Спин-офф

               Готова ли ты жить, скажи,

в таком краю, где нет межи

меж настоящим и былым,

где мертвые равны живым?

Тогда ступай вослед за мной

глухой стезей в туман ночной.

Не бойся пугал тишины -

мы с вечностью обручены.

Приглашение в вечность

Джон Клэр

         Героиня, сидевшая сейчас в кабинете Директора Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс была, на первый взгляд, ничем не примечательна, и, если ее заслугой и стала частично победа над великим темным волшебником, случись кому-то написать о ней несколько книг, этот персонаж не был бы главным. Будучи не из тех, кто считает себя обделённой, хотя и не обманывает себя глубоко внутри, она знала, какую роль сыграла в недавних событиях. Наша героиня была честолюбива, но знала, что по-настоящему красивым выглядит признание без тщеславия, иногда для многих являющееся лишь верхушкой айсберга. Ей доведется еще показать себя в полной мере, так она думала.          Это был конец прекрасного лета, и прекрасным оно было для Гермионы Грейнджер не само по себе – погода этим летом была переменчивой. Она сидела у МакГонагалл — никто другой и не мог бы стать директором Хогвартса после всего — и была рада побывать здесь. Только что прошёл теплый дождь, в окна кабинета светило яркое солнце и с высоты не было видно всех разрушений, которые претерпел замок во время финальной битвы. Школа еще не была восстановлена — будучи символом борьбы против Темного Лорда она принимала у себя всех волшебников, желающих побывать в легендарном месте. Многие оставались, помогая восстанавливать замок. Домовые эльфы вернулись в июле. Школа обживалась, собираясь несмотря ни на что принять студентов. Законы волшебного мира иной раз были на удивление гибки и Гермиона подумала про себя, что и студентам, вероятно, будет позволено внести вклад в возрождение и преображение школы в этом году.          Оглядывая с грустью частично разрушенный замок, она всё равно чувствовала себя в целом неплохо. Всё то время, которое они провели с Гарри и Роном в эти три месяца, ее поездки к родителям, предвкушение счастливого будущего и чувство невероятного освобождения — всё исцелило ее; у нее не было даже плохих снов. Будут недели и месяцы поисков, допросов и разбирательств с остатками ужаса и хаоса последних лет, но пока Гермиона наслаждалась летом, молодостью и свободой.          Эта девушка всегда требовательно относилась к себе. Не то, чтобы родители воспитывали ее в строгости, скорее наоборот, но она выросла амбициозной и целеустремленной. В возрасте одиннадцати лет, оказавшись впервые в Хогвартсе, в новом для себя мире, представляющем сплошную загадку, она пообещала себе, что станет лучшей из лучших, следуя всем правилам. Да, она старалась быть правильной, но чувство справедливости, желание, такое неосознанное, но органичное — подставить плечо другу и быть смелой, сильной — всё вылепило ее бунтаркой. Дружба с Гарри Поттером, который был необычным, но точно правым, сильно повлияла на нее.          Гермиона Грейнджер сначала не знала этого мира, совсем не знала, и, узнавая его, брала от него самое лучшее, передовое, оставаясь с чистой душой и жаждая новых знаний. На втором курсе она поняла, что для многих является колдуньей не того сорта из-за крови родителей. Она сталкивалась с проявлениями подобного и в мире магглов: точнее, она про это читала. Гермиона не думала, что сама окажется на стороне если не меньшинства, то с определенной точки зрения ущемляемого класса этого общества. По мере нарастания противостояния с Волдемортом она чувствовала это неравенство всё сильнее, что, впрочем, только подстегивало ее в борьбе с несправедливостью мира и не помешало стать лучшей волшебницей в школе, а потом и занять одну из ключевых ролей в уничтожении самого сильного темного мага своего времени.          В школьное время ее жизнь оказалась не всецело подчинена академическому расписанию. Встреча с Гарри Поттером изменила всё. Такой экзамен нельзя было сдать, просто вызубрив огромное количество книг. Ей пришлось пережить много горестей и лишений, чтобы ее характер закалился; она уже не была просто прилежной заучкой.          Сейчас она сидела у директора одна, оставаясь частью их великой троицы, и ей в голову внезапно пришла мысль о том, сколько она могла бы сделать как главная героиня, если бы кто-то решил написать книгу о ее будущем. Гермиону заботило, что в мире магии множество вещей казалось не до конца осязаемым и оттого ненадежным. Смерть могла не быть до конца смертью, победа в войне могла быть всего лишь победой в битве. А она оставалась грязнокровкой. Она находилась на стороне, которая выиграла, без условностей, и Гермиона чувствовала, что в убеждениях своих права, как и в ощущении правильности мира. Она была настроена жить свободно и защищать интересы других, добиваться своих целей и занять, наконец, в этом сложном мире то место, которое было ей заслужено, в котором ей по крови было как бы отказано.          Директор МакГонагалл выглядела измученной. Весь ее стол был завален письмами, за дверью слышались нетерпеливые голоса. Когда несколькими минутами ранее Гермиону увидели в коридоре, толпа расступилась перед ней, повисло молчание; ее пропустили. Как только дверь закрылась, послышался шепот, а потом снова гомон. Посетители часто спорили между собой. Восстановление замка не могло требовать от них малого, как и от нового директора: нанесенный ущерб был ощутим.          МакГонагалл начала вежливо справляться о ее благополучии и делах, о Гарри и Роне, а может, она сразу перешла к делу, Гермиона не помнила. Девушка вроде ответила только, что замечательно провела лето. Эта часть не была никому интересна, просто обмен любезностями, все волновались за Гарри и даже Рона, осведомлялись, как они планируют распорядиться славой; может они хотят закончить школу, ну конечно нет, их школой была сама жизнь, они со многим справились, считайте, что обучились, стали сильными волшебниками сами по себе, неужели они сейчас смогут вернуться на седьмой курс, ах разумеется. Гермиона слушала директора и думала, что причиной, заставившей МакГонагалл написать ей письмо с просьбой приехать одной, должно являться нечто любопытное… Для нашей героини любопытным являлось изучение того, что осталось от крестражей, но пока она была отвлечена праздностью и долгожданным отдыхом, чтобы поднимать эту тему с кем бы то ни было.          Всех интересовала их троица, особенно Гарри. Она вспомнила, как в дыму Тоттнем-Корт-Роуд достала маггловскую одежду из своей безразмерной сумки — мальчишки даже не думали о том, как они будут скрываться и убегать. Справились бы они без нее?          Директор собиралась показать ей нечто. Это была тонкая потрепанная черная папка с золотой лентой, служащей закладкой. МакГонагалл протянула ей папку, возможно, директор даже открыла ее. В папке оказалась фотография самой Гермионы с длинными заколотыми сзади пышными волосами. Сейчас ее волосы были намного короче и собраны в аккуратный пучок или в косу. В любом случае волосы были рассыпаны чересчур вызывающе, театрально, и Гермиона подняла брови, рассматривая фотографию. Взгляд девушки горел в едва угадываемой мрачной решимости, и только сама Гермиона смогла прочитать то, что было написано на этом лице, казалось, оно было острее чем сейчас?          Сколько ни приглядывалась Гермиона, она не могла узнать себя, нынешнюю или когда-то существовавшую, на вышеописанной колдографии. Что-то было не совсем верно, как в истории, которая пошла не так; которая развивалась будто параллельно. Девушка на фото была точно старше, чем Гермиона сейчас. Внизу была подпись: Гермиона Грейнджер, 1975 год.          Девушка подняла удивленный взгляд на директора. А может, она замерла, разглядывая фото и подпись.          Департамент по изучению перемещений во времени долгое время не был подконтролен Отделу тайн. Сотрудников было гораздо больше, как и маховиков, все перемещения тщательно отслеживались. Лишь со временем стало ясно, что управлять происходящим так, чтобы менять его, невозможно. Все перемещения лишь подтверждали произошедшие события, только помогая неминуемому случиться. Исследования, проводимые до 50-х годов, момента частичного расформирования Департамента и присоединения его к Отделу тайн, являлись лишь фиксацией более поздних перемещений, или, как их называли, возвращений.          Папка лежала перед Гермионой.          Последовал неловкий диалог, который, впрочем, никак не интересен для нашей истории. МакГонагалл и Гермиона обменивались удивлениями и опасениями. Все перемещения были спланированы тем, кто перемещался. Все времяшественники обычно долгое время согласовывали перемещения, или сами приходили в Отдел тайн за месяц до предполагаемого, как их называли, времяшествия. Работники Отдела тайн были очень удивлены, увидев ее имя в папке. Согласовав то, о чем сама Гермиона даже не подозревала.          - Профессор Дамблдор не делился с нами тем, что оставил для Гарри. Для всех вас… - директор прищурилась, - Я не совсем понимаю… Простите, мисс Грейнджер, я должна спросить вас: вы никак не планировали в последнее время совершить времяшествие? Возможно, это было обдумано вами. Возможно, вы планировали использовать прошлое, чтобы помешать Темному Лорду? Вы, как имеющая опыт взаимоотношений со временем…          МакГонагалл чувствовала тревогу и беспокойство. Это вдруг удивило Гермиону, которая застыла, не испытывая, казалось, совсем ничего нового.          Она точно была там. Это был отчет о ее путешествии. Гермиона читала о подобном, но большая часть сведений была засекречена, как и многое, что происходило в Отделе тайн. Директор была права, Гермиона много читала о перемещениях во времени и на третьем курсе, активно используя Маховик, и позже. В папке было сказано, что она переместилась в 1948 год — время прекрасного и опасного Тома Риддла — и в последний раз показалась в Отделе тайн ровно через двадцать семь лет. Но она не могла быть так молода в семидесятых, пробыв в своем времяшествии больше двадцати пяти лет.          Им обеим не нравилось всё это.          Снова обменявшись любезностями, обе замолчали. Что еще могла сказать девушке МакГонагалл? Был только один способ проверить; никто из них за эту короткую встречу не придумал ничего другого. И Гермиона подумала о Гарри и о том, как относительно легко он справлялся с неизбежностью предначертанного, как он бы поступил, если от его присутствия в прошлом, рискованного или не очень, изменились бы уже произошедшие события? Отчеты были зачарованы особым образом, отчеты были особенным образом подписаны рукой Гермионы, или тем, кто достаточно хорошо ее знал в прошлом, чтобы подделать подпись. Использовать оборотное зелье, проникнув в Отдел тайн под ее личиной.          МакГонагалл очень долго говорила с ней, отвечая на все вопросы лишь недоумением. У самой у нее был только один вопрос, про Дамблдора. Но связь его с Гермионой ограничивалась пунктом в завещании, про книгу со сказками. Этого девушка не рассказала директору, был уговор с Гарри, уговор между ними тремя. Перемещение, обсудили они, отвлеченно, могло быть связано только с молодыми годами Темного Лорда, для Гриндевальда очень поздно, для другой цели — еще рано. МакГонагалл опасалась встречи Гермионы с Темным Лордом. Девушка хмыкнула на этом, чем заставила директора недоуменно покачать головой, а может просто расстроенно промолчать.          - Если я вернусь, - спросила наконец Гермиона, - я вернусь в тот же день, в котором переместилась назад?                   Это было всё, что ее волновало. Её друзья не должны мучиться исчезновением, строить догадки и мстить — как будто будет кому? — но имеют право сразу узнать, что случилось.          - Да, безусловно, да, вы сможете выбрать дату и вам не будет смысла выбирать другую. - МакГонагалл достала платок и промокнула увлажнившиеся глаза, — Нам так не хватает Альбуса…          Да, у нее оставалась неделя перед перемещением во времени. Неделя для того, чтобы привести дела в порядок, написать письмо, решить, как быть с родителями. В Норе, в редкие минуты одиночества, она закончила чтение книги о проклятых предметах и начала сразу две: биографию Темного Лорда за авторством Риты Скитер, в которой было много неважного, вроде главы об украденной Волдемортом целой сокровищницы предметов гоблинского золота ради наживы, рассуждения о возможных внебрачных детях и даже предположения о новых возрождениях; и Свода правил о времяшествиях. Последняя обещала исчерпывающий список того, что делать можно, что нельзя; она включала целые главы о маскирующих внешность чарах, правилах написания отчетов и особенностях поведения и общения в другом времени. Гермиона не находила Свод полезным. Про маскирующие и защитные чары она узнала, казалось, всё за время их бегства от сторонников Темного Лорда; о поведении ей рассказывала МакГонагалл на третьем курсе.          Если бы кто-нибудь объяcнил Гермионе, как нужно писать такого рода письма, было бы проще. Она смеялась, сидя на мостике над ручьем неподалеку от Норы, и Рон не замечал ни натужности ее смеха, ни озабоченности, которая появлялась время от времени на ее лице и заставляло ее взгляд надолго цеплять то пушистую шапку одуванчика над оврагом, то проплывавшее над ними быстрое рваное облачко.      Гермиона перестала думать о будущем — ее мысли были мрачны и пессимистичны. Она подумала о том, что уж по крайней мере проживет еще некоторое количество времени; что Рон найдет себе другую, что Гарри будет оплакивать ее дольше всех на свете.          Она покачала головой, вспомнив маму с папой. Стоит ли снова околдовывать их чарами забвения? Ей хотелось бы, чтобы мама с папой знали, случись ей умереть, что всё произошло не зря. Теперь вряд ли она прославится после произошедшего. Протоколы Отдела тайн были таковыми, что все события, происходящие и относящиеся к нему, засекречивались; люди, работающие в нем, считались просто пропавшими без вести. Наверное они скажут правду Гарри.          Гермиона вдруг подумала о том, что всё это время она больше думает про Гарри Поттере. Она никогда не испытывала к нему ничего, кроме дружеских чувств, и было странно, что она совсем не жалеет Рона. Она жалела мальчика, который в сотый раз выжил, хотя он и оставался не один.          Ее мысли перемешивались, не ограничиваясь заботой о Гарри, который лишится еще одного друга, не ограничиваясь одуванчиками и книгой о проклятых предметах, которую она начала читать для подготовки к изучению вещей, бывших хранителями частиц души Волдеморта. Гермиона думала о том, как так получается, что такие важные артефакты, как мощные маховики времени, могли быть не уничтоженными из-за большого риска для многих: она поставила себе дополнительной задачей разузнать о них, отыскать; по крайней мере эти мысли придавали всему хоть какое-то значение. Один из них как минимум два раза будет находиться у нее в руках: она сосредоточится на этом, начнет с начала.          Облака сгущались над Роном и Гермионой и нужно было уходить с мостика. Пробежав по тропинке под начинающимся дождем, они долго целовались на кухне, но мысли Гермионы были далеко. Ей было не до поцелуев, и она жалела об этом. Ей хотелось бы напоследок насладиться этими моментами, любовью, свободой. В своем времяшествии у нее не будет времени наслаждаться романом с кем-либо, если только не с самим Томом Риддлом, мрачно подумала она и вроде как вздрогнула. Всё это не могло быть связано с кем-то другим, год был более чем подходящим. Она должна сделать что-то, что поможет случиться тому, что уже случилось, не навредить своими поступками, но подтвердить произошедшее.          Если бы она смогла думать оптимистичнее, она вновь подумала бы о своей биографии, которая может быть написана после. Не «Девушка из Золотого Трио, внезапно пропавшая без вести», но «Девушка, изменившая будущее из прошлого». Казус заключался в том, что мир так и не поймет, что Гермиона его поменяла, и не изменится. Никто не заметит ее подвига. Так что даже лучше, что она не думала об этом, а заставляла себя сконцентрироваться на поцелуях. И всё равно думала о смерти.          И о письме.          Она не думала о том, что ее история пойдет и параллельно и незаметно, вот что самое плохое. Что это спин-офф от главной истории, который никто не посмотрит. Гермиона точно будет размышлять над этим, но пока ее мысли были о смерти и Риддле. О Риддле, который, вероятно, убьет ее. Если ты не знаешь причины, которая привела тебя в 1948 год, не лезь к Волдеморту. Держись подальше от опасности — вот что МакГонагалл сказала ей, будучи уверена в том, что Гермиона точно знает, что делать, но не рассказывает из-за слова, данного Гарри Дамблдору. Непрошеный совет, которым Гермиона должна была бы воспользоваться, но не станет.          Обнимаясь с Роном, она раздумывала о том, что сделал бы Гарри в обстоятельствах, которые предполагали некоторое количество геройства, сдобренного щепоткой безрассудства. Без риска у нее не получится разузнать, что от нее требуется сделать в том времени. Подойти к Риддлу и наступить ему минимум на ногу — с этого можно начать помогать своему времени. Взмах крыльев бабочки в Бразилии может вызвать торнадо в Техасе или наоборот.          Он сразу понял, что с ней творится что-то не то. Рон не заметил потому, что был влюблен, и она влюблена, и оставаясь вдвоем они много не разговаривали, их совместные новые и яркие эмоции (его – страстные, ее – на прощание) затмевали ее чувства, зато Гарри понимал намного тоньше. Когда они остались вдвоем после обеда – Рон отправился помогать отцу в огороде – Гарри подсел к ней и теперь вглядывался в ее глаза, чтобы понять, что же изменилось.          - Я прекрасно знаю тебя, Гермиона, - мягко сказал он, - и ты можешь рассказать мне всё, что тебя беспокоит. Это же никак не связано с…          - Боже, Гарри! – воскликнула она, перебивая его – он определенно подумал про восьмой крестраж или что-то вроде, - Конечно нет!          Она помолчала, погладив его по руке.          - Последний год выдался непростым, - начала она, тщательно подбирая слова, - я очень устала и много раздумывала над всем, что произошло. Мы победили, но одновременно мы и проиграли, разве не так? Столько людей погибло. Столько друзей.          - Ты не должна думать об этом, - мягко сказал Гарри, - нужно просто представить, скольких человек мы спасли. Сколько трагедий предотвратили, - он улыбнулся и сжал ее руку, - со временем ты не будешь так воспринимать всё, что случилось. Раны еще не затянулись, но мы должны думать о хорошем.          Гермиона смотрела на него, пытаясь сохранить его образ в своей памяти. Пройдут еще годы, прежде чем она увидит его снова. Увидит, будучи уже взрослой женщиной. Или не увидит его вовсе.          - Гарри, - произнесла она, кладя голову ему на плечо, не находя больше никаких слов, никаких оправданий, - Гарри Поттер…          Он просто обнял ее.                 А она уже приняла решение. ***          Том Риддл образца 1948 года отнюдь не был тем монстром, которого все так боялись сначала в семидесятых, а потом в девяностых. Не был он и святым. Прошло уже три года с тех пор, как он закончил школу, а своё образование он так и не продолжил, как и не занимался никакой карьерой. Его устройство в Горбин и Берк не было ничем иным как формой некоего протеста против несправедливости мира, отвечая, тем не менее, всем его текущим интересам. Риддл, в отличие от того героя, что победит его в дальнейшем, никогда не нарывался на неприятности ради спасения чьих-то жизней и чувства справедливости. Он нарывался на них по собственному желанию и просто так. Привыкнув сызмальства к неудачам, лишениям, и аскезе в быту; добиваясь успеха, имея на руках неудачные карты, в отличие от многих других родовитых волшебников – он являл собой образец одновременно и нечеловеческой собранности, и целеустремленной бесшабашности. Проблемы морали никак не занимали его, он всегда ставил себя над нравственностью не без участия в этом современной литературы, не всегда магической. Самыми преданными друзьями его стали книги, заколдованные предметы и всевозможные проклятия. В волшебных кварталах Лондона он обзавёлся самыми сомнительными знакомыми: страшными богатыми старухами с их безмерным количеством сплетен, парочкой воров-вампиров, беспрекословно исполнявших поручения лавочника Берка, несколькими бегающими от Министерства оборотнями, у которых Риддл учился прятаться от любопытных глаз; в маггловских кварталах, представляющих, для Риддла-исследователя особый интерес, он водился с несколькими аристократическими семьями, выдавая себя за старьёвщика.          Его интерес к людям включал в себя лишь намерение использовать их в своих конкретных и не вполне целях. После школы он сохранил круг общения, который считал своим ближним, ради того, чтобы поддерживать связи и снова пользоваться, но ни к кому по-настоящему не привязался. Привязанности вообще не были его сильной стороной. С детства люди являлись для него лишь угрозой, и он отвечал тем же, держась ото всех подальше и физически, и психологически. Со временем он научился отвечать на любые посягательства на себя и уже не был слабым сироткой, а оказавшись в школе чародейства и волшебства словно получил некое подтверждение своей эгоцентрической картине мира и окончательное возвысился над другими – Риддл-студент действительно был талантливее и способнее всех остальных. Его невероятное стремление к познанию, готовность и способность претерпевать лишения, склонность к упорному труду и врожденное умение манипулировать людьми – качества, вечно подпитывающие его мнение о себе и еще больше отдалявшие от остальных, всех обыкновенных и не заслуживающих внимания – эти сильные стороны сделали его за короткое время если еще не могущественным, то уже весьма сведущим волшебником.          Его внешние данные также постоянно давали ему фору. Он был атлетически сложен – разве что при изучении особо важных предметов становился болезненно худ, забывая о еде – и эталонно, антично красив; при этом он держался скромно и с достоинством, скрывая презрение и недовольство, которые испытывал, пожалуй, слишком часто для человека самодостаточного. Он оберегал сильные чувства, всегда бурно кипевшие в нём. Он знал, что они никогда никого не интересовали и не заинтересуют. Он везде был только гостем; Хогвартс, первое место, где он был в некотором смысле желанен и даже обожаем, оттолкнул его спустя некоторое количество лет; оттолкнул, как считал сам Риддл, за то, что тот был слишком особенным, слишком выдающимся. Альбус Дамблдор боялся его силы и вечно подозревал его в самом худшем, хотя Риддл не был хулиганом, а даже наоборот. Правда заключалась в том, что он всегда считался виноватым больше, чем на самом деле, как, например, в смерти этой девчонки Миртл. Риддл был невероятно горд тем, что за время своего пребывания в Хогвартсе раскрыл главный секрет школы: обнаружил сокровенную и таинственную Комнату, в которой жил зверь, подчиняющийся только ему и, в тот единственный раз, своему вековому голоду. Разве виноват был Риддл в том, что в школе веками был заперт голодный василиск, заколдованный на защиту волшебной крови не кем иным, как самим Салазаром Слизерином?          Риддлу не составило определенного труда понять, что передать уникальную способность управлять огромной змеёй ему не мог никто иной кроме самого его предка, Слизерина. И он нашел свою семью, нашел последнего Гонта, а за ним своего отца и бабку с дедом. Жалкими и слабыми, какими они и были, он увидел их в тот первый и последний раз, когда обнаружил оба своих дома, один принадлежащий по праву, и второй, уже совсем человеческий для него, чужой. Риддл был слишком горд, чтобы заявить свои законные права хотя бы на один из них, позволив другим рассуждать о том, что принадлежит ему, тем более после того, как он не сдержался и покончил сразу с тремя своими родственниками, пожалев безумного дядю.          Это было как откровение для юного Риддла, повзрослевшего в тот же момент. Он проговорил слова про себя, не имея четкого намерения; он думал, что вряд ли сумеет совершить непростительное, но был настолько зол и расстроен, что наколдовал проклятие невероятной силы. Огромный дом Риддлов затрясся, как от стихийного бедствия. Все трое умерли сразу, Риддл-младший упал на пол, оглушенный, но сразу поднялся, вытирая кровь, которая пошла у него из носа, и замер, шокированный. Он жалел о том, что не сдержался и тут же вспомнил про заклятие Крестраж. Видя застывшее лицо своего отца, почти своё лицо – они были похожи как две капли воды – он желал каким-то образом сохранить его, как мумию или чучело. И Риддл поднял палочку и произнес роковые слова. С этого дня он мог видеть это лицо в отражении, являвшемся ему в обсидиановом камне в кольце, которое он забрал у Морфина.          После этого события, на которое он решился, желая отчасти проверить самого себя – ведь он считал всегда, что имеет право на то, на что все остальные не имеют, будучи выше волшебных законов – Риддлу долго снились кошмары, но он продолжил изучать природу бессмертия и обряды разделения души, с сохранением ее веками в различных предметах. Отделив частично горечь своей души от себя, произошедшее он помнил смутно и забывал окончательно, снимая оскверненное родовое кольцо. Он не хотел иметь ничего общего с этими слабыми высокомерными магглами, чьи жизни так легко отобрал, использовав это для себя во всевозможных ритуалах; их плоть, кровь и кости в разных зельях и заклинаниях. Он и сам не заметил, как зашел так далеко, отчасти просто пытаясь справиться со своей природой как с природой убийцы. Обычным смертным волшебником Риддл уже не был. Он планировал свою символическую смерть и возрождение, в новой ипостаси, с новыми силами. Ему нравилось думать об абсолютной власти, но он не считал ее целью, считая, что с колдовской силой власть плывет в руки сама по себе, как неизбежность – то немногое, чему, как считал, научился ни у кого иного как у Альбуса Дамблдора.          Риддл был зол на себя за свою несдержанность и слабость, он мог легко попасться на тройном убийстве и чудом избежал разоблачения. И его короткая встреча с родственниками была недопустимым истерическим срывом; но одновременно и самым человечным событием в его одинокой и однообразной эмоциональной жизни. Том Марволо увидел своего отца, и в этот миг обида, злость, все эти несчастливые годы страданий, борьбы за свое законное место, поражений, нелегких побед, нищеты, воровства, приютских развязных девушек, неприятно поразивших его до того, что он совсем не мог воспринимать как мужчина ни одну, даже самую добродетельную, – всё это, развернувшееся, того хуже, посреди двух страшных, бесчеловечных мировых войн, маггловской и волшебной, наполнило его страшной, копившейся долгие годы яростью, нашедшей наконец свой выход. Магическое убийство тогда показалось ему намного проще, чем маггловское. Просто фразы, не высказанные даже вслух: он не поднял на отца и руки.          Вопреки тому, что они были всего лишь жалкими магглами, он долго раздумывал над этим событием. После школы отправляясь в то место, в жалкую лачугу Гонтов и проводя некоторое время в размышлениях, Риддл смотрен на заколоченные окна теперь уже пустующего поместья и что-то тянуло у него в груди. Он смутно различал ощущение безнадежности и отчаяния, он познавал и переживал природу осиротения, отчуждения и одиночества. Познавал природу смерти, находясь от нее чуть дальше, чем все остальные, но одновременно и ближе к ней.