепкую хватку, поцелуй осторожный, а губы сухие и потрескавшиеся. Она отодвигается осторожно и переводит дыхание. — Давай не будем спешить. Жданов сглатывает вязкую слюну. Ну что ж она у него такая сложная? Не то чтобы ему, как в светлые семнадцать, крышу рвало, но выдержка крошилась, как гребаный Титаник об айсберг. Два айсберга, если быть точнее. Потому что Катерина совершенно беззастенчиво плюхается на кровать в одном белье, а женщины у него не было прилично. Любимой женщины. И вот такой её вид не помогал ни разу. Она мнёт в руках тонкое покрывало, нервничая, и, кажется, им придется всё обсудить до. — Кать, — начинает он, привлекая внимание, — ну я придурок. — Её брови взлетают вверх, а Андрею приходится вытирать вспотевшие ладони о брюки, так он занервничал под её взглядом, — Я знаю, что никакие извинения не помогут тут, но я правда раскаиваюсь. И не совсем же я пропащий — знаю, что мне предстоит много всего сделать, чтобы ты поверила… — Андрей, — её голос хриплый и слегка дрожащий. Катерина прикусывает губу и скользит взглядом по его растрепанной рубашке, останавливаясь на заметной выпуклости в районе ширинки, и шумно сглатывает, от чего член у него вздрагивает. Вот же чёрт. — Я кое-что хочу попробовать. Блядское крушение. Потому что она вся подбирается, пододвигаясь ближе, и её руки медленно опускаются на ремень, чтобы так же медленно его расстегнуть. Хорошая девочка, да? Жданову кажется, что он вот-вот умрёт. Ну или он окончательно сошел с ума. Сидел вот здесь, у себя в спальне, представлял, как увезёт Катю к себе домой и просто помешался на фоне недотраха. Брюки как-то легко ложатся под ноги, и она опускает белье следом. Громко выдыхает и смотрит. И, Господь свидетель, Жданов готов кончить вот только от этого. Как она невинно смотрит на его член и внутренне готовится… А, собственно, к чему она готовится? — Кать.? — он, наконец-то, отмирает и удивленно дёргает рукой в сторону, словно хочет остановить её, но, блядство, как сильно он не хочет останавливать. Она несмело поднимает взор на него, и по позвонку стреляет ток. — Я всё вспоминала тот наш вечер в тире, — шепчет она, — вспоминала то, что захотела тогда сделать. Вдруг. Вдруг? Да она ещё в начале, когда увидела его с пистолетом в руках хотела встать на колени. Даром, что обида её тогда глушила. — Тебе не обязательно… — Он не успевает договорить, когда она смыкает ладонь вокруг ствола, — Матерь божья… Все слова, которые он хотел бы ей сказать, тонут в стоне. Её рука теплая, сухая; она сжимает его крепче, задавая несмелый темп, и Андрей толкается бёдрами навстречу, тяжело дышит сверху и срывается на хрипы. Его ведёт — не от профессиональности, нет, просто от самого осознания. Хочется прекратить эту пытку, но потом Катя опускает голову и размашисто ведёт языком по головке. Жданов хрипло выдыхает, ругается сквозь стиснутые зубы, и Катя чувствует, как у нее от этого намокает бельё. Она плотнее обхватывает член кольцом пальцев, плавно двигая по всей длине, а потом заменяет руку языком, дразня уздечку — Андрей сжимает зубы до боли и, скорее механически, кладет руку ей на затылок, осторожно так. Не грубо, не толкая вперёд, а мягко, поглаживая, путаясь в волосах. Катерина послушно обхватывает член губами, насаживаясь резко, почти до упора и закашливается. — Ты в порядке? — спрашивает он, обеспокоенно глядя на неё сверху вниз. Катя кивает и возвращается обратно к его паху, возобновляя темп рукой и, отчего-то, ей резко хочется посмотреть на его лицо, раскрасневшееся, с темнеющими глазами. Рука автоматически тянется коснуться себя, но из-за неудобной позы возвращает её обратно, лаская подрагивающими пальцами его живот. А потом она всё же смотрит на него из-под прикрытых ресниц — его рот приоткрыт, и дышит он так, что кажется воздуха не хватает им обоим, и его лоб, нос, шея покрываются испариной, словно его лихорадит. Он стонет, срываясь бёдрами на легкие толчки в её рот, и Кате кажется, что она сама горит, от того, как его член чувствуется у неё во рту. Он такой крепкий и горячий, что внутри всё переворачивается, пуская всю кровь вниз — закипать. Наверное, у него было много таких, что умели лучше, но то, как он извивается и хрипит на каждое движение, подтверждает, что ему хорошо. — Ох, чёрт, — он отходит резко, его член выскальзывает у неё изо рта с хлюпающим звуком, а потом он так порывисто притягивает её за плечо к себе и целует. Мокро и глубоко, скользя языком по её нёбу, будто она только что не отсасывала ему с таким восторгом. — Моя очередь. И вот тогда Катю уносит уже не волной, как она когда-то говорила ему, а целым цунами, сбивая с ног жалящим желанием. Она откидывается на простынях, чувствуя спиной прохладу ткани, от чего покрывается мурашками, хотя, она уверена, что они от ждановского взгляда. Такого греховного и соблазняющего, и она, едва ли не впервые в жизни, хочет выругаться от наполняющих чувств. — Знала бы ты, как сильно ты завела меня тогда в тире, — говорит он, наклоняясь, гладя ладонью её шею, спускаясь ниже к кромке бюстгальтера, очерчивая пальцами верхушку груди. — Клянусь, Кать, я мог бы трахнуть тебя прямо там, на стойке возле оружия. Её подбрасывает от его слов; она закусывает губу до боли, когда он целует места, обласканные рукой, спускает бюстгальтера вниз, захватывая в плен губ ее сосок, заставляя прогибаться до хруста, запуская непослушные пальцы в его волосы, притягивая ближе. Катя практически задыхается, когда он спускается губами ещё ниже, к животу, а потом разводит её ноги и смотрит. — Пожалуйста… — стонет она, не зная сама о чём просит. Он проводит подушечками пальцев по внутренней стороне бедра, оставляя легкие поцелуи под коленом, а потом добирается губами до лобка, вызывая протяжный стон, больше похожий на скулёж. Катя прикусывает ребро ладони, выгибается, то ли чтобы быть ближе, то ли чтобы оттолкнуть. — Ты такая мокрая, — восхищённо вырывается у него, и она всхлипывает, пытаясь поймать взглядом его макушку, но глаза отказываются фокусироваться. — Я так хочу тебя. И у Кати сердце пропускает удар от этих слов, от этого быстрого и хриплого, и будто совсем немного смятого «тебя». Потому что — не «секса», не ответного признания и контроля над ней. «Тебя». Андрей размашисто проводит языком по губам, и её клинит окончательно, она трепыхается, выворачиваясь, закидывает руки за голову, погружаясь ладонями в нежные подушки, и стонет едва слышно — голос почти сел. Жданов подхватывает руками её за лодыжку, разводя ноги ещё шире, и продолжает вылизывать: тягуче, медленно, смакуя вкус её смазки и жар кожи. — Боже… — вырывается у неё. Он проталкивает кончик языка внутрь, и она стонет снова, громче, поддаваясь бедрами навстречу, словно пытаясь пропихнуть язык еще глубже. Жданов на секунду отстраняется, наблюдая, как стекает смазка вперемешку с его слюной, а потом снова накрывает её ртом. — Я больше не могу, — хрипит она. Он поднимается выше, целуя глубоко, бессвязно шаря руками по её коже, задевая тяжелую грудь, мнёт бока, прикусывая ей губу. — Мне нужно взять презерватив. Но она обхватывает его бока ногами, притягивая ближе, ощущая тяжесть его тела на себе. — Пожалуйста, — шепчет она, проводя руками по его груди. И действует на него это как спусковой крючок. Он целует быстрым прикосновением её в лоб. — Если будет больно — говори, ладно? — кончик члена мажет по входу, размазывая смазку, — Я люблю тебя. Он весь горит, дрожа, осторожно толкается, и Катя рефлекторно подмахивает, практически насаживаясь. Ему так хорошо, так невыносимо сладко, что почти больно, — пара грубых толчков и он кончит, так и не начав. Жданов выпрямляется на одной руке, заглядывая ей в глаза, и начинает двигаться неспеша, давая Кате привыкнуть. Его ведет, хочется не сдерживаться — остатки самоконтроля испаряются — он прикрывает глаза, почти в мольбе, вслушиваясь как скулит Катя под ним. — Ещё… — вырывается у неё, она впивается ноготками в плечи, громко дыша ему куда-то в район кадыка, — не сдерживайся. Всё. На этом Жданов прощается с разумом окончательно. Он срывается на резкие толчки, практически грубые, заставляя её прогнуться сильнее, хотя сам удивляется — куда ещё сильнее. Шарит рукой по нежной коже, находя пальцами клитор; перед глазами плывет, всё становится мутным, слишком ярким. Его прошибает оргазмом, и он чудом регистрирует, что она кончает практически следом, сжимая его в себе так крепко, что под веками всплывают натурально мошки. Андрей опадает вбок, стараясь не придавить её. — Твою мать, — выдыхает он, поворачиваясь к Кате, — Ты что плачешь? Он замечает тонкие полоски слёз на её щеках. — Это от чувств, — хрипло отвечает она, — не знаю, почему я. Это глупо? — Напугала меня. — Говорит он, обнимая. — Я так сильно люблю тебя. Ты даже не представляешь. Не можешь просто помыслить. Она всхлипывает, прижимаясь к нему покрепче. — Я тоже тебя люблю. — на грани слышимости. Но Андрей слышит. И почти сам плачет от того, сколько всего у него внутри. Они обязательно поговорят. А потом он обязательно убедит её в том, что они друг для друга. И ни для кого больше. И она ему поверит. Научится со временем. — Надо почаще ездить в тир. — Говорит он. Катя только тихо смеется ему в плечо. И кивает.