Морские обещания и неравные бои

Они лениво валялись, переплетясь конечностями, на скомканном санаторском белье, пахнущим дешевой синькой, когда за окном вдруг заголосило — резко, мерзко и почему-то голосом Володи Высоцкого: «Общеукрепляющая, Утром отрезвляющая, Если жив пока еще — гимна-сти-ка!» — Они идиоты, с утра пораньше динамики включать?! — зашипела Кира и спрятала голову под хихиканье мужа меж двумя подушками. — А что ты хотела? — наигранно расстроился Киврин, — это санаторий, здесь каждое утро ЛФК! А его без музыкального сопровождения не бывает! — А почему я раньше его не слышала? — Кира высунулась из-под подушки и вдруг взвизгнула, потому что из-за стенки мощной вибрацией гаркнуло: — Потому что вы, черти, в это время уже на завтраке обычно, а не сношаетесь под ухом у честных людей всё целое гадское утро! Голос, несомненно, принадлежал самому Володе. И слышать его, буквально как в детском мультфильме про деревню Простоквашино, где голос мамы «и там, и тут передавали» было одновременно забавно и раздражающе. — Ты-то чего не на завтраке? — крикнул Киврин, чувствуя по тону, что сосед их тоже был далеко не в восторге от доносящихся с улицы песнопений. — Жену жду, — буркнул Володя, — она в ванне уже часа два. И столько же я слушаю, как вы оба там упражняетесь! Кстати, папашка твой, Ваня, сначала ко мне завалился, по ошибке! Что он тут вообще делает? С огромной такой бабищей… На тебя, Киранатольна, кстати, похожа очень! Кира, злобно зашипев, стукнула кулаком в стену, и Киврин едва успел поймать её пальчики, так как удар грозил повториться. Высоцкий, на удивление, отреагировал на это флегматично. — Вот и Светочка также… Орёт, дерется все утро… Долбилась, долбилась в эту стенку, а потом пошла перья чистить… Кира замерла, вновь занеся над стеной руку. — Перья? Какие перья? — А я не рассказывал? — удивился за стенкой Володя, — у Светы девичья фамилия Гамаюн!  У Киры челюсть так и отвисла, заставив вновь раздвоившийся язык нервно заелозить меж клыками. — Ты женат на правнучке Гамаюн?! Да ты же… Ты отчаянный! — С чего бы? — удивился Высоцкий, и, судя по выражению лица Киврина, придвигавшегося к Кире вплотную и надевавшего на нос себе очки, вопрос интересовал не только его. — Ну как же… — Кира подавилась вздохом, на ходу ища слова, которые были бы понятны далекому от мира органической древней магии Высоцкому, — Гамаюн это один из самых старых и сильных колдовских родов. В старину птицы-Гамаюн следовали за царственными особами, определяя своим полетом вектор их правления. И влюбиться Гамаюн может только в великого человека — не из корыстных целей, а потому что по иному её сердце не работает. А не великого, если встретит, она на смерть посылает — на лютую и мучительную. Если тебя любит наследница этого рода, Володя, то…. — Что «то»?! — зашептала пораженный Высоцкий. — То я готова простить тебе то, что ты написал эту ужасную песню, которая теперь мешает мне спокойно отдыхать! — нервно усмехнулась Кира, вскакивая с постели и утягивая мужа за собой, — а Свете скажи, что от зуда из-за морского воздуха помогает крем с облепихой. Я им мажу свою чешую! Для перьев тоже, наверное, подойти должно… — Зоопарк хренов, — плюнул себе беззлобно под нос Володя и, слыша, как отошедшие от стены Кира с Кивриным о чем-то своём заспорили, забыв о них, поплелся в ванну. Стоило и свою невозможную ведьму вытащить наконец к завтраку.  *** Едва спустившись в столовую, Иван и Кира едва удержались, чтобы не спрятаться за колонну — зрелище открывалось прелюбопытнейшее: Давеча истошно оравший и зеленевший от злобы Степан Киврин, что-то воркуя себе под нос, был занят тем, что нарезал на тарелке из санаторского сервиза глазированный сырок. Образовавшиеся кусочки сладкой массы он зачем-то клал на заранее порезанный банан и с видом исследователя, приручающего дикую кошку, передавал получившееся сомнительное лакомство Вальпурге Серафимовне, сидевшей в непозволительной от него близости. Идиллия этих двух очень взрослых, седеющих уже колдунов была такой умилительной, что, когда, при приближении Киры с Иваном, Степан в миг переменился в лице и стал смотреть на Вальпургу так, будто видел её впервые в жизни, это показное равнодушие не могло не вызвать смеха. — Я тебе зубы выгрызу, сопляк, если еще раз посмеешь на отца ухмыльнуться! — пригрозил Киврин-старший, глядя на сына, но Вальпурга под столом ощутимо придавила его ногу своей, на пять размеров больше, и гневный монолог затих, не начавшись. — Вальпурга Серафимовна, раз уж вы так удачно здесь, у нас есть к вам профессиональный вопрос, — обратился к ней Иван, очаровательнейше улыбаясь, как и полагается примерному зятю, — вы по роду своего занятия никогда не встречались в документах с аномалиями, влияющими на… кхм… спокойствие репродуктивной системы? Вы же по службе постоянно атипичные случаи либо свидетельствуете, либо сами курируете! Вальпурга посмотрела на него взглядом, каким обычно сопровождают таракана до тапка, нависшего над ним. — В каком смысле «спокойствие репродуктивной системы», Иван? Что вы такое здесь откопали? Утром видела в саду первого Кириного подопытного, он сказал, вы тут занимаетесь каким-то природным явлением… — «Подопытного»? — не понял Киврин. — Это мама так любезно Морошкина зовёт, — фыркнула Кира, краснея. Киврин-старший же, отчего-то неотрывно пялившийся на Киру, едва та закатала рукава своей рубашки, вдруг бесцеремонно схватил невестку за локоть. — Вы что делаете?! — зашипела она, когда Степан, игнорируя и возмущения Киры, и явное раздражение Вальпурги, втянул воздух рядом с ссадиной, оставшейся на Кириной руке. — Горное колдовство, — буркнул он, отпуская брезгливо женский локоть, — было у нас такое однажды, когда мой отец, Ванькин дед, с Золотым змеем воевал. Кира вздрогнула. Воспоминания двухлетней давности, когда они с Иваном, приехав на время отсутствия Степана погостить в его дом в деревне, вынуждены были лицом к лицу столкнуться с тем самым Золотым змеем, на старости лет решившим покуражиться и своровать себе земную невесту, все еще неприятно путали ее сознание. — Почему горное? — спросил Иван. — Да потому что вылезает из горной породы какая-то дрянь по типу змея и околдовывает всё, что под руку попадется, любовным припадком. У нас в деревне эта зараза, пардон, дамы, ебливкой зовется… После нее все только спустя неделю в себя приходят, причем, в чужих хатах и с чужими бабами!… ой! Вальпургина нога под столом активно прибавляла себе тяжести. Кира, покрасневшая от грубости, всё-таки вновь обратилась к свекру: — Степан Иванович, а как вы с ним справлялись? Со змеем и с этой… заразой?! — Да никак, — фыркнул он, выдергивая наконец ногу из-под тисков своей огромной любовницы, — змея изловить невозможно. Это что-то навроде инкуба, только древнее. Облик может принять чей угодно! Потому бабы так охотно на его колдовство ведутся, он их мужьями прикидывается! Да и не только, в общем-то, бабы… Этот гаденыш, если вылезает из камней, за собой след оставляет. Навроде ящерицы, у которой шкура мускусная. И всякий, кто этот запах вдохнет, будет под чарами. Места себе не найдет, пока с кем-то не пое… Он крякнул — нога Вальпурги, очевидно, опять со всей мочи впаялась в его ступню. Иван тяжело вздохнул. — Я именно это и хотел тебе рассказать, — обратился он к Кире, — там, в скале… Там есть что-то вроде лаза. Пробитого изнутри, Кира! Шемаханская так и замерла, приоткрыв рот. Удлинившиеся клыки опасно сверкнули. — Инкубов!!! — воскликнула она, отчего на их столик обернулось несколько отдыхающих, — Это магия, о которой вы говорите… Это же абсолютно то же самое, что проделывает Инкубов! Это не просто магия, похожая на его, это его магия, только в десять раз сильнее!  — И что это значит? — не успевал за её мыслью Киврин. — Я пока не знаю, — Кира резко встала из-за стола, — но нужно поговорить с ним лично. Он явно что-то знает, ну, или по крайней мере догадывается. Но почему-то нам не говорит! Кире, естественно, было невдомек, что не договаривал Инкубов о происхождении колдовства совершенно не по злому умыслу.  А лишь потому, что сам он в каком-то смысле был под чарами. Простыми, человеческими.  «Влюбленностью» называемыми. И в то время, как Кира с Иваном Степановичем, ругаясь и споря, искали его по всему санаторию до самых сумерек, он, вооружившись веслами, мерно греб в до тошноты романтичной голубенькой лодочке по бухте, то и дело замедляя ход, чтобы та, кому принадлежал роскошных трехметровый хвост, не отставала от него надолго в волнах. — Я вам так благодарна! — прострекотала Марина своим мягким, полудельфильим шепотом, взявшись для передышки за бортик лодки, — мне так хотелось плавать, а вы… вы так вовремя составили мне компанию! Так мило с вашей стороны! — Ну что вы, — улыбнулся Инкубов, останавливая вёсла и наклоняясь к чудному морскому существу, — это я вас должен поблагодарить, что вы проводите со мной время! И даете рассмотреть ваш роскошный природный образ… Вы невероятно красивы, Марина, я говорил вам? — Да, три раза за сегодня, — смущено рассмеялась русалка, приподнимаясь над бортиком и глядя теперь инкубу прямо в глаза, — все еще не могу привыкнуть, что вы не боитесь меня… — Я не могу вас бояться, — Инкубов вдруг, сам себе удивляясь, протянул ладонь и коснулся кончиками пальцев покрытой чешуей щеки оторопевшей от его смелости девушки, — нельзя бояться того, кого так хочешь поцеловать… Сказал — и только потом понял, что сморозил. И Инкубов уже хотел было, отпрянув, начать отнекиваться, извиняться, умолять, только бы сама Марина не испугалась его, не уплыла и не посчитала его похотливым мерзавцем, но тут произошло чудо: Роскошная русалка, судорожно всхлипнув, будто захлебнулась в своей природной среде, округлила свои непропорционально большие глаза и вдруг, медленно поднявшись над бортом еще выше, очень осторожно — чтобы острыми зубами не задеть — сама поцеловала его. Несмело, испуганно, будто впервые в жизни касалась мужчины. Инкубов задрожал, едва не рухнув в воду.  Все мысли, обычно складывавшиеся у него во время поцелуя в четкий алгоритм, будто выветрились из головы, оставляя только одно, пульсирующее блаженством, слово: «Марина» Осторожно углубив поцелуй, Инкубов потянул свою невероятную «добычу» из воды, мягко подхватив под лопатками, и с удовлетворением отметил, что та медленно обращалась человеком: губы теплели, руки уменьшались, чешуя, царапавшая щеки, исчезала с её лица. И она отвечала ему — несмело, робко, но до того нежно, что поджимались кончики пальцев.  Целовать Марину было лучше, чем владеть магией любви, лучше, чем уметь обольщать всех женщин мира. Целовать единственную девушку, в которую он был впервые в жизни искренне влюблен, было чем-то, что не укладывалось в его картину восприятия, а потому разбивало её, заставляя переосмыслить заново и этот поцелуй, и вечер, и всю его никчемную жизнь. Он оторвался от нее на секунду и вдруг понял, что она дрожит. — Вы… — Инкубов так и не посмел сменить вежливого тона, — Вы замерзли, моя дорогая? Марина сидела у него на коленях — абсолютно голая, красная, как рак, не то от возбуждения, ни то от смущения, и так тяжело дышала, что, казалось, готова была в помощь к легким вскрыть себе спрятанные в человеческом обличие жабры. — Нет… — шепнула она, пряча глаза, — я просто…. Я не знаю, что делать дальше… Инкубов сперва не понял, что она имела в виду, а затем заметил, как робко девушка прикрывала ладонями свою часто вздымающуюся грудь, и медленно, ошарашенное моргнул. — А у вас… Вы… Вы никогда не… — Никогда… — Марина закусила губу. Инкубов чувствовал, как кровь застучала в висках с силой атомного взрыва. Сама по себе возможность обладания этой русалкой казалась ему священной, а уж если до него она никому и никогда не позволяла себя касаться, то он, очевидно, был в большом долгу у Бога (или кто там отвечал за напутствие магическим существам на этой земле?) А потому он, прикусив себя за щеку, чтобы сбить накатившее возбуждение, властно, но успокаивающе погладил дрожащие девичьи плечики.  — Тогда не здесь… Давайте… Давайте позже… Марина вдруг задрожала сильнее. — Я вам больше не нравлюсь, да? Инкубова как обухом по голове ударило. — Почему вы так решили?! Он попытался отстранить русалку от себя, чтобы взглянуть ей в глаза, но она вся съежилась, пряча лицо у него на плече. — Меня всегда дразнили… За то, что я… за то, что я неопытная… Это так постыдно, простите меня… Я уже такая старая по русалочьим меркам, мне уже давно пора… Вот и вы сейчас, скажете, что не время, а потом просто больше не заговорите со мной, я знаю… Простите, что я все испортила, но я просто…  — Марина, — как мог спокойно проговорил Инкубов, вплетая пальцы в мокрые девичьи волосы, — Вы ничего не испортили, наоборот… Вы даже не представляете, какое сокровище вы мне готовы подарить… Какие же глупцы те, кто смеялся над вами! Поверьте мне, я ведь инкуб, я знаю, какую ценность хранят… невинные девушки. И как повезет тому, кому они ее подарят! Марина, еще больше смутившись, съежилась в его руках в калачик. — Вы не считаете меня глупой? — Я вас считаю совершенством, — абсолютно серьезно сказал Инкубов, — а совершенство не должно постигать науку любви на дне грязной лодки! Нет, конечно, позже, если вы войдете во вкус, можете опробовать и этот плацдарм, но для начала… Для начала это не годится! Бог видит, как бы я хотел вас прямо сейчас повалить на эти доски и научить всему, но это будет совершенно неправильно! Нет, Мариночка, если вы уверены, что я вам нужен, что вы готовы и хотите… хотите быть именно со мной в первый раз, то мы всё сделаем, как полагается!  Марина издала какой-то потрясающий в своей частотности дельфиний писк — очевидно, уровень её смущения дошел до крайности. Это было очень странно — тесно жаться друг к другу, обсуждать самые интимные на свете вещи, но так ни разу и не взглянуть друг на друга. — А как полагается? — пропищала Марина. Инкубов погладил её начинавшей дрожать рукой по плечам. — Спокойно и красиво. В тишине, на мягкой постели. Медленно. — Звучит… заманчиво. Инкубов почти пальцами ощущал, как безудержно краснела от смущения девушка в его руках. — Тогда дайте мне немного времени подготовиться? Марина вздохнула. — Сколько? Неделю? Может, больше? Инкубов нервно рассмеялся. — Да ну что вы! Мне хватит пары часов! Сегодня ночью, перед отбоем… Вы меня дождетесь? Марина вдруг, задрожав в его руках крупной дрожью, откинулась назад и, вновь обратившись русалкой, спряталась в воде за бортом лодки. — Вы точно не передумаете? Вы… не смеетесь надо мной? И снова вздохнула, потому что Инкубов, изловчившись, поймал её за шею и, приподняв над водой, ласково поцеловал в губы, игнорируя то, как острые русалочки зубы до крови полоснули его по десне. — Я ни в чем не был так уверен в своей жизни, как в том, что я мечтаю о вас, Мариночка! И не только… Не только так, как вы подумали, слышите? Вы мне дороги! Очень дороги! Вы мне верите?! Русалка покраснела даже под своей плотной чешуей.  — Верю, Валентин Яковлевич, — прошептала она, — только можно я… Я поплыву?… А то я со стыда сейчас сгорю…. Инкубов улыбнулся. — Но я буду вас ждать. Сегодня. В одиннадцать. Вы придете? Трехметрвый хвост нервно поднял в воздух скоп брызг. — Приду! И его смущенная обладательница скрылась, мерцая в лунном свете, под толщей соленой воды. *** Кира, окончательно изведя себя поисками, позволила и себе, и Киврину выдохнуть лишь тогда, когда над полуостровом уже поднялся удушливый, полный стрекотания цикад вечер, а все народонаселение санатория потянулось к летнему театру, на пространстве перед которым руководство каждый вечер устраивало нечто, напоминающее дискотеку. На этой-то дискотеке Киврина, только-только успевшего дух перевести, схватила за руку Варвара Горыныч. — Варенька, мне кажется, мы с вами вчера навальсировались лет на десять вперед, — попытался отшутиться Киврин, с мольбой глядя на жену, но Варвара, очевидно, с высоты своего роста его просто не услышавшая, уже тащила его на середину танцпола. Из динамика как раз потянулся медленный, слезовышибательный «Айсберг» певицы Пугачевой. — Выбор нелогичный, — гаркнуло у Киры над ухом голосом Горыныча. Та скривилась. — Ты про то, что твоя дочь вцепилась в моего мужа, или про то, что в такую жутко жаркую ночь нас вынуждают про холодный океан песню слушать? Пошутила, взглянула на Горыныча, ожидая реакции и вдруг замерла: Взгляд его — змеиный, не мигающий, — был будто одурманенный.  — Ты такая красивая, когда язвишь, — выдохнул он, потянув Киру, но не к танцполу, а куда-то к близлежащим кустам. — Ты что удумал?! — рявкнула Кира, попыталась вырваться, но не рассчитала, что Горыныч, в отличие от большинства мужчин, был сильнее её. — Чего ты ломаешься? — хищно улыбнулся колдун, — Какая тебе разница, с кем спать сейчас? Я знаю, ты зачарована. А мелкий этот клоп твой занят, им моя Варька развлекается!  — Пусти, — рыкнула Кира, обнажая клыки, — пусти, а то закричу! — Кричи, правильно,— Горыныч до боли сжал её локоть, — мне так больше нравится! Люблю, когда сопротивляются!  Кира попыталась было снова рвануть руку, но вдруг всмотрелась в пятерню, которая держала её, и обомлела: на бледной коже красивой мужской ладони тянулась царапина странного, неестественно розового цвета. Царапина эта пульсировала — прямо как её собственная. — Да ты под чарами! — взвизгнула Кира, пытаясь перекричать музыку, —Никифор, прийди в себя! Слышишь? Ты пожалеешь! — И не подумаю, — оскалился одурманенный колдун, — да хватит верещать, тебе понравится! Тебе всегда нравилось!  И вдруг, будто Кира ничего не весила, закинул её себе на плечо. — Пусти, гад!!! — закричала уже в голос Кира, пытаясь ударить Горычыа заклинанием, но тот ловко, даже будучи околдованным, отбивал их. Недаром все же был ректором магической академии. Сопротивляться тому, как здоровенные по сравнению с её руки пытались стащить с нее платье прямо на ходу, было почти невозможно, а потому Кира, услышав, как затрещал подол, отрываясь от лифа, почти смирилась со своей участью. — Я люблю своего мужа, — прошептала она, уворачиваясь от поцелуев уже наваливавшегося на нее сверху тяжеленного мужчины, и зажмурилась, лишь надеясь на то, что немолодой Горыныч просто вскоре устанет с ней возиться, но вдруг колдун, резко отпрянув от нее, заревел от боли. — Ах ты маленький…. — гаркнул он и не договорил: худенький кулак заместителя Шемаханской по науке, изловчившись, прилетел сидевшему на земле ректору магической академии прямо в нос. — Ванечка, осторожно! — воскликнула Кира, пытаясь подобрать порванное платье, но Киврин не успел отстраниться: увесистый ответный удар пришелся ему прямо поверх очков, заставив щуплую фигуру отлететь назад на пару метров. Это было последней каплей. — Не смей его трогать! — закричала Кира, кидаясь на Горыныча, и, то ли праведный гнев за мужа придал ей сил, то ли Горыныч опешил от такой ярости, да только удар, который обрушила Кира на бывшего любовника, заставил того глупо крякнуть, фыркнуть и рухнуть на землю, потеряв сознание. — Что тут у вас происходит?! — раздалось со стороны, и Кира краем глаза заметила бежавшего к ним Морошкина. — Этот идиот оцарапался в аномалии и потащил меня в кусты, — выплюнула Кира, сама уже протянув руки к полулежащему на земле и держащемуся за лицо несчастному Киврину. Вид у того был впечатляющий: очки разбились, осыпав ворот его рубашки окровавленными осколками, а под правым глазом наливался сочный, бескомпромиссный фингал. — Ты что, идиот, на него с кулаками лезть?! — воскликнул Морошкин, ткнув потерявшего сознание Горыныча мыском туфли, — Он же тебя своей лапищей убить мог, червя эдакого! — Он лез к моей женщине, — буркнул Киврин, отплевываясь от крови, — если бы он не вырубился, я бы продолжил! — Да уж, странно, что он вырубился, а не ты, — Морошкин взглянул на крошечного, пышущего злобой мужчину со странной смесью издевки и уважения, — ладно, Кира, уводи его, я покараулю Горыныча. Отведу в медчасть, если что. Нужно же зафиксировать эту его царапину. Где она, кстати? — На руке, — шикнула Кира, помогая Киврину подняться, — позволь не буду показывать, где именно! Я не очень заметила, когда этот гад стягивал с меня платье! Киврин в её руках был неловким, спотыкающимся и будто ватным, но, едва они добрались до номера, он вдруг, вырвавшись, усадил её на край постели, опускаясь рядом. — Он ничего тебе не сделал? — серьезно спросил он, осматривая порванное платье. Кира судорожно вздохнула. Этот отчаянный мужчина, побитый в самом неравном бою из всех, даже теперь думал лишь о том, чтобы она не пострадала. — Не переживай, — она убрала с его лба слипшиеся от пота пряди волос, — мне досталось меньше, чем тебе. Сильно болит? — Терпимо, — выдохнул Киврин, поддаваясь с болезненным стоном под осторожные прикосновения к своему лицу, и вдруг, без предупреждения, подался вперед и повалил Киру на узкую постель. — Ты чего?! — неверяще уставилась на него ведьма. — Когда я подошел, его мерзкие лапищи трогали тебя повсюду, — зашипел Киврин, опасно сверкнув глазами, и вдруг одним махом скинул с себя и рубашку, и брюки, припечатывая охнувшую Киру к постели всем своим весом, — я хочу это с тебя стереть… Немедленно! Кира и сказать-то ничего не успела — горячий влажный рот, все еще красный от крови, вжался в её в полуукусе-полупоцелуе, и она застонала, почувствовав, как требовательные руки окончательно порвали на ней платье. — Собственник проклятый, — шикнула она, впрочем, не очень убедительно. Если Киврин мог позволить себе, так разгорячившись, крепко удерживать разведенными её ноги, сжимать её в объятиях, прикусывать кожу над ключицами и рычать в ухо такие невыносимые пошлости, что спина сама собой выгибалась, чтобы быстрее прильнуть к нему, значит, не такими уж страшными были травмы, которые Горыныч ему нанес. — Ты только моя, — зашипел Киврин ей в шею, смазано целуя и ловя губами ее стон от особенно глубокого, размашистого толчка, — слышишь? Ты моя! Моя жена!… моё сокровище!… — Я знаю, — выдохнула Кира, впившись ногтями в его спину, полностью раскрываясь и чувствуя, как теряет контроль над всем: над своим телом, над движением, над мыслями, над всей своей жизнью. Остались только руки, властно впившиеся в её бедра, язык, выводивший на шее неведомые очертания, и ритмичные, страстные движения, грубые в той же степени, что и бесконечно бережные.  — Знаешь что я сказала ему? — шепнула она в губы Киврину, чувствуя, как дрожит и утягивает его в удовольствие следом за собой, — что я люблю тебя! — Повтори! — рыкнул он, ускоряясь.  — Я люблю тебя! Яркая вспышка, отразившаяся в их взаимном стоне, казалось, была оглушающей — Кира слышала свой протяжный, умоляющий крик будто со стороны, невыносимо сладостный, такой отчаянный, будто внутри нее взорвалась вселенная. Она очнулась, лишь почувствовав, как бережные руки прижимают её к теплой, часто-часто вздымающейся груди. — Прости, не хотел быть резким, — смущенно прошептал Киврин, тяжело дыша, — я просто… Я так за тебя…. — Т-с-с-с, — Кира устало прикоснулась пальцами к его губам, —я просто рада, что тебе лучше. Если бы все последствия ударов можно было лечить подобным методом, представляю, как бы плакала доказательная медицина. Киврин лишь усмехнулся и поцеловал её в затылок.  И удары, и Горыныч, и прочие мелочи казались чем-то, что явно могло подождать до утра.