Хвосты и разломы

      Крымское утро — свежее, солнечное, звучащее переливами птичьих трелей и шумом моря — к работе совершенно не располагало.       Киврин смотрел на свою жену, совершенно потрясающе голую и раскинувшуюся в позе морской звезды по их, в общем-то, довольно узенькой санаторной кроватке, и со странной смесью смущения и соблазна понимал, что не испытывает по этому поводу ни одной приличной эмоции.        Еще пару месяцев назад, когда способности Киры превращаться в змею лишь только начинали восстанавливаться, он заметил странную закономерность — если, используя определённую комбинацию звуков, коснуться Киры у загривка, пока та спит, можно было спровоцировать трансформацию.       Киврин этим, естественно, не злоупотреблял, но Кира лежала так соблазнительно изогнувшись, а мелкие чешуйки, проступавшие у нее под ребрами, так призывно сияли в лучах утреннего солнца, что постыдные желания пересилили в нём рациональное.       — Родная моя, — зашептал он жене на ухо, ласково проводя ладонью от загривка к ямочке меж сведенных лопаток, — обернись змеей… ну обернись…       Кира, не просыпаясь, затряслась — что-то в ней, помимо её воли, услышало этот призыв.        И через секунду огромная чёрная гадюка, сверкающая роскошной чешуей, лежала точно также неподвижно на кровати, доглядывая свой последний сон.       — Какая же ты у меня красавица, — прошептал Киврин, припадая к темной плотной шкуре губами.       Он давно уже перестал стесняться странного этого своего пристрастия — любить гигантскую змею, прижиматься к ней поцелуями, ласковыми объятиями, таять под чувствительными кольцами перекатывающейся под мышцами чешуи и теряться в странном ощущении абсолютной открытости перед этим древним чудовищем, которым обращалась его жена.       Впрочем, теперь Кира его не пленила — лишь слегка зашевелилась, почувствовав на змеиной спине череду пылких поцелуев.       — Извращ-щ-щ-щенец, — прошипела она, осознавая наконец, в каком обличии проснулась, и откинула голову, взглянув на мужа прищуренным зеленым глазом из-под длинных, совершенно не змеиных ресниц.        — Не по своей воле, — промурлыкал, совсем как кот, Киврин, ласково обнимая тугие свернувшиеся кольца и водружая их на свою грудь, нежась под приятной тяжестью.       — Я же неподъемная, — неуверенно пробормотала Кира, но сопротивляться не стала, — сейчас тебе станет жарко и неудобно…       — Не станет, — улыбнулся Киврин, устраивая большую рогатую голову у себя в выемке шеи, — ты же хладнокровная, значит, холоднее температуры воздуха. Нет ничего комфортнее, чем твоя прохладная чешуя в знойный летний день…       Он обнял плотное тело ногами, прижимая к себе и переворачиваясь на бок так, чтобы, как в валик, уткнуться лицом в чувствительное место под змеиной челюстью.        Кира издала сдавленный, удовлетворенный рык.       Это была их странная, всегда приветствуемая игра — вот так нежиться в постели, переплетясь человеческим и змеиным телом. Теплые ладони Киврина идеально дополняли прохладу её чешуи, мягкие поглаживающие движения заставляли изгибаться и протягиваться, а когда юркие пальцы чародея, пощекотав брюшко, опустились ниже, к хвосту, нащупывая меж плотных чешуек чуть набухшие складки, Кира, несмотря на свою змеиную форму, застонала, совсем как делала это в человеческом обличие.       И как же разочаровывающе было то, что за стоном этим, не дав Киврину насладиться, последовал жесткий, противный, убивающий всю атмосферу утра голос Сатанеева из-за двери:       — Кира Анатольевна, уже десять утра! Я вас не видел на завтраке, а ведь пора ехать к аномалии! Вы тут? Кира Анатольевна!        Кира, от неожиданности резко обращаясь человеком, скрипнула зубами так, что Киврин под ней поморщился.       — А может, если сделать вид, что нас тут нет, он и отстанет? — предложил чародей, — Пойдет нас на пляже каком-нибудь искать…       — Угу, и вой подымет, что директор испарился, — зло шикнула Кира и прокричала:       — Да, Апполон Митрофанович, я позавтракала пораньше и теперь собираюсь. Идите, я вас догоню!       Сатанеев пробубнил за дверью что-то нечленораздельное, очевидно, чихнув в середине фразы, и, судя по тяжелым шагам, отошел от двери подальше.        Утративший было всяческое настроение Киврин хотел было соскользнуть с постели, но вдруг почувствовал, как его снова обняли тугие змеиные кольца.       — Куда это вы собралис-с-сь, товарищ Киврин? — соблазнительно прошипела змея, оплетая его руки и прижимая их вверх, к спинке кровати, открывая и без того беззащитное тело чародея под движениями трепещущего раздвоенного языка.       Иван Степанович на это лишь счастливо улыбнулся.        Сатанееву предстояло ждать их выхода еще очень долго.       Впрочем, до аномалии все участники экспедиции добрались вовремя.       Компания к тому моменту, как директор и оба ее заместителя приехали в лагерь, уже собралась обширная: Алёна Санина, с недавних пор носившая фамилию Пухова и внесшая этим знатную путаницу в документацию НУИНУ, наблюдатель от министерства Морошкин («Надзиратель хренов» — гаденько прошипела Кира, выходя из автомобиля) и чародей Инкубов, выглядевший посреди всей этой экспедиционной кутерьмы как павлин, так как одет был не в удобный рабочий костюм, как все прочие, а в изящные кремовые брюки, розовую рубашку и щеголеватый шейный платок.       Киврин, про себя отметив, что впервые не он прослывет главным пижоном на весь НУИНУ, а также сделав в уме заметку о том, что подобным изящным предметом гардероба на шею тоже нужно запастись, подошел к магу-соблазнителю с дружелюбной улыбкой, игнорируя тут же фыркнувшего от его появления Морошкина.       — Что это вы, Валентин Яковлевич, эдаким франтом? — спросил Киврин. Инкубов состроил страдальческое лицо.       — Тут адски жарко, — простонал он, — вся моя рабочая одежда совершенно не подходит для работы под солнцем! Пришлось искать хоть что-то…       — Пришли бы в шортах, к чему такие жертвы?       Инкубов поджал губу.       — Я не имею морального права щеголять перед дамами своими бледными коленками!       Киврин на это лишь усмехнулся в кулачок.       Странности Инкубова казались отчего-то весьма органичными в этой странной аномалии.       А в ней, примерно как под шортами у Инкубова, было на что посмотреть: огромный разлом в земле, такой глубокий, что нельзя было даже при помощи специальных световых приборов посмотреть, что внизу, с выступающими округлыми краями, которые на поверхности как будто выворачивались наизнанку валиком.       Киврин закусил губу. Ассоциации с подобной щелью у него были — скорее всего, в силу бурного утра — далеки от научных.       Впрочем, мысли эти за него озвучил кое-кто куда менее щепетильный:       — А мне одному кажется, что это похоже на пи…. — театральным шепотом затараторил над ухом Морошкин и тут же получил тычок поддых от неожиданно серьезного Инкубова.       — Вы с ума сошли?! Здесь дамы!       Иван Степанович нахмурился. Уж Инкубов-то всегда горячо поддерживал любые двусмысленности, и подобная его щепетильность в вопросе этикета показалась Киврину странной.        — А что дамы? Дамы сами прекрасно знают, что это такое, они это куда чаще нас наблюдают, да, Иван Степанович? — Морошкин неприятно оскалился, глядя снизу вверх на обоих субтильных колдунов, — Вы так хорошо выглядите, товарищ заместитель директора. Что, высыпаетесь? Помнится, когда я был женат на Кире Анатольевне, то про сон вообще не думал…       И Киврин, не сдержавшись, уже готов был врезать ему по лощеному министерскому лицу, но вдруг с ними поравнялась Кира, явно разговора не слышавшая, и расстраивать её не было никакой необходимости:        — Я, конечно, не эксперт в горных разломах, — задумчиво произнесла ведьма, вертя перед собой какие-то графики, — но вам не кажется, что этот разлом выглядит… двусмысленно?       И тут же вопросительно подняла брови, так как вся мужская часть экспедиции издала такой странный звук, будто соревновалась по длительности задержки дыхания и массово проиграла.       — Валентин Яковлевич, — обратилась она к Инкубову, — что вы можете сказать об этом? Это действительно как-то связано с магией… Вашей компетенции?       Инкубов принюхался.        — Здесь определенно ощущается что-то любовное, но иного способа воздействия, чем моя магия, — он потер виски, будто от головной боли, — если честно, мои силы рядом с этим местом притупляются, как будто… Как будто их вытягивает, как магнитом!       — Да, оно и видно, — хмыкнула Кира, взглянув на побледневшее лицо заведующего лабораторией, — послушайте, вам лучше покинуть аномалию, не нравится мне ваша бледность…       — Ну что вы! — тут же вскинулся Инкубов, — Я могу быть полезен, вы не думайте!..       — Вы будете крайне полезны, если сейчас же отправитесь в свой номер и напишите мне подробный отчет о своих ощущениях рядом с этим местом, — настояла Кира, — никто, кроме вас, не чувствует эту расщелину так хорошо!       Инкубов еще с пару секунд поломался, поглядел на директора исподлобья с видом оскорбленного научного достоинства, но всё-таки принял её предложение — находиться рядом с дырой и впрямь становилось невыносимо.       Будто что-то темное и вязкое, что облепило её стенки, заставляло его чувствовать себя никчемным. Все его способности — феноменальные на взгляд других чародеев — ни в какое сравнение не шли с тем зловещим, хтоническим ощущением, которым окутывал пространство этот странный разлом в древней горной породе.       Предупредив напоследок группу о том, что камни и почву, выступающие из-под аномалии, ни в коем случае нельзя трогать голыми руками, Инкубов сел в служебный автобус, отправлявшийся обратно в город и, не доехав пару километров, попросил остановить его у пляжа.       Морская вода — её шум, её сладковатый запах, её мерное покачивание — всегда успокаивали его нервы.       Инкубов снял ботинки, закатал свои щегольские кремовые брюки и, насвистывая под нос какую-то приставучую песенку, побрёл по галечному берегу, наслаждаясь ощущением того, как еще не успевшие раскалиться камешки перекатывались у него под ступнями.        Небо над ним сияло прозрачностью, море гудело приветливо, и все дурные мысли, казалось, вовсе выветрились из головы мага-соблазнителя, как вдруг, подойдя к старому, полуразвалившемуся пирсу, он увидел нечто странное, отчего вновь тяжело засосало под ложечкой: от подгнившего деревянного столба, все еще оставаясь мрачной тенью, под пирсом отделилось что-то большое, поблескивавшее под единственным пробивавшимся солнечным лучом, и, попытавшись дотянуться до чего-то внизу, раздраженно зашипело.        Инкубов пригляделся: у существа были грубые костяные наросты на локтях, похожие то ли на плавники, то ли на крылья летучей мыши, все туловище было покрыто плотной чешуей, а над ушами, оттопыренными, будто раковины гребешка, свисали — о, фантастика! — трогательно закрутившиеся от влаги светлые пряди модной прически как у польской актрисы из «Иронии судьбы».       — Марина?.. — не поверил своим глазам Инкубов.       Существо, услышав чужой голос, вздрогнуло, охнуло, дернулось было куда-то вниз, но вдруг зашипело от боли и вместо того, чтобы нырнуть под воду, забилось подальше под деревянный пирс.       — Марина, не бойтесь меня! — встрепенулся Инкубов, стремительно подходя ближе и пытаясь заглянуть под помост, — почему вы тут сидите и… вы в своей природной форме? Вы же должны были быть в лагере, собирать данные! Я только оттуда, думал, вы присоединитесь к экспедиции!       Из-под пирса доносилось тяжелое, загнанное дыхание.       — Простите, Валентин Яковлевич, — прошептало существо, которое, определенно, было практиканткой из лаборатории вспомогательных медтехнологий, — я очень виновата… Я не… Вы не должны были меня видеть в таком виде…. Я не должна…       — Да что случилось?! — не выдержал Инкубов.       На него из темноты под пирсом смотрели грустные, полные слез раскаяния глаза.       — Я хотела быстро окунуться перед поездкой к аномалии… Понимаете, тут жара, сухость! Мне для кожи хвоста это вредно — долго не быть в воде! Я на секунду буквально нырнула, а там какой-то спортсмен со спиннингом… он за меня зацепился, я рванула… И теперь не могу вытащить этот чертов крючок!       Она вдруг горько заплакала, забиваясь еще глубже в тень.       У Инкубова заболело сердце — слушать, как симпатичная ему девушка исходилась слезами, было мучительно.       — Давайте я попробую? — предложил он осторожно, подлезая под пирс и пытаясь вновь заглянуть в глаза своей практикантке, — у меня пальцы ловкие, должно получиться!       Марина на секунду замолчала.       — Я не могу вам показаться…        — Почему это? — искренне не понял Инкубов.       — Я… — Марина понизила голос до едва различимого шёпота, — … Я стесняюсь. Я такая… Такая жуткая рыбина в этой своей форме! Вам будет неприятно!        Инкубов от формулировки «жуткая рыбина» невольно прыснул и умильно улыбнулся.       — Милая Мариночка, вы слишком плохо обо мне думаете! Русалочьим естеством меня не напугать, я ведь уже встречался с чародейками вашего вида. А чем дольше вы сидите под этим пирсом, тем больнее будет вынимать из вас крючок. Ну же, вылезайте! Вам совершенно нечего стыдиться!       Марина еще немного поколебалась, издавая странные, полудельфиньи звуки, а затем Инкубова едва не сбило с ног, потому что из-под пирса, опережая движение тела своей хозяйки, показался огромный, трёхметровый, не меньше, покрытый гладкой зеленоватой чешуей хвост с опасными шипами по боку.        В той части его, что заканчивалась плавником, в изрядно покрасневшую от воспаления мембрану вонзился кривоватый и явно очень острый рыболовный крюк с зубастой головкой.        — Ну и дела, — присвистнул Инкубов и даже не обратил внимание на то, что Марина, показавшаяся наконец из-под пирса — такая же зелено-переливчатая, как и её хвост, с зубами-иглами и огромными, непропорциональными глазами смотрела на него как на восьмое чудо света.       — Вы что, правда не боитесь? — с придыханием спросила она, и маг-соблазнитель впервые посмотрел ей в глаза.       Во взгляде его не было ни тени отвращения, ни даже снисхождения, с каким смотрят на уродливых животных — ничего из того, чего Марина так боялась.       — Я боюсь только, как бы вы не подхватили заражение, — серьезно сказал он, рассматривая рану, — такой восхитительный хвост… Вам очень больно?       — Достаточно неприятно, — пробормотала Марина, покрываясь под чешуей румянцем от хвалебных слов в адрес своего хвоста, — вы дергайте просто, ничего страшного, потом заживёт. Мне главное, чтобы инородного тела не осталось, иначе я не смогу обратиться. Крючок войдет в человеческое обличие и врастёт в какую-нибудь совершенно неожиданную часть тела. А если будет рана, то это нестрашно. Её можно и позже обработать.       Инкубов внимательно осмотрел обширный хвост, погладил его к огромному изумлению Марины трепетно по выступавшим у плавников чешуйкам и вдруг, глядя на свою практикантку с какой-то непередаваемой лаской, взял ее за руку.       — Потерпите, пожалуйста, я сейчас сделаю вам больно, но потом станет легче.       — Вы, кажется, переживаете еще больше моего, — нервно усмехнулась Марина.       — Я ненавижу делать людям больно, — нервно сказал Инкубов, — я был создан, чтобы дарить людям удовольствие, а не боль, и травмировать — это против моей природы…       Марина грустно улыбнулась, сжимая ладонь заведующего лабораторией в ответ.       — Так я и не человек. Я рыба!       Инкубов вдруг повеселел.       — Вы, должен сказать, крайне очаровательная рыба, и вам бы я хотел приносить боль в самую последнюю очередь!       Сказал — и вдруг покраснел, отводя взгляд.       Марина смущенно потупилась.       — Не переживайте, у меня высокий болевой порог. Дергайте, Валентин Яковлевич!       И Инкубов, страдальчески взглянув в невероятно выразительные глаза на пол-лица у своей практикантки, дернул несчастный кусок железа.       Марина взвизгнула, рванулась, и её трёхметровый хвост, непроизвольно дернувшись, едва не рассек Инкубову щеку. Разодранный плавник устремился к наступавшей на берег волне, взметнул столп мелких камушков вместе с морской пеной, и, наконец, затих.       Марина в ужасе уставилась на чародея, попавшего под удар, но тот совершенно не выглядел смущённым: напротив, взгляд у Инкубова был не потрясенный, а преисполненный странной смесью нежности и совершенно детского восторга.       — Вот это сила! — присвистнул он,— Мариночка, ну какая же вы рыба? Вы настоящий крейсер! Атомный ледокол! Поразительно! А какое изящество!       Марина смутилась до такой степени, что румянец её стал виден даже под толстой чешуей.       — Вы меня захвалите, Валентин Яковлевич… Льстите, конечно, но мне это очень приятно!…       — Не имею привычки льстить на пустом месте, — хитро улыбнулся маг-соблазнитель и вдруг, развеселившись, по привычке, как делал со всеми женщинами, поцеловал покрытую чешуей и роговыми плавниками девичью ладошку.       Марина ойкнула, окончательно смутившись от такой близости симпатичного ей чародея, и подтянула к себе свой огромный хвост, пытаясь им прикрыться.       — Мне нужно переодеться…       Инкубову не нужно было повторять дважды: ведь он, даже деликатно отвернувшись, по легчайшему шуму гальки под вновь человеческими ногами понимал, что путь до санатория они проведут вдвоем.        В обсуждении сугубо научных дисциплин, конечно же.