Глава 39. Нерасчёт

Они проснулись от резкого, назойливого звонка. Был пятый час утра, за окном — густой, почти непроглядный предрассветный мрак. Витя, всегда спавший чутко, вскинулся первым, рука инстинктивно потянулась к тумбочке, где лежал телефон. — Алло, — его голос был низким, хриплым от сна, но сразу собранным. Ксения, разбуженная движением и напряжением в его теле, приподнялась на локте. В тусклом свете уличного фонаря она видела, как его лицо стало каменным, глаза сузились. — Где?.. Сколько?.. Понял. Буду через двадцать. Он бросил трубку, уже вставая с кровати. Движения быстрые, резкие, без единого лишнего жеста. Он натянул джинсы, водолазку, достал из шкафа кобуру с пистолетом, проверил обойму. — Витя, что случилось? — спросила Ксения, её сердце начало биться с тревожной частотой. — Наши. На одном из складов с автозапчастями на юго-востоке. Пришли «гости». «Союзные» остатки, видимо, решили потягаться. Там уже Фил с ребятами, но их мало. Саша собирает всех, кто под рукой. Он говорил коротко, уже на ходу, подбирая с пола её вещи. — Одевайся. Я тебя домой отвезу. — Я поеду с тобой, — сказала она, не думая. Не как просьбу, а как констатацию. Он на секунду замер, посмотрел на неё. В его взгляде была буря: запретить, приказать остаться, обезопасить. Но он видел её лицо — бледное, но твёрдое. Он кивнул один раз, коротко. — Тогда давай. Быстро. Они не разговаривали по дороге. Витя вёл «Мерседес» на пределе, машина ревела, резала пустынные ночные улицы. Он звонил по телефону, отдавая короткие распоряжения, узнавая обстановку. Лицо было как из гранита — только в уголке глаза нервно дёргалась мышца. Складской комплекс встретил их глухой тишиной, нарушаемой лишь далёким лаем собак. Но у дальнего ангара горели фары нескольких машин, и в их свете метались тени. Уже слышались крики — не яростные, а сдавленные, командные. Витя резко затормозил в ста метрах от эпицентра, за укрытием из грузовых контейнеров. — Сиди здесь, — сказал он, оборачиваясь к ней. Его голос был стальным, не терпящим возражений. — Двери на замок. Никуда не выходи. Ни при каких обстоятельствах. Поняла? — Витя… — Ксения, это не игра! — он сжал её плечо, и его пальцы впились в кожу почти болезненно. — Тут будут стрелять. Сиди. Я вернусь. Он выскочил, бесшумно захлопнул дверь. Она услышала щелчок центрального замка. Он уходил к свету фар, его силуэт растворялся в полутьме. Первые минуты она сидела, как вкопанная, слушая стук собственного сердца. Потом начался шум — не сразу драка, сначала переговоры. Голоса: громкий, хриплый — чужой. И ровный, холодный — Саши Белого. Потом голос Вити, отрывистый и чёткий. Потом — глухой удар, крик, и всё сорвалось в хаос. Загремели первые выстрелы — не массовые, а одиночные, хлёсткие. Ксения вжалась в сиденье. Она видела вспышки между машинами, бегущие фигуры. Узнала мощную тушу Фила, отбрасывающего двоих сразу. Увидела, как Космос, пригнувшись, отбежал к своей машине, что-то достал из багажника. И увидела Витю. Он стоял не в самой гуще, а чуть в стороне, у приоткрытой двери ангара, и что-то кричал Саше, жестикулируя в сторону дальнего выезда. Он был собран, точен, как всегда. И тогда она увидела, как из-за угла соседнего склада выскочил мужик в тёмной куртке, с длинным, страшным в своей обыденности стволом в руках. Он не целился в толпу. Он целился в Белого. Всё произошло за секунды. Ксения не помнила, как выскочила из машины. Она не думала. Она просто побежала. Бежала к тому месту, где стоял Витя, заслоняя собой Сашу, уже поворачиваясь на звук выстрела. — Витя! Назад! — крикнула она, и её голос сорвался на визг. Он услышал. Повернул голову. И в его глазах, в ту долю секунды, когда он её увидел, мчащуюся через открытое пространство, промелькнул не ужас, а яростная, всесокрушающая досада. «Почему ты не послушалась?!» Он резко рванулся к ней, не к укрытию, а навстречу. Чтобы отрезать, чтобы закрыть. Выстрел прозвучал громко, одиноко. Пуля, предназначенная, может быть, ему, а может, Саше, просвистела в сантиметрах от её головы. И попала в него. Витя дёрнулся, как от сильного толчка в спину. Он не упал сразу. Он успел сделать шаг, почти дошёл до неё, и его руки схватили её за плечи, резко развернули, толкнул её спиной к колёсам «Мерседеса», накрыв своим телом. Вторая пуля ударила в металл двери над её головой. — Сиди… — прохрипел он ей прямо в ухо, и его голос был влажным, булькающим. — Не… двигайся. Его вес всей тяжестью обрушился на неё. Они сползли на землю. Она оказалась зажатой между машиной и его телом. Она чувствовала, как что-то тёплое и липкое растекается по её шее, по плечу. Потом — пустота в его глазах. Рука, разжимающаяся в её руке. Всё после этого было как в густом тумане. Крики, беготня, чьи-то руки, отрывающие её от него. Голос Саши, отдающий приказы, резкий и рубленый. Кто-то — кажется, Космос — подхватил её под руки, почти понёс к чужой машине. Она не сопротивлялась. Она смотрела только туда, где на сером асфальте оставалось тёмное, быстро расплывающееся пятно. Её не повезли к родителям. Машина молча мчалась по знакомым улицам, свернула в его двор. Космос помог ей выйти, сжал её плечо так сильно, что кости хрустнули. Его лицо было искажено не болью, а холодной, бездонной яростью. — Прости нас... Он уехал. Она осталась одна, под раскидистым тополем, у подъезда его — их — дома. Поднялась по лестнице на свой, уже привычный этаж. Руки дрожали, ключ долго не попадал в замочную скважину. Наконец щёлкнул. Она толкнула дверь. Тишина. Не мёртвая, а живая, густая, наполненная недавними звуками. Как будто эхо их вчерашнего смеха ещё висело в воздухе. В прихожей пахло его кожей и её духами, смешавшимися в один общий, родной запах. Она прошла в гостиную. На журнальном столике лежала книга, которую он любил читать вечерами, и всегда клал её раскрытой, чтобы не потерять место. Рядом — её заколка для волос. Они искали её полчаса, смеясь. На кухне царил мирный беспорядок после вчерашнего ужина. Две тарелки в раковине, следы соуса на столе, пустая бутылка вина. Он мыл посуду, а она обнимала его сзади, положив голову на спину. Он ворчал, что мешает, но не отстранялся. Она села на тот же стул. Положила голову на стол, туда, где лежала его рука. Закрыла глаза. И тут её накрыло. Воспоминания хлынули не потоком, а шквалом, смывая последние остатки онемения. Вот он стоит у плиты, сосредоточенно помешивая что-то в кастрюле, его профиль в свете кухонной лампы такой знакомый, такой родной. «Не мешай, я тут химический процесс провожу», — говорит он, но глаза смеются. Вот они сидят на диване, нога к ноге, смотрят какой-то старый фильм и не следят за сюжетом. Его пальцы переплетаются с её, большой палец водит по её костяшкам — медленно, гипнотически. Вот утро. Он уже бодр, сварил кофе, принёс ей чашку в постель. «Подъём, аналитик. Работа ждёт». А сам садится на край кровати и смотрит, как она пьёт, с тем самым выражением тихого, глубокого удовлетворения. Каждое «вот» было иглой, вонзающейся прямо в сердце. Она вскочила, задыхаясь, пошла, почти побежала по квартире, как будто могла убежать от картин в своей голове. В спальне пахло им. Пахло их близостью, их сном, их теплом. На полу лежала его футболка, которую он снял перед сном. Она подняла её, прижала к лицу, вдыхая запах — духов, его кожи, жизни. И снова увидела его: лежащим рядом, спящим с разбросанными руками, с разглаженным, почти детским лицом. Рыдания подступили к горлу, жгучим, рвущимся наружу комом. Она упала на кровать, зарылась лицом в его подушку и закричала. Закричала беззвучно, без воздуха, без слез — одним сплошным, безмолвным воплем утраты. Тело сотрясали судороги, пальцы впились в простыню, рвали ткань. Почему? Зачем? Он же всегда был осторожен. Он же всё просчитывал. Он же говорил: «В нашем деле самое дорогое — ошибка в людях». Ошибся ли он? Или это была просто шальная пуля? Слепая, тупая случайность, которая в одно мгновение отняла у неё всё? У него — жизнь. У неё — будущее. Она пролежала так, не знаю сколько. Пока не кончились силы, пока не наступило полное, леденящее опустошение. Потом поднялась, с трясущимися ногами прошла в ванную. Увидела в зеркале своё лицо — бледное, опухшее, с безумными глазами. И на шее, на вороте его свитера — ржавое, засохшее пятно. Его кровь. Она сорвала с себя одежду, включила воду, стала скрести кожу мочалкой, пока не покраснела. Хотела стереть это пятно. Стереть память. Стереть тот миг. Но оно было не снаружи. Оно было внутри. Навсегда. Оделась во что-то его — в старый свитер, слишком большой для неё. Он пах им. Обняла себя руками, будто это были его руки. И села у окна, в кресле, где он любил сидеть с книгой. Смотрела, как за окном гаснет день. Как зажигаются огни в окнах других домов, где кипит чужая, неразрушенная жизнь. Так её и нашли. На следующий день пришла Оля. Вошла без стука, увидела её, и её собственное, всегда сдержанное лицо дрогнуло. Она не стала говорить пустых слов утешения. Просто села на пол рядом с креслом, обняла Ксению за колени и положила на них голову. Похороны были на третий день. Она надела чёрное. Чужое чёрное платье, которое принесла Оля. Его бы это не обрадовало, он говорил, что ей идёт синий. На кладбище собрались все. Вся их странная, страшная семья. Саша Белый стоял неподвижно, как монумент, только нижняя челюсть была сжата так, что выступали бугры на скулах. Космос курил одну сигарету за другой, его насмешливый взгляд теперь был пустым и остекленевшим. Валера, массивный и непробиваемый, смотрел в землю, и его плечи, казалось, согнулись под невидимой тяжестью. Ксения не плакала. Она исчерпала все слёзы там, в квартире, в его подушке. Она смотрела на гроб и не верила, что там он. Её Витя. Тот, кто учил её разбираться в датчиках и в финансовых схемах. Тот, кто молча ставил ей кофе на стол. Тот, чья рука была тёплой и твёрдой в её руке. Когда гроб стали опускать, Тома тихо вскрикнула и спрятала лицо в плече Валеры. Оля закусила губу, из её глаз текли беззвучные слёзы. Ксения сделала шаг вперёд. Подняла горсть земли. Она была холодной, липкой, мёртвой. Она бросила её на полированный лак крышки. Глухой стук был самым ужасным звуком в её жизни. После похорон все разъехались. К ней подошёл Саша. — Твоя доля в клинике оформлена. И во всём остальном. Он так хотел. — Его голос был хриплым. — Ты теперь своя. Навсегда. Если что — мы всегда тут. Он положил тяжёлую руку ей на плечо, на секунду задержал, потом развернулся и ушёл. Её отвезли обратно. В его — их — квартиру. Дверь закрылась, оставив её с тишиной и призраками. Она обошла все комнаты, прикасаясь к вещам. К его пиджаку. К его книге. К клавиатуре его компьютера. Она ложилась на его сторону кровати и закрывала глаза, пытаясь вызвать в памяти не картину его смерти, а его живую улыбку. Его смех. Его взгляд, полный тихого понимания. Он был прав. Он всегда был прав. Сомнения — роскошь. Он не сомневался. Он выбрал спасти её. И заплатил за это всем. Теперь ей предстояло научиться жить с этой ценой. Жить в этой квартире, где каждый уголок кричал о нём. Где каждый предмет был напоминанием о том, что было, и о том, чего больше никогда не будет. Она подошла к окну. На улице, под тем самым тополем, где он парковался, теперь стояло пустое место. Как и в её жизни. Тишина сгущалась, превращаясь в вечность. А она стояла посреди их общего дома, который вдруг стал самой большой в мире пустотой, и понимала, что обратного пути нет. Он закончился тем самым утром, на холодном асфальте, под звук шальной пули.