"Чужая территория"

Поезд «Ленинград — Казань» тяжело выдохнул густым паром, вжимаясь в перрон казанского вокзала. «Казань-Пассажирская». Железный лязг состава отозвался эхом в самой груди, заставляя Коралину крепче сжать в руках старый кожаный чемодан с красками, а на спине был её тубус, с эскизами который помогали ей отгородиться от шума вокзала. Холодный ветер, пропитанный запахом мазута и сырого снега, сразу же бросился в лицо, напоминая, что вряд ли вернется в Ленинград. — Коралинка, не стой на ветру, замерзнешь — голос отца прозвучал серьёзно, хотя он старался говорить мягко. Полковник Герман Северский шел впереди, и толпа непроизвольно расступалась перед его выправкой. — Иду пап... —ответила тихо Коралина догоняя отца. Ветер трепал светлые, почти прозрачные пряди её волос, которые выбились из-под капюшона, обрамляя бледное, фарфоровое лицо.На ней было длинное пальто из мягкой темно-синей шерсти, которое казалось слишком тонким для местного мороза. Тонкий шерстяной шарф был несколько раз обмотан вокруг шеи, почти скрывая подбородок, а на ногах — изящные кожаные сапожки, совсем не предназначенные для того, чтобы ходить казанскую слякоть и снег. Герман в свои неполные пятьдесят он сохранил стать, присущую кадровым офицерам: широкие плечи, идеально прямая спина и тяжелая, уверенная походка. Его лицо, высеченное из резких, жестких линий, из-за службы в армии и его темное прошлое. Коротко стриженные волосы с ранней седины на висках и холодные серые глаза. Москва требовала навести порядок: жалобы на Казанские группировки множились, а местные власти не справлялись с «феноменом». Для Германа это была очередная работа, с которой он привык справляться. Мама, Инесса, задержалась у вагона, проверяя, всё ли в порядке с документами. Она была воплощением Ленинградской элегантности, которая смотрелась на казанском перроне почти вызывающе. Безупречное каре, ни волоска мимо укладки, и тонкие, аристократичные черты лица.На ней было пальто из дорогой шерсти с густым воротником из серебристой лисы. Безупречный крой и холодный блеск меха выделяли её из толпы. Инесса была из тех женщин, чей возраст невозможно угадать — её выдавали лишь едва заметные морщинки в уголках глаз, которые появлялись, когда она изучала документы. На её лице застыла вежливая, слегка отстраненная улыбка. Она уже жила мыслями о предстоящей командировке в Свердловск, а Казань была для неё лишь временным пунктом на карте. Она любила их — Герману верила беспрекословно, Коралину оберегала, — но её любовь всегда была какой-то дистанционной. — На выходных я обязательно приеду проведать вас, — Инесса коснулась щеки дочери тонкими пальцами, оставляя легкий поцелуй на её лбу. Инесса повернулась к мужу. Коснувшись губами его щеки, она на секунду задержалась, поправляя жесткий воротник шинели и стряхивая невидимую пылинку с погона. — Герман, — прошептала она ему на самое ухо, так тихо, чтобы голос не долетел до дочери. — Будь с ней лояльнее. Не дави на неё своим уставом, она всё-таки ребенок, а не твой подчиненный. Ей и так будет непросто здесь. Обещай мне. Герман едва заметно сжал челюсти, но кивнул. Инесса отстранилась, вновь надевая маску вежливого спокойствия, и бросила последний взгляд на Коралину. — Лина, веди себя достойно. Будь умницей, и не расстраивай отца — она слегка улыбнулась одними губами, и обняла ее последний раз. Мать, Инесса, осталась на перроне: ей предстояло переоформить билеты, чтобы через несколько часов отправиться дальше, в Свердловск, уже другим рейсом — Коралинка, водитель ждет у центрального входа. — Герман обернулся, на ходу поправляя фуражку. Его голос не был злым, лишь тон всегда звучал как приказ. Коралина еще раз посмотрела на мать, которая машет им рукой на прощание, и перевела взгляд на широкую спину отца. — Да, я поняла. Иду — едва слышно ответила она, перехватывая тубус поудобнее. Она послушно двинулась следом, стараясь попадать в ритм его тяжелых шагов. У выхода их действительно ждала черная «Волга». Водитель, завидев полковника, тут же вытянулся в струнку и распахнул заднюю дверь. — Располагайся, — Герман указал дочери на сиденье, а сам сел вперед, рядом с водителем. — Сейчас забросим вещи в квартиру, и я сразу в Управление. Дел невпроворот. Коралина прильнула к холодному стеклу машины. Она смотрела на серые пятиэтажки, исписанные непонятными словами, мимо проносились люди: хмурые рабочие в замасленных фуфайках, женщины с тяжелыми сумками и стайки подростков. В машине обдумывала всё возможное пока они ехали. Новая школа. Новые лица. Очередная порция шепотков за спиной. В Ленинграде её считали «странной», но никто никогда не смел смеяться ей в лицо или задевать в открытую. Все прекрасно знали, кем работает её отец. Единственное, что вызывало сожаления — это маленькая пекарня на углу её старой улицы. Там пекли особенное печенье, пахнущее кофе и топленым молоком. Лина знала, что ни в одном гастрономе этого промышленного города она не найдет того самого вкуса. ***Дорога от вокзала до нового дома пролетела в тишине, нарушаемой только шуршанием шин по мокрому от асфальта.Вдоль дорожек стояли ровные ряды голубых елей, чьи лапы уже отяжелели от первого снега.Площадка во дворе была заставлена добротными деревянными качелями, а по вечерам здесь зажигались строгие чугунные фонари, которые отливали тусклым желтым светом на чистый, еще не затоптанный снег.Дворники в одинаковых серых фартуках усердно скребли асфальт, вычищая его до черноты, несмотря на непрекращающийся снег. «Волга» плавно затормозила у подъезда массивного дома, который всем своим видом подчеркивал статус жильцов. Это была классическая сталинская постройка из желтого кирпича, с огромными окнами и лепниной в виде колосьев под самой крышей.Водитель, молодой парень в неприметной куртке, тут же выскочил из-за руля. Он действовал быстро и оббегая машину, чтобы открыть дверь полковнику, а затем поспешил к багажнику. — Позвольте, товарищ полковник, я подниму вещи, — бодро говорил он, подхватывая тяжелые кожаные чемоданы Германа и вещи Коралины. Герман коротко кивнул водителю, принимая ключи, и, не дожидаясь дочери, зашагал к массивному подъезду. Квартира оказалась просторной трехкомнатной «сталинкой» с высокими потолками и паркетом, который глухо отозвался на их шаги. Внутри было чисто, но неуютно — казенная обстановка, минимум лишних вещей. Скромная, добротная мебель, тяжелые портьеры и запах клея, как будто недавно был ремонт. Вдоль стен в гостиной стояли стеллажи, пока еще пустые, ждущие своего часа. Герман прошел к окну, заложив руки за спину, и обернулся к Коралине, которая замерла в дверях, не решаясь даже снять пальто. — Насчет быта: дважды в неделю будет приходить Клавдия Степановна, помогать по дому и готовить обеды. Но я не хочу, чтобы ты росла белоручкой, — он достал из внутреннего кармана кителя несколько аккуратно сложенных купюр и положил их на край дубового комода. — Продукты на первое время купишь сама. Гастроном тут за углом, далеко не ходи. Заодно город посмотришь, а то вечно сидишь в четырех стенах. Коралина молча кивнула, глядя на деньги. Для неё это редкая возможность выйти из этой стерильной квартиры,где ощущалась одиноко. — И еще, — голос Германа стал жестче, останавливая её уже у двери в отведенную ей комнату. — В понедельник в школу. Гимназия 126 — заведение серьезное, я уже договорился с директором. В восемь ноль-ноль водитель будет ждать у подъезда. Он тебя отвезет и встретит. Самой по городу лишний раз болтаться нечего, здесь тебе не Ленинград, контингент сложный. Усвоила? Коралина подняла на него взгляд. На мгновение в её светлых глазах промелькнуло не то упрямство, не то тихая усталость от этой вечной опеки. — Я поняла. Буду готова вовремя, — ровно произнесла она, чуть крепче сжав пальцами край кармана своей пальто. — И список продуктов составлю сама, раз Клавдия Степановна придет только через пару дней — тихо отозвалась она, вновь утыкаясь носом в воротник пальто. Герман взглянул на тяжелые золотые часы на запястье и нахмурился — время, отведенное на семейные наставления, истекло. — Ладно, мне пора. И так задержался, — бросил он, поправляя идеально сидящий пиджак. — Чемоданы твои в углу. Вещи разложишь сама. И главное: в мой кабинет и спальню без спроса не заходить, мои папки и бумаги не трогать. Поняла? Коралина молча кивнула, глядя на его безупречно выглаженную спину. — Если что-то экстренное — звони в приемную. Вечером буду поздно. Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим щелчком, который, казалось, еще долго завис в воздухе. В огромной квартире воцарилась давящая тишина. Коралина осталась одна. Не опять, а снова… Она медленно обернулась и оглядела свою новую комнату. На мгновение ей показалось, что она никуда не уезжала. Комната была похоже на прежнюю из бывшей квартиры та же кровать либо шкаф, лишь изменилось место происхождение. Коралина подошла к своим чемоданам, одиноко стоящим у стены. В них была упакованная одежда, любимые книги с загнутыми страницами, старый плед, пара фотографий. Она начала доставать вещи, и эта механическая работа немного успокаивала.Развешивая платья в шкаф, Коралина на мгновение замерла перед зеркалом на внутренней стороне дверцы. Её лицо была невероятно бледная, почти прозрачная кожа подчеркивала болезненный вид. Уставившиеся в одну точку небесно-голубые глаза казались пустыми и какими-то застывшими, словно она пыталась узнать саму себя в этом отражении.Волосы, спутанные и тусклые, неопрятными прядями падали на плечи, еще больше выделяя острые скулы. Она выглядела так, будто не спала несколько суток, хотя так и есть...Глубоко вздохнув, она поправила воротник домашнего платья и отвела взгляд. Смотреть на себя было почти физически неприятно. Коралина выключила свет, оставляя комнату в темноте. Она легла на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. Первый день в Казани закончился.