Глава 40. Последний день осени

Прошел год. Ксения не считала дни, но тело считало само. Утром, открывая глаза, оно сразу знало: вот столько-то минут, часов, недель прошло с того утра. Сердце стучало ровно, привычно, но внутри, под рёбрами, всегда было холодно — как тот самый асфальт под его спиной. Она научилась жить с этим холодом. Вставала, варила кофе в его турке, пила одна, глядя в окно. Ходила на работу — не в «Курс-Инвест», не могла, устроилась в небольшой аналитический отдел при банке, далеко от юга. Цифры, отчёты, сухие колонки — они не требовали души, только внимания. Это помогало. Она всё ещё жила в его квартире. Родители перестали просить её переехать, только вздыхали в трубку. Любовь Ивановна звонила каждый четверг, спрашивала о погоде и давлении. О сыне они не говорили. Никогда. Это была их молчаливая сделка. По выходным Ксения ездила на кладбище. Садилась на лавочку, доставала семечки, сыпала птицам. Иногда говорила вслух — о работе, о маме, о том, что в «шестёрке» снова забарахлил карбюратор. Иногда просто молчала, глядя на чёрный гранит. Она больше не плакала. Слёзы кончились где-то на третьем месяце, когда она поняла, что они не возвращают его. Осталась только тишина. Тягучая, вязкая…

***

В то воскресенье шёл дождь. Ксения стояла у плиты, помешивая в кастрюле борщ. Она научилась готовить его сама — по маминому рецепту, но всегда выходило чуть иначе. Наверное, потому что она добавляла в него что-то своё. Горечь. Память. Любовь. На кухне работало старенькое радио, которое она включила для фона. Говорили о погоде, о курсе доллара, о новых таможенных пошлинах. Она слушала вполуха, пробуя бульон на соль. И вдруг — щелчок. Прерывание эфира. — Экстренные новости. В Москве совершено резонансное преступление. Неизвестные в масках расстреляли автомобили в центре города. По предварительным данным, погибли трое: владелец охранного предприятия Александр Белов,— пауза, шелест страниц, — Космос Холмогоров, а также руководитель службы безопасности Валерий Филатов. Все трое — известные в криминальных кругах фигуры, в последнее время занимавшиеся легальным бизнесом. На месте работает следственная группа… Вилка выскользнула из пальцев, ударилась о кафель, отскочила куда-то под холодильник. Ксения не заметила. Она стояла, уставившись в одну точку на обоях, где осталось бледное пятно от упавшего когда-то соуса. Губы шевелились беззвучно. Саша. Космос. Валера. Не может быть. Этого не может быть. Радио продолжало бубнить, но она уже не слышала. Ноги подкосились сами, она опустилась на стул — тот самый, где он сидел по утрам, разливая кофе. Руки, казалось, налились свинцом. Телефон лежал на столе — чёрный, безжалостный. Она схватила его, набрала Олю. Один гудок. Два. Три. — Алло… — голос Оли был чужим, плоским, мёртвым. — Оля… это правда? Тишина. Потом — короткий, сдавленный всхлип. — Правда, — выдохнула Оля. — Саша… его больше нет, Ксюша. Его больше нет. Она не рыдала в трубку. Рыдания были где-то там, на фоне, глухие и беспомощные. Оля держалась из последних сил. — Ваня? — спросила Ксения. — Ваня с тобой? — Да. Я ему сказала… что папа улетел далеко-далеко. Он маленький ещё, верит. Ксюшенька… что же теперь будет? Как я ему скажу правду? Через год? Через пять? Он же вырастет и спросит… Ксения сжала трубку так, что побелели костяшки. — Я приеду, — сказала она. — Скажи, куда. — Завтра. Завтра скажут. Ксюш… спасибо, что позвонила. — Держись, — Ксения выдохнула. — Ради Вани. Ради него. Оля не ответила. В трубке раздался щелчок. Ксения сидела неподвижно, глядя на остывающий борщ. Красный, цвета крови. Потом набрала Тому. Та ответила не сразу. А когда ответила — в трубке было только дыхание. Прерывистое, неровное, сбивающееся. — Тома… — начала Ксения. И тогда Тома заплакала. Не закричала — заплакала тихо, по-детски беспомощно, взахлёб. — Ксюша… — голос её ломался, тонул в слезах. — Ксюша, я не могу… я не знаю, как мне теперь… он же всегда возвращался, он всегда… Она говорила и плакала, захлёбываясь словами, и Ксения слушала, прижав трубку к уху, и чувствовала, как внутри разрывается что-то последнее, что ещё держало её на плаву. — Я не могу без него, — шептала Тома. — Я не умею без него. Пять лет вместе, рука об руку… он был моей стеной, моим воздухом… Как мне без него жить?… — Не знаю, — честно ответила Ксения. — Я сама до сих пор не научилась. Они молчали. Тома всхлипывала в трубку, а Ксения смотрела в окно на серый, плачущий небосвод. — Мы справимся, — наконец сказала Ксения. — Не знаю как, но справимся. Потому что они этого хотели. Чтобы мы жили. — А я не хочу, — выдохнула Тома. — Без него ничего не хочу. — Знаю, — Ксения сглотнула комок. — Но мы всё равно будем. Ради них. Ради памяти. Ради того, что они построили. Тома молчала долго. Потом тихо сказала: — Ты приедешь на похороны? — Приеду, — пообещала Ксения. — Обязательно.

***

Похороны были через три дня. Их хоронили рядом с Витей. Ксения стояла у оградки и смотрела, как рабочие копают землю, расширяют участок, чтобы принять ещё троих. Чтобы все они были вместе. Слева от Вити — Саша. Белый, как звала его вся Москва. Лидер, стратег, старший брат. Справа от Вити — Космос. Гениальный переговорщик, вечный насмешник с добрым сердцем. И рядом с Космосом, плечом к плечу — Валера. Молчаливый, массивный, надёжный. Тот, кто всегда прикрывал им спины. Четыре холма. Одна оградка. Одна семья. Ксения смотрела на это и думала: Витя не один. Он ждал их здесь целый год, а теперь они пришли к нему. Все трое. Как в жизни — плечом к плечу, спина к спине. На похороны пришли сотни людей. Половина — в дорогих костюмах, с мрачными, сосредоточенными лицами. Другая половина — простые люди: торговцы с рынков, продавщицы из ларьков, пожилые женщины в платках. Те, кого «Бригада» когда-то защитила. Те, кто помнил, как Саша Белый лично разбирался с рэкетирами на их точке. Как Космос выбивал спонсорскую помощь для детского дома. Как Валера отдал распоряжение не трогать мелких должников. Оля стояла у гроба Саши, прямая и неподвижная, как свеча. Рядом с ней, держась за её руку, стоял маленький Ваня — в чёрном пальтишке, слишком серьёзный для своих лет. Он не плакал. Он смотрел на портрет отца широко раскрытыми глазами и молчал. — Папа теперь с дядей Витей? — спросил он тихо, когда гроб начали опускать. Оля кивнула, не в силах говорить. — Хорошо, — сказал Ваня. — Они вместе играть будут. Ксения отвернулась, чтобы никто не увидел её лица. Тома стояла у могилы Валеры на коленях прямо в грязи. Она не плакала — слёзы кончились ещё вчера. Она просто гладила рукой свежий, ещё сырой холмик и что-то шептала — так тихо, что никто не мог разобрать слов. Только губы шевелились беззвучно: «Валера… Валечка… родной мой…» Ксения подошла к ней, накинула на плечи плед, который держала в руках. — Встань, — тихо сказала она. — Простынешь. — Пусть, — ответила Тома, не поднимая головы. — Ему там холодно одному. — Он не один, — Ксения кивнула на соседние могилы. — Видишь? Он с ними. Все вместе. Тома подняла глаза. Посмотрела на четыре холма, четыре портрета, четыре имени, выбитых в граните. И медленно, с трудом, опираясь на Ксению, поднялась с колен. — Да, — прошептала она. — Вместе. Как всегда.

***

Когда все разошлись, Ксения осталась. Она села на лавочку, которую специально поставили внутри оградки, чтобы было где посидеть. Достала семечки, насыпала горсть на ограду. Птицы не прилетали — их распугала толпа. Она смотрела на четыре холма. Слева направо: Саша, Витя, Космос, Валера. Ровная линия. Строй, в котором они столько лет ходили по жизни. Ветер качнул ветки старого клёна. Где-то далеко каркнула ворона. — Витя, — она повернулась к центральной могиле. — Ты теперь не один. Я знаю, ты год здесь лежал один… Думал, наверное, что они забыли тебя. А они не забыли. Они просто делали дело. Твоё дело. Ваше дело. Она помолчала, собирая слова. — Саша, — она перевела взгляд на левый холм. — Я не знала тебя так долго, как они. Но ты принял меня как свою. Сказал, что я теперь своя. Я помню. Я всегда буду помнить. Пауза. Ветер стих. — Космос. Ты всё шутил надо мной. А я даже не успела сказать тебе спасибо. За то, что ты был. За то, что прикрывал Витю. За то, что в тот день… в тот страшный день… ты вытащил меня с асфальта. Я не помню, как встала. Но помню, что ты держал меня за плечи. Спасибо тебе. Она перевела взгляд на крайний правый холм. — Валера. Ты никогда не говорил лишнего. Но я знаю, что ты был самым верным из всех. Ты любил Тому так, как мечтает каждая женщина. Она сейчас плачет. Но она будет жить. Ради тебя. Мы все будем жить. Потому что вы нас этому научили. Она замолчала, глядя на четыре гранитных плиты. Четыре имени. Четыре судьбы. Одна эпоха. — Я не знаю, как жить в мире, где вас нет, — наконец сказала она. — Вы были стеной. Опорой. А теперь стены рухнули, и остались только мы. Женщины. Дети. Старики. Те, кого вы защищали. Она подняла глаза к серому, низкому небу. — Но я попробую. Буду вставать по утрам, варить кофе, ходить на работу. Буду навещать твою маму, Витя. Буду помогать Оле с Ваней. Буду сидеть с Томой, когда ей совсем невмоготу. Буду рассказывать мальчишкам, какими вы были. Не бандитами — нет. Мужчинами, которые умели любить. Которые строили, а не разрушали. Ветер качнул ветки снова. — Вы научили нас не сдаваться. Даже когда кажется, что всё кончено. Значит, мы не сдадимся. Будем жить. За вас. За то, что вы построили. За вашу память. Она встала, поправила шарф, застегнула пальто. Его пальто — старое, тёмно-синее, с запахом, который уже почти выветрился, но она всё ещё чувствовала его, если закрыть глаза и глубоко вдохнуть. — Я приду через неделю. С пирогом. Любовь Ивановна новый рецепт дала, с вишней. Говорит, ты в детстве такие любил, Витя. Я на всех испеку. Она развернулась и пошла к выходу. Не оглядываясь. Потому что знала: они здесь. Все четверо. За одной оградкой. Вместе. Как всегда. И пока она помнит, пока приходит, пока говорит с ними — они не ушли до конца.

***

Дома она разогрела остывший борщ, села за кухонный стол, где стояли две кружки. Свою — наполнила. Его — оставила пустой, как напоминание. За окном начинался дождь. Крупные капли били по стеклу, стекали мутными ручьями. Осень вступала в свои права, смывая остатки лета, остатки прошлого, остатки надежды. Ксения ела борщ, глядя на пустую кружку. Потом встала, убрала тарелку, вымыла её. Завтра будет новый день. Она поедет к Любови Ивановне, поможет с уборкой. Потом заедет к Оле, привезёт Ване книжку про самолёты. Потом — к Томе, просто посидит рядом, помолчит. Она больше не одна. У неё есть они — женщины «Бригады». Вдовы. Сёстры по несчастью, по любви, по этой общей, невыносимой боли. Они будут держаться друг за друга, потому что больше держаться не за кого. А вечером она снова сядет на лавочку у четырёх могил, и расскажет им, как прошёл день. Обычный день в мире, где их больше нет. Но где они всё равно есть. В каждом её шаге. В каждом глотке кофе. В каждой прожитой минуте, которая стала возможна только потому, что когда-то он закрыл её собой. Пустота останется. Боль никуда не уйдёт. Но теперь она знала: бывает любовь, которая не заканчивается даже после того, как сердце перестаёт биться. Она просто меняет форму. Становится тишиной в утреннем кофе. Старым пальто на вешалке. Привычкой насыпать семечки на гранит. Она вдохнула, выдохнула. За окном всё так же лил дождь. Витя научил её всему. Даже тому, как нести его в себе — и при этом идти дальше.