О первых свиданиях

      Морошкин ещё какое-то время посидел рядом с распластавшимся по земле Горынычем и недовольно поджав губы, внезапно с неимоверной лёгкостью подхватил громадного, как и он сам, мужчину и водрузил себе на плечи.       — Как же вы мне все дороги… — пробормотал он и скривившись от непривычного веса для его отвыкшего от таких нагрузок тела, тяжело поплёлся к чёрному входу здания санатория.       Морошкин, будучи праправнуком самого Святогора, по богатырским меркам был ещё очень молодым — всего-то сорок пять лет от роду, но так как кровь богатырская несколько поколений переводилась обычной людской, то и сила вся почти иссякла — Глеб знал, что он наверняка последний из богатырского рода, кто ещё мог похвастаться такой мощью, потому что сын его — Серафим — уже перенял материнские ладнические гены, и из богатырского оставались в мальчишке только рост да отвага.       Протискиваясь в узкие двери он сначала явно ощутимо приложил Горыныча об косяк головой, а потом и ногами. Тот только всхрапнул громче обычного и причмокнув губами, даже и не подумал очнуться.       Морошкин уже протиснулся по узкому коридору к лестнице, но вдруг замер, едва не уронив свою ношу на пол.       — Я не поняла… Я не поняла, Глеб Иванович! Это что за новости?!       Лариса Дмитриевна — склочная женщина с дрянным характером — именно такой Морошкин её и запомнил — стояла на ступеньках, сложив руки на груди, и очень грозно смотрела на него сверху вниз. Женщиной она была и так не маленького роста — спокойно доставала огромному двухметровому министру макушкой до подбородка, а стоя на четыре ступеньки выше так и вовсе казалась ему какой-то недосягаемо, неправильно высокой — не столько в ростовом соотношении, сколько в моральном.       — Добрый вечер, дорогая Лариса Дмитриевна, — Морошкин, как мог, лучезарно улыбнулся и сдавленно крякнул, перехватывая здоровенного мужчину у себя на плечах поудобнее. — А что это вы не на танцах?       Лариса Дмитриевна закатила глаза, словно её спросили какую-то совершенно очевидную вещь и уперев руки в бока, спустилась ниже — почти равняясь с Глебом, но всё ещё оставаясь выше.       — Да вот слежу, чтобы всякие тут не шастали, — подозрительно сощурившись, протянула она. — Где алкоголь взяли?       — Какой алкоголь?       — В бутылочках! — рявкнула Лариса и Морошкин едва не завалился вместе с Горынычем назад, пошатнувшись от неожиданности. — Вы из меня дуру не делайте, не делайте! Это ж сколько ему выпить надо было, чтоб так уклюкаться!       Министр прыснув от впервые услышанного дурацкого словечка, снова закряхтел и всё-таки не выдержав, повалил Горыныча на узкий диван под лестницей. Тот жалобно скрипнул и прогнулся почти до пола под этим нечеловеческим весом.       — Да ну что вы в самом деле! — возмутился Морошкин, дёргая плечами. — Я вообще не пьющий, а товарищ мой… — он оглянулся на сопящего Никифора и раздосадованно причмокнул. — А он это… он сознание потерял! Жара…       — Жара… — Лариса сузила свои и без того подозрительные тёмные глазки и вдруг неожиданно ткнула в грудь министра длинным наманикюренным пальцем. — Ты давай мне, товарищ министр, не чеши тут, а то я не посмотрю… Откуда алкоголь, я спрашиваю? Я же лично вас всех проверила на входе…       — Да не пили мы! — рявкнул Морошкин, не выдержав наконец.       — А ну дыхни!       — Да с какой стати? Вы вообще что тут раскомандовались, а? Обычная администраторша, а пафоса, словно хозяйка санатория! — выплюнул Морошкин, с недобрым огнём в глазах глядя на задохнувшуюся в негодовании женщину.       Та сначала покраснела, потом побледнела, а потом и вовсе сделалась такого же жёлтого цвета, как и стены санатория.       — Ах ты чёрт недоделанный… — прошипела она, спускаясь на ступеньку ниже и Морошкин, сам не понимая зачем, невольно сделал шаг назад. — Понаехали тут значит своей этой шайкой московской и свои правила решили устанавливать… Одни по углам сношаются, другие по номерам шастают как хотят, третьи пьют! Что ты глазёнками своими хлопаешь?! Ты смотри на него…       — Прекратите немедленно так со мной разговаривать!       — Тебя спросить забыла! Значит так! — она наконец поравнялась с Морошкиным, и злостно глядя на него снизу вверх почему-то порождала в нём некоторое чувство неравенства — будто это не он над ней возвышался, а наоборот. — Чтоб завтра я вас тут не видела! Выметайтесь прочь!       Глеб, опешив от такого заявления, едва на диван не осел — прямо на Горыныча.       — Да вы что, с ума сошли?! У нас договорённости между прочим!       — Договорённости у вас с бывшим владельцем были! — Лариса взмахнула рукой перед лицом Морошкина, щёлкнув пальцами и гордо вздёрнула подбородок. — Можете ему даже позвонить. Если дозвонитесь, конечно!       И резво развернувшись на каблуках, застучав ими по паркету, вылетела из коридора.       — Ну ты даёшь, Глеб Иваныч… — крякнуло откуда-то снизу и Глеб, поперхнувшись, обернулся на очнувшегося Горыныча. — Такая баба роскошная, а ты…       — Да чтоб ей пусто было! — выплюнул раздражённо Морошкин и плюхнулся на диван рядом с подвинувшимся товарищем. — Что за склочная натура! Только работы лишней добавила. Звонить этому старому хмырю снова… — он раздосадованно вздохнул.       — Какому хмырю? — Горыныч вопросительно вздёрнул бровь, но тут же поморщился — вокруг глаза стремительно расплывался фингал. — Вот же семейка… Этот клоп плохо на неё влияет, ты заметил?       — Петру Аркадьевичу, — буркнул Морошкин, то ли нарочно то ли случайно игнорируя шпильку в сторону мужа своей бывшей скпруги. — Владелец санатория. Мерзкий старикашка, пока я с ним договорился, думал душу дьяволу продам. А теперь ещё эта… упыриха.       Никифор как-то странно покосился на министра и присвистнул.       — Да ты ничего не знаешь выходит?       Глеб нахмурился и непонимающе уставился на Горыныча.       — В каком смысле?       — Ну как… Лариса — это жена этого, как ты выразился, мерзкого старикашки. А он две недели назад… того — на тот свет отправился.       — Я бы от такой бабы тоже сбежал, — фыркнул Морошкин и вдруг дёрнулся, ошарашено выпучив глаза. — Так он помер что ли? Я же вот только недавно с ним по телефону говорил…       — Ну видимо после вашего разговора и откинулся, — мерзко хихикнул Горыныч и похлопал министра по плечу. — Да ты не переживай. Баба — она и в Африке баба. Чё ей надо-то? — и глядя, как растерянно смотрит на него Морошкин, закатил свои зелёные глаза. — Любви и ласки ей надо! И тебе выгода — и ей приятно. Ну включай мозги, ну Глеб Иваныч!       И Морошкин, с трудом представляя, как пытается охмурить эту кошмарную, наглую и совершенно ненормальную женщину, с ужасом осознал, что где-то он уже это видел. И в тот раз его угораздило жениться…

***

      Инкубов нервно теребил дурацкий галстук в цветочек, вышагивая по комнате взад и вперёд, всякий раз останавливаясь у часов и поглядывая на минутную стрелку — та, казалось, словно остановилась за пять минут до одиннадцати, хотя до этого исправно отсчитывала минуты.       Он зачем-то напялил на себя единственный деловой светлый костюм, который завалялся в чемодане среди пёстрых выручных летних нарядов и теперь чувствовал себя полнейшим идиотом. Он ведь мог позвать Марину на свидание, предложить ей сходить куда-нибудь, прежде чем закончить вечер весьма ожидаемо, но вместо этого вот так вульгарно буквально пригласил её к себе в номер для очевидного занятия. И теперь он боялся, что эта ещё такая юная, и такая робкая девушка, которая почему-то четыре часа назад согласилась на это его предложение, осознает весь сюр происходящего и просто не придёт. И Инкубов мог бы это пережить, попытаться снова, но сделать уже всё правильно, как полагается, но он не был уверен, что Марина станет его слушать.       Поэтому когда он в сотый раз дёрнул себя за галстук, он даже не сразу понял, что в дверь постучали. И лишь после второго, уже менее смелого стука, он наконец отмер и кинулся открывать. Слишком уж резко он дёрнул дверь на себя, чем несколько напугал Марину и выдал с головой своё волнение.       Он открыл было рот, чтобы извиниться, а затем произнести то вычурное приглашение пройти в комнату, которое репетировал последний час и которое казалось ему до одури романтичным, но так и замер с открытым ртом, потеряв всякую возможность говорить.       С ним вообще такое редко случалось — природа наделила Инкубова совершенно невообразимым даром, о котором, вероятно, мечтали все мужчины, но который абсолютно портил всю его жизнь с самого рождения — начиная с момента, когда его, ещё совсем младенца, оставленного в первые же дни жизни в детдоме, боялись даже на руки взять, потому что то необъяснимое чувство сильной любви, непременно возникающее к чужому ребёнку, стоит только его коснуться, пугало простых советских женщин там работавших, до одури. Некоторые даже считали, что в нём сидит демон, которого обязательно нужно изгнать. Так что Инкубов знал не понаслышке, сколько самых изощрённых способов изгнания этих самых демонов существует на свете.       Он ощущал этот мир иначе, знал, что с ним что-то не так, но совершенно не догадывался о своей природе пока в шестнадцать из этого адского места, которое он и домом-то — даже плохоньким — назвать не мог, его не забрал его дед.       Тот, как и все инкубы, сам по себе был мужчиной невзрачным, но стоило только ему применить чары обольщения, как он на глазах преображался, превращась из обычного пожилого мужчины в самого настоящего соблазнителя. Он-то и поведал юному Валентину Яковлевичу про инкубову магию, про то, как использовать её в своих целях и в особенности — со всеми подробностями — как именно соблазнять и совращать женщин.       Инкубов по своей натуре мерзавцем никогда не был, но оказалось, что такой, какой есть, со всеми своими странностями — он и даром никому не нужен, а потому смирившись с тем, что его такого никто и никогда добровольно не полюбит, последовал советам родственника, который впрочем спустя два года исчез так же стремительно как и появился.       И вот теперь, стоя в дверях и глядя на юную, прекрасную в своём смущении девушку, которая пришла к нему сама, добровольно — и не просто пришла, а очевидно готовилась к их встрече, — что-то в его сердце ожило и заставило его трепетать с таким восторгом, что казалось оно сейчас вырвется из груди и падёт прямо под ноги этой прекрасной русалке, обозначая свою преданность только ей одной.       — Марина… — только и смог выговорить он, не смея оторвать взгляд от её переливающихся в слабом свете ясных глаз. — Вы пришли.       — Вы ведь пригласили, — смущённо пробормотала она, невольно опуская взгляд в пол, но Инкубов, повинуясь какому-то странному порыву, нежно обхватил пальцами её подбородок и приподнял, вынуждая посмотреть на него.       — Не бойтесь меня, прошу, — шёпотом произнёс он и будто бы испугавшись своего жеста, убрал руку. — Я не сделаю ничего против вашей воли, Мариночка. И вы… вы можете уйти в любой момент.       Девушка чуть улыбнулась и с умилением посмотрела на Инкубова. Тот казался кошмарно взволнованным и растерянным.       — Я ещё даже не зашла, Валентин Яковлевич…       — Называйте меня просто Валентин, — он распахнул дверь шире, пропуская девушку внутрь и выглянув на мгновение в коридор, проверяя, нет ли кого, помедлил с минуту, судорожно размышляя, стоит ли закрыть комнату на ключ или всё же оставить Марине возможность сбежать в любой момент без лишних ковыряний в дверном замке. — Я раздобыл весьма неплохое вино и устриц, так что если хотите… — он обернулся и тут же замер, подавившись предложением.       Марина стояла уже полностью обнажённая, всё так же как и в лодке, смущённо прикрывая грудь. Инкубов сглотнул, стараясь не думать о том, что в свете свечей, которые он расставил по всем тумбочкам и шкафчикам, её кожа сияет как-то по особенному, завораживающе.       — Мариночка, что вы… Зачем вы разделись? — расстерянно пробормотал он, взглядом окидывая кровать и обнаружив там одно лишь платье, понял, что Марина пришла только в нём.       Осознание того, что она абсолютно точно знала, зачем шла и к кому, едва не подкосило его колени.       Девушка смутилась ещё больше и схватив платье, прикрылась им полностью.       — Простите, я просто не знала… не знаю, как вести себя в таких ситуациях, я никогда не… Простите! — затараторила она и поспешно стала натягивать на себя платье, путаясь в рукавах, но Инкубов в два шага преодолел расстояние между ними и крепко схватил её за запястья.       — Прекратите извиняться, — шепнул он, чувствуя как часто-часто её дыхание касалось его лица. — Нет ничего, что вы могли бы сделать не так, Мариночка. Я… Я просто хотел, чтобы это было похоже на… свидание. Чтобы вы не думали, будто мне нужно от вас только одно.       — Но я не думаю! — вскинулась вдруг русалка и загнанно посмотрела на Инкубова. — Правда я совсем не понимаю, неужели я вам действительно нравлюсь? И если так, тогда почему вы никогда не обращали на меня внимания в нашем отделе? Вы всегда такой обходительный со всеми, а я… меня будто нет. Вы не язвите, не отпускаете свои шуточки в мою сторону, не… не заигрываете никогда, как с другими девушками! Почему?       Инкубов рассеянно повёл бровями, продолжая удерживать запястья Марины в своих ладонях и вдруг очень ласково и доверительно улыбнулся.       — Именно потому, что вы мне действительно нравитесь, Мариночка. Так сильно, что моя магия… рядом с вами она словно отключается, не работает. Получается, только вы одна среди всех остальных способны увидеть во мне не глупого соблазнителя, а… человека.       Марина окончательно покраснела, но взгляд не отвела — смотрела на мага с таким обожанием, что у того даже защипало в глазах.       — Ничего вы не глупый, — шепнула она, выворачивая запястья из его ладоней и вдруг мягко провела кончиками пальцев по его лицу. Локти, которыми она отчаянно прижимала платье, больше его не держали и оно предательски сползло на пол. — И кто сказал, что человек тоже не может быть соблазнителем?       И прежде чем Инкубов успел что-то ответить, ткнулась робким поцелуем в его губы.       Валентин Яковлевич судорожно выдохнул, душа в себе восторженный стон, и притянув девушку за талию к себе, сам уже впился в неё жадным, но бережным — таким же как и несколько часов назад, поцелуем. Марина ахнула от неожиданности, раскрывая губы, позволяя горячему языку сплестись с её собственным и несдержанно протяжно застонала в мужской рот, когда руки эти, не выглядевшие обычно хоть сколько-нибудь сильными, подхватили её под бёдра, вынуждая обхватить его ногами и сильнее вжаться обнажённой грудью в его, обтянутую рубашкой, грудь.       От этого восхитительного звука у Инкубова будто заклинило что-то в мозгу и он, напрочь забывая весь свой тщательно выстроенный ещё десять минут назад план, повалился вместе со своей драгоценной ношей на кровать, ни на секунду не отрываясь от её губ и потому едва не прокусив те от резкого падения.       Марина, задыхаясь от восторга и бесконечных поцелуев, от которых уже саднили губы, принялась судорожно расстёгивать дрожащими пальцами мужскую рубашку, напрочь игнорируя оранжевый цветастый галстук. Она не знала, что нужно делать и как, только теоретически, но мужчина над ней, кажется, не возражал, лишь улыбнулся ей в губы, прежде чем перехватив её руки и прижав их к изголовью кровати, начал спускаться короткими влажными поцелуями к шее.       Было в этом невинном, казалось бы, действии столько обжигающего пламени, что впору было бы сгореть на месте, утянув с собой в этот огонь и восхитительного инкуба в его человеческой природе и весь этот чёртов санаторий, в котором просто не хватило бы места, чтобы вместить весь тот спектр чувств и эмоций, которые бушевали теперь над магом и русалкой. А когда Инкубов, отпустив одну её руку, коснулся большим пальцем её нижней губы и двинулся поцелуями ниже — к груди — у Марины и вовсе перехватило дыхание от интенсивности захвативших её ощущений.       — Вы такая красивая… Невероятная! — прошептал восторженно он, отрываясь от неё на мгновение, чтобы совершенно влюблённо разглядеть её обнажённое тело. — Вы… Вы сокровище, Марина. Я до сих пор поверить не могу, что вы сами… для меня…       Русалка улыбнулась, потянувшись пальцами к растрепавшимся тёмным волосам и слегка оцарапала ноготками мужскую шею. Инкубов в смущении и восторге одновременно выглядел невероятно трогательно — очевидно так, каким его никто и никогда не видел. Он мелко подрагивал, силясь скрыть своё волнение, но именно это придавало Марине уверенность в том, что выбор она сделала самый что ни на есть правильный.       — Вы мне уже давно нравитесь, Валентин Яковлевич… Валентин. Правда, — она едва касаясь огладила его напряжённую линию челюсти подушечками пальцев и приподнялась, чтобы мягко коснуться его губ. — И я хочу… я хочу всего того, что вы собираетесь со мной сделать.       Инкубов позорно всхлипнул, как неопытный мальчишка, едва сдержав ответное горячее признание, которое, как он боялся, могло испугать Марину, и не желая больше медлить, захватил в плен горячих губ затвердевший от возбуждения девичий сосок. Марина вскрикнула, выгнулась под ним, запуская свои тонкие пальчики в его волосы и больно сжимая и сама — своей собственной ладонью, будто неосознанно, направила его ниже. Валентин Яковлевич на это только довольно заурчал, словно кот, которого потрепали по загривку и вручили лакомый кусочек, тут же повиновался, жадно проводя носом от бархатного живота ниже, вдыхая кружащий голову запах.       Но стоило только ему властно раздвинуть её ноги, как Марина вдруг распахнула глаза и смущённо попыталась свести колени, неловко пискнув.       — Подождите… Я… Постойте, Валентин Яковлевич, я просто… Не знаю, что на меня нашло, но вы не обязаны…       И подавилась вскриком, задохнувшись тут же от ощущения властного требовательного языка у себя между ног. Она невольно выгнулась ему навстречу, смущаясь до ужаса, но тут же это смущение проглатывая вместе с протяжным грудным стоном, потому что губы эти — мягкие в той же степени, что и твёрдые, словно утягивая в поцелуй всё её пульсирующее естество, издали такой восхитительно пошлый и влажный звук, сопровождаемый мужским, совершенно не вязавшившимся с образом небольшого и аккуратного во всех смыслах Инкубова, рыком, что у Марины в глазах тут же потемнело, прежде чем разорваться мелкими вспышками звёзд.       Инкубов продолжал крепко удерживать её затрясшиеся в приступе острого удовольствия ноги, не отрываясь от неё ни на секунду, собирая языком всю влагу, с пульсацией выходящую наружу. Этот сладостный, неумолимый девичий стон так яростно впился в его сознание и горячей волной растёкся по телу, что он едва сдержался, чтобы позорно, как мальчишка пятнадцатилетний не кончить в штаны.       Он больно прикусил нижнюю губу, тяжело дыша, и приподнявшись, взглянул на Марину: она ошарашенно смотрела в потолок, всё ещё мелко подрагивая, и словно рыба, выброшенная на берег, жадно ловила воздух приоткрытым ртом.       — Вы в порядке, моя дорогая? — ласково спросил Инкубов, поднимаясь к ней и невесомо целуя её в пылающую щеку. — Мы можем пока остановиться на этом, если вы…       — Нет! — Марина так яростно дёрнула головой, что едва не сломала своим лбом нос инкуба. — Я хочу! Давайте… давайте продолжим. Пожалуйста.       И Инкубов, жмурясь от того как мягкие губы мелкими поцелуями осыпают его лоснящийся подбородок, шею, как подрагивающие руки теснее притягивают его к себе, отчаянно застонав, сначала стянул с себя через голову наполовину расстёгнутую рубашку с галстуком, а затем, утянув любопытную Марину, которая приподнялась на локтях, чтобы посмотреть как он расстёгивает ремень, в поцелуй, скинул с себя штаны вместе с нижним бельём.       Девушка, ощутив на себе жар его возбуждения, абсолютно бескомпромиссно коснувшийся её живота, ахнула в мужские губы и поёрзала нетерпеливо, желая как можно быстрее ощутить его в себе.       — Не торопитесь, Мариночка, — трогательно улыбнувшись, прошептал Инкубов. — Мы всё сделаем правильно. Мы…       Он подавился стоном, почувствовав как его возбуждение упёрлось во влажные складки и зажмурился, слегка запрокидывая голову и жадно ловя воздух ртом. Для него это всё — взаимное и желанное — тоже было впервые.       Он толкнулся, не входя, но будто имитируя фрикции, и со стоном впился в приоткрытые губы напротив, продолжая скользить, словно нерешительный подросток между девичьих ног.       Вся эта робкая неуверенность распаляла обоих ещё больше и Марина наконец выгнувшись под нужным углом, сама вынудила его толкнуться внутрь.       Они оба вскрикнули, замерев на мгновение и глядя друг на друга такими пылающими глазами, что все страхи и сомнения тут же улетучились.       И слившись наконец в жарком, голодном поцелуе, не сдерживая больше ни стонов, ни вскриков, двинулись в таком правильном и ровном ритме, что казалось, будто всю жизнь искали друг друга и теперь, отыскав, больше никогда и ни за что не расстанутся.       — Я люблю вас, — прошептал Инкубов, не думая больше ни о том, что признание это звучит глупо и нелепо в этих обстоятельствах, ни о том, что Марина, так потрясающе впивающаяся ноготками в его влажную спину, может его испугаться. Потому что звучало оно из его уст за все тридцать пять лет его жизни впервые искренне, по-настоящему.       Марина, едва сдерживаясь чтоб не закрыть глаза от подступающего удовольствия на грани с болью, смотрела на него, как на самое важное и ценное в своей жизни и не верила, что этот восхитительно нежный, необъяснимый в своей сути, мужчина, в самом деле может её любить. Не верила, но очень хотела, чтоб это было правдой.       Вместо ответа она только притянула его за голову к себе, выгибаясь, умоляюще выстанывая его имя в его губы и чувствуя, как яростнее и глубже он, рвано задышав, припечатал её к постели, протяжно закричала от накатившего вмиг острого и горячего удовольствия.       Инкубов, толкнувшись последний раз, чувствуя, как дрожит девушка под ним и пульсирует вокруг внутри, зажмурился и жалобно застонал, впиваясь полупоцелуем-полуукусом в её шею и безвольной куклой падая в её мягкие успокаивающие объятия.